Клятва маркизы де Вальмон. Пятая книга цикла «Завещание Великого Магистра»

Элеонора часто ловила себя на мысли, что никогда не видела бабушку растерянной. В самые тяжелые годы, когда несколько подряд неурожайных сезонов поставили многие окрестные поместья на грань разорения, Луиза сохраняла удивительное самообладание. Когда во время сильного пожара загорелись хозяйственные постройки, именно она первой организовала спасение людей и имущества. Даже болезнь, постепенно отнимавшая у нее силы, не изменила этой удивительной способности принимать решения без суеты и лишних слов. Поэтому молодая маркиза не могла поверить, что столь необычное завещание стало следствием случайного порыва. За каждым его пунктом наверняка скрывался тщательно продуманный замысел.

Тем временем нотариус продолжил чтение.

— «Сумма, находящаяся на хранении в банкирском доме „Бержере и сыновья“, распределяется следующим образом…»

Несколько родственников заметно оживились.

Речь впервые зашла о денежных вкладах, и именно они многим казались наиболее желанной частью наследства. Однако уже через несколько минут лица слушателей вновь изменились.

Значительная часть капитала предназначалась для восстановления госпиталя Святого Луки, пострадавшего после недавнего пожара. Немалые средства выделялись монастырю Святого Михаила на содержание приюта для сирот, а также на устройство школы, которую Луиза мечтала открыть в соседней деревне. Остальные суммы распределялись между несколькими дальними родственниками, оказавшимися в затруднительном материальном положении, причем размеры этих выплат были рассчитаны с поразительной точностью, словно покойная заранее изучила обстоятельства жизни каждого из них.

Барон де Ларош все труднее скрывал свое раздражение. Он сидел неподвижно, однако Элеонора заметила, как побелели костяшки его пальцев, крепко сжимавших набалдашник трости. Наконец барон не выдержал и, дождавшись, когда нотариус закончит очередной раздел, заговорил с подчеркнутой вежливостью:

— Прошу простить меня, господин Бержье, если мой вопрос покажется неуместным, однако я не могу избавиться от впечатления, что госпожа маркиза при составлении завещания руководствовалась скорее чувствами, чем интересами семьи. Разве не естественно было бы сохранить большую часть состояния в пределах ближайшей линии рода?

Нотариус спокойно посмотрел на собеседника.

— Насколько мне известно, именно этот вопрос я однажды задал и самой госпоже маркизе.

По залу пробежал едва заметный шепот.

Барон удивленно поднял брови.

— Позвольте спросить, что она ответила?

Бержье на мгновение задумался, словно заново услышал слова Луизы.

— Она сказала: «Семья существует не для того, чтобы умножать богатство. Богатство существует лишь до тех пор, пока помогает сохранить семью. Когда люди начинают путать одно с другим, они неизбежно теряют и то, и другое».

В комнате стало необычайно тихо.

Даже виконт Морье не нашелся с возражением.

Первой нарушила молчание графиня де Сен-Реми.

— Это очень похоже на Луизу. Она умела выражать самые сложные мысли несколькими простыми словами.

Барон почтительно наклонил голову, однако по выражению его лица было видно, что подобная философия нисколько его не убеждает.

— Возможно, мадам. И все же нельзя отрицать, что владения требуют хозяина. Земли не могут существовать сами по себе.

— Именно поэтому они и распределены между теми, кто способен ими заниматься, — неожиданно произнес аббат Огюстен.

Барон повернулся к настоятелю.

— Вы хотите сказать, что госпожа маркиза заранее оценивала хозяйственные способности каждого наследника?

— Именно это она и делала всю жизнь.

Ответ прозвучал ровно, без тени упрека, но в нем чувствовалась такая уверенность, что спорить дальше было бессмысленно.

Виконт Морье, до сих пор внимательно наблюдавший за разговором, решил перевести его в другое русло.

— Допустим, с землями все более или менее понятно, — сказал он. — Однако остается главный вопрос. Кто будет распоряжаться самим замком?

Это был именно тот вопрос, который мысленно задавали себе почти все присутствующие.

Замок де Вальмон являлся не только самым ценным владением семьи, но и ее символом. Здесь хранилась библиотека, семейный архив, художественные коллекции, старинное оружие, многочисленные портреты предков и бесчисленные реликвии, накопленные несколькими столетиями. Кто станет хозяином этого дома, тот неизбежно окажется признанным главой рода.

Господин Бержье перевернул страницу.

Элеонора заметила, что движения нотариуса стали еще более неторопливыми. Создавалось впечатление, будто он сознательно дает присутствующим возможность подготовиться к следующим словам.

— Господа, — произнес он, — дальнейший раздел завещания касается именно родового замка.

Все разговоры мгновенно прекратились.

Барон выпрямился в кресле.

Виконт перестал постукивать пальцами по подлокотнику.

Даже слуги, стоявшие у дальней стены, словно невольно прислушались.

Нотариус развернул последний лист.

— «Замок де Вальмон, все принадлежащие ему строения, библиотека, архив, часовня, коллекции живописи, оружия, рукописей и предметов искусства остаются единым и неделимым достоянием рода де Вальмон. Они не могут быть проданы, разделены между наследниками или переданы посторонним лицам. Ответственность за сохранность замка возлагается на семейный совет, который обязан ежегодно собираться в этих стенах для решения вопросов, касающихся будущего рода».

В первые секунды никто не произнес ни слова.

Смысл услышанного оказался слишком неожиданным.

Замок не доставался никому.

Не было ни единственного наследника, ни нового владельца.

Все присутствующие понимали, что подобное решение исключает будущие споры, но одновременно лишает каждого возможности считать себя полноправным хозяином древнего поместья.

Барон медленно поднялся.

— Господин Бержье… — произнес он после долгой паузы. — Правильно ли я понял, что госпожа маркиза не назначила наследника замка?

Нотариус встретил его взгляд без тени смущения.

— Именно так.

— Но это беспрецедентное решение.

— Возможно.

— Тогда… кто же становится главным наследником?

Бержье молча опустил взгляд на последний раздел документа.

В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окнами ветер шевелит ветви старых каштанов.

Нотариус произнес:

— Ответ содержится в заключительной части завещания.

Именно эти слова стали началом события, которое спустя многие годы еще не раз будут вспоминать все, кому довелось присутствовать в тот осенний день в старом замке де Вальмон.

Слова нотариуса произвели на собравшихся впечатление столь сильное, что в течение нескольких мгновений никто не нарушал молчания. Каждый пытался осмыслить услышанное по-своему. Одни воспринимали решение Луизы де Вальмон как проявление необычной предусмотрительности, другие — как досадную ошибку, лишавшую семью возможности сосредоточить управление поместьем в одних руках. Однако никто не мог отрицать, что подобное завещание исключало возможность перехода древнего замка в единоличное владение одного из наследников.

Первым опомнился виконт Морье. Он поднялся с кресла и, пройдясь вдоль стола, остановился напротив нотариуса.

— Позвольте задать еще один вопрос, господин Бержье. Если замок не переходит в собственность конкретного наследника, кто будет принимать решения относительно его содержания? Дом такого размера невозможно сохранить одними благими пожеланиями.

Нотариус кивнул, словно ожидал именно этого вопроса.

— Госпожа маркиза предусмотрела и это. Семейный совет обязан ежегодно собираться в замке и принимать решения большинством голосов. Управление хозяйством поручается управляющему, которого совет утверждает сроком на пять лет. Ни один представитель рода не вправе распоряжаться замком единолично.

Барон де Ларош недовольно покачал головой.

— Простите мою откровенность, но подобный порядок неизбежно приведет к бесконечным спорам. Когда ответственность принадлежит всем, очень скоро оказывается, что она не принадлежит никому.

— Не думаю, что госпожа маркиза разделяла подобное мнение, — ответил Бержье.

— Возможно. Однако жизнь редко подтверждает столь благородные надежды.

Разговор грозил перерасти в спор, но вмешалась графиня де Сен-Реми.

— Господа, мне кажется, мы забываем, что обсуждаем волю женщины, которая более тридцати лет управляла этим поместьем и знала каждого из нас значительно лучше, чем мы сами знаем друг друга. Если она приняла именно такое решение, значит, у нее были на то основания.

Барон учтиво поклонился пожилой родственнице.

— Я нисколько не сомневаюсь в мудрости госпожи Луизы, мадам. Меня лишь удивляет, что она решила изменить порядок, которого придерживались поколения наших предков.

— Возможно, она как раз не хотела повторения их ошибок, — произнес аббат Огюстен.

Все взгляды обратились к настоятелю.

Он редко вмешивался в разговоры подобного рода, и потому его слова всегда звучали особенно весомо.

— Ошибок? — переспросил виконт.

— Разве история любой старой семьи не состоит из постоянной борьбы между долгом и честолюбием? — ответил аббат. — Иногда человеку кажется, что он защищает интересы рода, тогда как на самом деле защищает лишь собственные желания.

Барон слегка улыбнулся.

— Вы говорите как священник, святой отец.

— А вы — как землевладелец, господин барон. Думаю, каждому из нас естественно смотреть на мир со своей стороны.

В голосе настоятеля не было ни малейшей насмешки, и потому ответить на эту реплику было невозможно. Барон лишь слегка развел руками, показывая, что не намерен продолжать спор.

Тем временем господин Бержье вновь обратился к документу.

— Господа, позвольте закончить чтение. Осталась заключительная часть завещания.

Эти слова вновь заставили всех насторожиться.

Если замок никому не доставался, то должен был существовать человек, которому маркиза доверила исполнение своей последней личной воли. Большинство присутствующих уже начинало догадываться, что именно этот раздел и станет главным в сегодняшнем собрании.

Нотариус неторопливо расправил последний лист пергамента.

Элеонора заметила, что даже его невозмутимое лицо стало немного серьезнее. Казалось, он вновь переживал тот день, когда Луиза собственноручно подписала эти строки.

— «Последнее мое распоряжение касается не имущества, а наследия нашей семьи…»

В комнате стало так тихо, что за высокими окнами отчетливо послышался крик поздних журавлей, пролетавших над долиной.

— «Я прожила долгую жизнь и убедилась, что истинная ценность рода определяется не величиной его земель и не богатством его сокровищниц. Все это может быть приобретено, утрачено или возвращено вновь. Гораздо труднее сохранить память, честь и данное однажды слово. Именно они составляют настоящее наследие семьи де Вальмон».

Никто не шелохнулся.

Элеоноре показалось, что она вновь слышит голос бабушки. Эти слова были настолько похожи на нее, что документ словно перестал быть официальной бумагой и превратился в последнее обращение к людям, которых Луиза знала всю свою жизнь.

Нотариус продолжил:

— «Поэтому я не назначаю главой рода того, кто владеет наибольшим состоянием. Я доверяю продолжение нашего наследия тому, кто сумеет понять его смысл».

Барон вопросительно посмотрел на виконта.

Виконт ответил ему таким же недоумевающим взглядом.

Никто пока не понимал, к чему ведут эти слова.

Господин Бержье перевел дыхание и прочитал следующую строку:

— «Моей внучке Элеоноре де Вальмон…»

Все присутствующие почти одновременно повернули головы в сторону молодой маркизы.

Она почувствовала на себе десятки взглядов и невольно выпрямилась.

— «…я не оставляю ни земель, ни денежных капиталов, ни драгоценностей…»

По залу пробежал едва слышный шепот.

Барон нахмурился.

Виконт удивленно поднял брови.

Даже графиня де Сен-Реми посмотрела на Элеонору с искренним сочувствием.

Нотариус не изменил интонации.

— «…поскольку считаю, что все перечисленное не является главным наследством нашего рода».

Барон уже не скрывал своего недоумения.

— Господин Бержье… — произнес он.

Нотариус поднял руку, прося не перебивать.

— Позвольте закончить.

Он вновь опустил взгляд на документ.

— «Элеоноре де Вальмон я передаю старинный дубовый ларец, который хранится в моих покоях. Ларец должен быть передан ей сразу после оглашения настоящего завещания. Никто не вправе требовать открыть его в присутствии других лиц или интересоваться его содержимым. Это мое последнее желание».

Последние слова прозвучали неожиданно просто.

Наступила долгая тишина.

Несколько секунд никто не мог поверить, что именно этим заканчивается завещание.

Барон первым нарушил молчание.

— Простите… но это и есть все?

— Все, господин барон, — ответил нотариус.

— Единственная внучка госпожи маркизы получает… старый ларец?

— Именно так записано в документе.

Виконт Морье коротко рассмеялся, однако в этом смехе не было веселья.

— Должен признаться, такого завещания мне еще не доводилось слышать.

— Мне тоже, — неожиданно согласился нотариус.

Эта реплика заставила присутствующих удивленно посмотреть на него.

Бержье редко позволял себе выражать личное мнение, однако сейчас он словно счел необходимым объяснить собственное отношение к происходящему.

— За сорок с лишним лет службы мне пришлось составить множество наследственных актов, — сказал он. — Почти все они были похожи друг на друга. Люди делили земли, дома, деньги, коллекции, иногда спорили из-за серебряного сервиза или нескольких гектаров леса. Но госпожа Луиза с самого начала предупредила меня, что ее завещание должно стать не распределением имущества, а завершением дела всей ее жизни. Признаюсь, тогда я не вполне понял, что она имела в виду.

Он ненадолго замолчал.

— Теперь мне кажется, что начинаю понимать.

Элеонора внимательно посмотрела на старого нотариуса.

Ей показалось, что в этих словах прозвучало нечто большее, чем обычное уважение к памяти покойной.

Она перевела взгляд на аббата Огюстена.

Настоятель по-прежнему сидел неподвижно, словно именно такого окончания завещания и ожидал.

Именно в этот момент Элеонора впервые почувствовала, что старый дубовый ларец, ожидавший ее в покоях бабушки, может оказаться не просто семейной реликвией. Что бы ни находилось под его тяжелой крышкой, это было настолько важно для Луизы де Вальмон, что она предпочла доверить его внучке вместо всего богатства, накопленного несколькими поколениями предков.

И эта мысль тревожила ее гораздо сильнее, чем все разговоры о наследстве, которые она слышала в течение последних часов.

Родственники еще не успели подняться со своих мест, а в зале уже зазвучали приглушенные голоса. Внешняя сдержанность быстро уступала место недоумению и плохо скрываемому раздражению. Одни пытались понять логику покойной маркизы, другие искали в только что услышанном скрытый смысл, третьи были убеждены, что настоящее содержание завещания еще не раскрыто.

Барон де Ларош подошел к высокому окну, из которого открывался вид на осенний парк. Некоторое время он молча смотрел на аллею, по которой ветер гнал опавшие листья, затем повернулся к виконту Морье.

— Не припомню случая, чтобы наследство столь старинного рода завершалось подобным образом, — сказал он. — Если бы я не присутствовал при чтении документа лично, то счел бы этот рассказ чьей-то неудачной выдумкой.

Виконт пожал плечами.

— Меня удивляет вовсе не это. Луиза всегда отличалась независимым характером и вполне могла оставить деньги больницам или монастырям. Но поверить в то, что единственной внучке она завещала лишь старый ларец, я не могу.

Барон едва заметно усмехнулся.

— Значит, вы думаете так же, как и я.

— А вы полагаете иначе?

— Я полагаю, что старая маркиза никогда ничего не делала без причины. Если она предпочла ларец всем своим драгоценностям, значит, ценность его содержимого намного превосходит стоимость золота.

— Или она сумела убедить в этом нотариуса и настоятеля.

Барон бросил короткий взгляд в сторону господина Бержье и аббата Огюстена.

— Посмотрите на них. Они ведут себя так, словно знали о завещании заранее.

— Возможно, знали.

— Нет. Они знают нечто большее.

Виконт задумчиво провел рукой по подбородку.

— Если вы правы, мы очень скоро это выясним.

— Надеюсь, — ответил барон. — Потому что я не люблю загадок, когда они касаются моей семьи.

Тем временем Элеонора поднялась со своего места. За все время чтения завещания она не произнесла почти ни слова. Все происходящее казалось ей странным и нереальным. Она не испытывала разочарования из-за того, что не получила богатства, но ощущала растущее беспокойство. Последняя воля бабушки была слишком необычной, чтобы объяснить ее одной лишь прихотью.

Когда большинство родственников уже обсуждало услышанное, к ней подошел аббат Огюстен.

— Мадемуазель де Вальмон, — произнес он вполголоса, — если сегодняшний день не отнял у вас последних сил, прошу следовать за мной. Нам предстоит исполнить последнюю часть воли вашей бабушки.

Элеонора вопросительно посмотрела на него.

— Она касается ларца?

Настоятель слегка склонил голову.

— Именно.

— Его должны открыть сегодня?

Аббат выдержал короткую паузу.

— Сегодня он будет передан вам. Все остальное зависит от того, готовы ли вы услышать то, что ваша бабушка хотела рассказать вам спустя столько лет.

Ответ прозвучал так ровно, что Элеонора не сразу уловила его смысл. Однако по выражению лица настоятеля она поняла: речь идет вовсе не о семейной реликвии и не о забытых драгоценностях.

Она молча кивнула.

Вместе с аббатом и нотариусом они направились к выходу из зала.

Барон де Ларош проводил их долгим взглядом.

Лишь когда дверь за ними закрылась, он негромко произнес:

— Нет, господа… настоящее завещание только начинается.

Глава 2. Письмо Изабель

Покинув приемную залу, Элеонора впервые за весь день почувствовала, что может свободно вздохнуть. За тяжелыми дверями остались приглушенные голоса родственников, их недоуменные вопросы, сдержанные замечания и попытки разгадать смысл необычного завещания маркизы де Вальмон. Ей казалось, что вместе с этим шумом позади осталась и прежняя жизнь, в которой все происходившее можно было объяснить здравым смыслом. Теперь же каждый новый шаг словно уводил ее все дальше в неизвестность, где последние распоряжения бабушки начинали приобретать значение, далеко выходившее за рамки обычного наследственного дела.

Впереди размеренной походкой шел господин Бержье, прижимая к боку кожаную папку с нотариальными документами. Рядом с ним неторопливо двигался аббат Огюстен, и лишь Элеонора, следовавшая немного позади, время от времени задерживала взгляд на знакомых с детства портретах, висевших вдоль длинной галереи. Осеннее солнце уже клонилось к закату, и его мягкий золотистый свет проникал сквозь высокие окна, ложась на дубовые панели, старинные рамы и потемневшие от времени гобелены. Казалось, сам замок постепенно погружался в вечернее молчание, будто и он скорбел о своей последней хозяйке.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Это молчание не тяготило Элеонору — напротив, оно позволяло привести мысли в порядок. Однако вопросы, накопившиеся за время оглашения завещания, становились все настойчивее, и наконец она обратилась к нотариусу.

— Господин Бержье, позвольте спросить вас откровенно. Когда вы составляли завещание вместе с бабушкой, неужели вас не удивило ее решение оставить мне лишь этот старый ларец?

Старик замедлил шаг и, повернувшись к ней, ответил не сразу. Было видно, что он тщательно подбирает слова, словно и теперь чувствовал себя связанным данным когда-то обещанием.

— Удивило, госпожа маркиза, — произнес он наконец. — Более того, я счел своим долгом предупредить госпожу Луизу, что подобное распоряжение неизбежно вызовет недоумение среди родственников. За долгие годы службы мне приходилось составлять множество завещаний, но ни одно из них не было столь необычным.

— И что она ответила?

На лице нотариуса появилась чуть заметная улыбка — не веселая, а скорее исполненная уважения к памяти женщины, с которой его связывали долгие годы знакомства.

— Она сказала, что богатство может сделать человека состоятельным, земля — влиятельным, а титул — почитаемым, но все это не имеет значения, если однажды исчезнет память о том, ради чего существовал сам род. Затем она посмотрела на меня и добавила слова, смысл которых я по-настоящему начинаю понимать лишь сегодня: «Если я передам Элеоноре деньги, она станет богатой женщиной. Если передам ей замок — станет его хозяйкой. Но если передам то, что должна передать, она станет хранительницей нашего имени».

Элеонора невольно перевела взгляд на аббата.

— Вам тоже были известны эти слова?

— Да, — ровно ответил Огюстен. — В тот день госпожа Луиза попросила меня присутствовать при подписании завещания. Она хотела, чтобы рядом находился человек, который после ее смерти сумеет исполнить последнюю часть ее воли именно так, как она была задумана.

— Значит, вы оба знали гораздо больше, чем сказали сегодня.

Настоятель слегка улыбнулся.

— Мы знали лишь столько, сколько нам позволила знать сама маркиза. Остальное, как она говорила, должно было открыться только вам и только в тот момент, когда вы будете готовы это принять.

Разговор оборвался сам собой, поскольку они подошли к двери, ведущей в личные покои Луизы де Вальмон. В этом крыле замка царила почти монастырская тишина. Здесь редко бывали гости, а после смерти хозяйки слуги входили лишь для того, чтобы поддерживать порядок. Казалось, время остановилось в этих комнатах именно в тот день, когда погасла жизнь женщины, многие десятилетия остававшейся душой старинного дома.

Аббат бережно распахнул дверь, пропуская Элеонору вперед. Она переступила порог и сразу почувствовала знакомый аромат воска, старых книг и сухих трав, который неизменно сопровождал бабушку. Все здесь оставалось на своих местах: кресло возле окна, раскрытый молитвенник, серебряный подсвечник на письменном столе, небольшие песочные часы и аккуратно сложенные письма. Лишь отсутствие хозяйки делало эту комнату необыкновенно пустой.

Посреди письменного стола стоял дубовый ларец.

Он был меньше, чем представляла себе Элеонора, однако производил впечатление вещи необыкновенно древней. Потемневшее дерево покрывала тонкая резьба, местами почти стертая временем, а серебряные накладки сохраняли следы искусной работы мастера, жившего, вероятно, несколько столетий назад. В центре крышки виднелась восковая печать с гербом де Вальмон, оставленная, по всей видимости, самой Луизой незадолго до смерти.

Господин Бержье подошел к столу и, соблюдая всю торжественность нотариального обряда, достал последний документ.

— Госпожа Элеонора, настоящим я подтверждаю исполнение последнего распоряжения маркизы Луизы де Вальмон и официально передаю вам этот ларец, принадлежавший ей на законном основании.

После того как необходимые формальности были завершены и Элеонора поставила подпись, нотариус неторопливо подвинул ларец к ней. Молодая женщина провела рукой по шероховатой крышке, словно пытаясь почувствовать тепло рук бабушки, касавшихся этого дерева еще совсем недавно. Затем она тихо приподняла крышку, однако та даже не шелохнулась. Лишь теперь Элеонора заметила массивный бронзовый замок, скрытый под узорной накладкой.