Пчеловод. Проводник душ

— Андрей? — прошептал он.

Свет дрогнул, будто в ответ.

— Ты здесь?

Свет стал чуть ярче, потом погас.

Дима выдохнул.

— Он рядом.

— Знаю, — сказала Ирина. — Я чувствую.

Старый проводник

Андрей познакомился с ним в пространстве между мирами. Старик, сутулый, с длинной седой бородой, сидел на невидимой скамейке и курил трубку — дым был прозрачным, как и он сам.

— Присаживайся, — сказал он, когда Андрей подошёл. — Я здесь уже… не помню сколько. Ты новенький?

— Да. Андрей.

— А я Кузьма. Проводник с той войны. Ещё Первой мировой.

Андрей удивился.

— Вы так долго?

— Долго. Но мне не жалко. Работа хорошая, души разные. Интересно.

— А вы не хотите… ну, перейти?

— Перейти? — Кузьма усмехнулся. — Я уже перешёл. Я здесь. Это и есть моё «там». Я нужен здесь.

— А как вы узнали, что стали проводником?

— Так же, как ты. Пришёл, увидел, понял. И остался.

Он затянулся трубкой, выпустил прозрачное кольцо.

— Ты, главное, не торопись. Души чувствуют спешку, боятся её. С каждым нужно побыть, поговорить, пожалеть. Иногда день, иногда год. Но торопиться нельзя.

— А если их много? Если очередь?

— Очередь? — Кузьма покачал головой. — Нет здесь очередей. Каждая душа ждёт столько, сколько нужно. И проводник приходит ровно тогда, когда она готова. Не раньше, не позже.

— Я думал, мы должны успевать.

— Успевать — не значит торопиться. Успевать — значит быть вовремя.

Андрей задумался. Он вспомнил самоубийцу на путях — тот был готов, когда заплакал. Не раньше.

— Спасибо, Кузьма.

— Не за что. Живи, — старик усмехнулся своей шутке. — Ну, или что там у нас.

Он исчез, оставив после себя запах табака — настоящего, земного, живого.

* * *

Пространство между мирами. Дни и ночи слились.

Андрей научился различать зов. Он приходил не звуком, а ощущением — щемящим, тянущим, как тоска по дому. Иногда зов был громким, не терпящим отлагательств, иногда — тихим, почти неслышным, будто душа стеснялась просить о помощи.

Сегодня зов был тихим. Очень тихим.

Андрей двинулся на него и оказался в больнице — не в той, где умер сам, в другой, детской. Палата интенсивной терапии, аппараты ИВЛ, писк мониторов. На кровати лежал мальчик лет семи, худой, бледный, с закрытыми глазами. Его душа стояла рядом, держала себя за руку — точнее, держала за руку свою мать, которая сидела у кровати и плакала.

— Ты слышишь меня? — спросил Андрей.

Мальчик поднял голову. Глаза его были большими, испуганными.

— Ты кто?

— Я помогу тебе перейти.

— Я не хочу переходить. Я хочу к маме.

— Мама здесь. Она рядом. Но ты её не видишь, потому что ты уже не в теле.

Мальчик посмотрел на свои руки — прозрачные, светящиеся.

— Я умер?

— Скоро. Врачи сделают всё, что могут, но… ты не вернёшься. Тело слишком слабое.

— А я не могу остаться? Ну, как призрак?

— Можешь. Но тогда ты никогда не увидишь маму по-настоящему. Только будешь стоять рядом и смотреть, как она плачет. А она тебя не увидит. Не услышит.

Мальчик заплакал. Слёзы его были прозрачными, как и он сам.

— Я хочу, чтобы она меня видела.

— Она будет видеть во сне. Иногда чувствовать. А если перейдёшь — сможешь ждать её там. Она придёт, когда придёт время.

— А долго ждать?

— Не знаю. Но ты будешь не один. Там много таких, как ты.

Мальчик посмотрел на мать. Та сидела, уткнувшись лицом в край кровати, плечи её вздрагивали.

— Мама, — прошептал он. — Я люблю тебя.

Она не услышала. Но вдруг подняла голову, посмотрела на пустое место, где стоял сын, и прошептала:

— Я люблю тебя, сынок.

Мальчик улыбнулся сквозь слёзы.

— Я готов, — сказал он Андрею. — Веди.

Свет на ладони Андрея вспыхнул. Проход открылся яркий, тёплый, пахнущий чем-то сладким — может быть, мёдом.

Мальчик шагнул, обернулся на мгновение, помахал матери рукой. И исчез.

Мать вздрогнула, будто что-то коснулось её щеки. Провела рукой по воздуху, но ничего не нашла.

Андрей вышел из палаты. Сердце его — то, что осталось от сердца — ныло.

— Тяжело с детьми, — сказал Старший, встречая его. — Но они — самые благодарные. Они не цепляются, не спорят. Просто любят.

— Почему они умирают? — спросил Андрей. — Несправедливо.

— Смерть не спрашивает, сколько тебе лет. Она приходит, когда приходит. Наша задача — сделать так, чтобы уход был лёгким. Не задавать вопросов.

Андрей согласился, но в душе остался осадок.

Дом Андрея. Город.

Он пришёл сюда, когда стало особенно тяжело. Не вмешиваться, просто смотреть. Мать сидела на кухне, пила чай, смотрела в стену.

— Как дела, мама? — спросил он, зная, что она не ответит.

Она подняла голову, посмотрела в угол, где стоял Андрей.

— Андрюша? — спросила она.

Андрей замер.

— Ты меня видишь?

— Не вижу, но чувствую. Ты здесь, да?

— Здесь.

Погорелка. Ночь.

Дима спал беспокойно. Ему снился брат — молодой, здоровый, каким был до болезни. Они сидели на крыльце, пили чай, и Андрей говорил:

— Ты не виноват. Слышишь? Не виноват.

— Я должен был настоять, чтобы ты лёг в больницу.

— Я бы не послушался. Ты же знаешь.

Дима проснулся в холодном поту. В углу комнаты теплился золотистый свет.

— Андрей? — позвал он.

Свет дрогнул, стал ярче. На мгновение Диме показалось, что он видит силуэт брата — крупный, коренастый, с татуировками на руках.

— Я здесь, — донёсся шёпот. — Я всегда здесь.

— Мне жаль, что не уберёг.

— Не жаль. Я на своём месте. И ты на своём.

Свет померк.. Дима долго сидел на кровати, глядя в темноту.

Старуха в деревне

Зов пришёл через два дня. Андрей оказался в деревенской избе, где на кровати лежала старая женщина с закрытыми глазами. Рядом сидела её дочь, держала за руку, плакала.

Душа старухи стояла у окна и смотрела на улицу.

— Хорошо здесь, — сказала она, когда Андрей подошёл. — Жалко уходить.

— Вы не уходите. Вы переходите.

— А какая разница?

— Там вас ждут. Муж, родители, может быть, друзья.

— А дочка? Она останется одна.

— У неё свои дети, своя жизнь. Она справится. А вы будете рядом — невидимо, но рядом.

Старуха вздохнула.

— Ладно, веди.

Проход открылся легко — она была готова.

— Передай дочке, — сказала старуха на прощание, — пусть не плачет. Я устала. Я хочу отдохнуть.

Андрей не ответил — он не мог передавать. Но когда вышел из избы, дочь вдруг подняла голову и прошептала:

— Мама? Ты сказала, что устала?

Андрей улыбнулся. Иногда они слышали. Иногда — нет.

ГЛАВА 4. Чужая боль

Пространство между мирами. Неопределённое время.

Андрей уже не считал дни. Он научился различать души по голосам — одни звенели, как колокольчики, другие хрипели, третьи молчали, но их молчание было громче любых слов.

Старший вёл его всё дальше, туда, где серое марево становилось гуще, а воздух — холоднее.

— Здесь живут те, кто не хочет уходить, — объяснял он. — Они застряли. Некоторые уже сотни лет.

— И мы их не можем вытащить?

— Можем. Но это долго и опасно. Если ты потеряешь свой свет, сам станешь тенью.

Андрей сжал кулак. Свет на ладони вспыхнул — ярко, уверенно.

— Я готов.

— Пока нет. Сначала научись чувствовать их боль, не принимая на себя.

Они вошли в густую тьму. Там, в центре, сидела женщина в лохмотьях. Лица не было видно — только руки, сжатые в кулаки.

— Кто она? — спросил Андрей.

— Самоубийца. Повесилась в своём сарае пятьдесят лет назад. С тех пор сидит здесь и проклинает всех.

— Почему мы не можем её забрать?

— Потому что она не хочет. Ей нравится злиться. Нравится ненавидеть. Это её единственная радость.

Андрей подошёл ближе. Женщина подняла голову. Глаза её горели красным.

— Ещё один, — прошипела она. — Убирайся.

— Я пришёл помочь.

— Мне не нужна помощь. Я хочу, чтобы все страдали, как я.

— За что?

— За то, что меня не любили. За то, что муж бил, дети предали, соседи смеялись.

Андрей сел на корточки напротив неё.

— Я понимаю. Меня тоже не все любили. Но зачем тебе эта тьма? Она же жжёт изнутри.

— Привыкла.

— А хочешь попробовать свет?

Женщина замерла. В её глазах мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли страх.

— Не умею.

— Я покажу.

Андрей предложил руку. Свет на его ладони вспыхнул ярче, осветил её лицо — измождённое, старое, но не злое. Просто уставшее.

— Возьми.

Она медленно протянула свою руку. Когда их пальцы соприкоснулись, Андрея пронзила боль — чужая, давняя, похороненная. Он увидел её жизнь: побои, унижения, одиночество. И последний день, когда она взяла верёвку и вышла в сарай.

— Держись, — прошептал он, чувствуя, как его собственный свет начинает угасать.

Но он не отпустил. Он тянул боль на себя, как учил Старший, пропускал через себя и выдыхал в пустоту.

Женщина заплакала. Впервые за пятьдесят лет.

— Мне жаль, — сказала она. — Мне так жаль.

— Иди, — сказал Андрей. — Тебя простят.

Воздух расступился, открывая дорогу — не сразу, с трудом, но открылся. Женщина шагнула в свет и исчезла.

Андрей упал на колени. Свет на его ладони почти погас.

— Дурак, — сказал Старший, появляясь рядом. — Ты мог погибнуть.

— Но не погиб.

— В следующий раз не рискуй. Ты нужен живым.

— Тем, кто умер?

— Им тоже. Но если ты угаснешь, кто будет их провожать?

Андрей поднялся. Свет на ладони замерцал снова — слабо, но живой.

— Я запомню.

Погорелка. Рассвет.

Дима стоял на пасеке, слушал пчёл. Они гудели тревожно — граница дрожала. Ирина вышла к нему, кутаясь в платок.

— Что там?

— Не знаю. Но что-то случилось. Будто тьма отступила.

— Откуда?

— Может, Андрей помог.

Ирина перекрестилась.

— Дай Бог.

В углу двора, у старой яблони, мерцнул тёплый огонёк. Дима улыбнулся.

— Здравствуй, брат.

Свет дрогнул, будто в ответ.

— Спасибо, — сказал Дима. — За всё.

Свечение угасло., но тепло осталось.

Город. Квартира матери.

Андрей пришёл снова. Не вмешиваться, просто быть рядом.

Мать сидела за столом, перебирала его фотографии. На одной — он с братом на рыбалке, улыбающиеся, загорелые. На другой — на шабашке, с татуировками, ещё свежими.

— Глупый ты был, — сказала она вслух. — Зачем столько тату? Кожа не железная.

Андрей усмехнулся.

— А тебе нравилось, мам. Ты сама говорила: «Красиво».

Она вздрогнула, будто услышала.

— Андрей? — позвала она.

— Я здесь, мам.

— Приснись мне сегодня. Пожалуйста.

— Обязательно.

Она вздохнула, убрала фотографии в ящик и пошла на кухню — ставить чайник.

Андрей постоял ещё немного, потом ушёл.

Скорая помощь

Зов пришёл неожиданно — резкий, громкий. Андрей оказался в машине скорой помощи, которая мчалась по ночному городу. На носилках лежал молодой парень — ноги перебиты, лицо в крови. Его душа сидела рядом, на корточках, и смотрела на своё тело.

— Я умру? — спросил он.

— Да, — ответил Андрей. — Внутреннее кровотечение. Врачи не успеют.

— А я только женился. Жена дома ждёт.

— Она придёт в больницу. Попрощается.

— Не хочу.

— Знаю. Но так надо.

Парень заплакал. Андрей сел рядом, положил руку ему на плечо.

— Я тебя проведу. Не бойся.

— А там страшно?

— Нет. Там тепло.

Парень вытер слёзы, кивнул.

— Веди.

Стена марева разомкнулась легко — душа не сопротивлялась, только тосковала.

Андрей вышел из машины скорой помощи на ходу. Врачи не заметили.

* * *

Город. Квартира матери. Несколько дней спустя.

Андрей пришёл не один. С ним был мальчик лет десяти, которого он подобрал в пространстве между мирами — тот застрял после аварии, не понимал, что умер, и бродил по серому мареву, плакал, звал маму. Андрей нашёл его, успокоил, пообещал проводить, но сначала зашёл сюда — показать, что мир живых не исчезает, просто становится другим.

— Здесь живёт моя мама, — сказал Андрей.

Мальчик посмотрел на спящую женщину.

— Она старая.

— Уже да. Но она сильная.

— А ты её любишь?

— Очень.

— А почему ты не с ней?

— Потому что умер. Теперь моя работа — помогать таким, как ты.

Мальчик задумался, потом спросил:

— А моя мама тоже будет меня видеть?

— Иногда. Во сне. Или просто чувствовать.

— Этого мало.

— Знаю. Но так устроен мир.

Мальчик вздохнул, взял Андрея за руку.

— Пошли. Я готов.

Открылся проход легко. Мальчик шагнул, обернулся на мгновение, помахал рукой матери — та во сне улыбнулась.

Андрей вышел на улицу. Ночь была тёмная, фонари горели тускло. Он постоял, глядя на окна матери, и пошёл дальше — туда, где ждали новые души.

Старый проводник о татуировках

Андрей встретил Кузьму у невидимой скамейки. Старик курил трубку, выпускал прозрачные кольца.

— Ты сегодня молодец, — сказал Кузьма. — Того мальчика быстро проводил.

— Он сам захотел. Только боялся.

— Дети всегда боятся. Но если с ними говорить, они успокаиваются.

Андрей сел рядом, закатал рукава. Сова и кельтский крест светились на его предплечьях.

— Кузьма, а что значат эти татуировки? Ты говорил, не случайно.

Старик усмехнулся.

— Сова — это мудрость. Ты при жизни был неглуп, но часто лез, куда не просят. Сова учит смотреть со стороны. Крест — защита. Не от людей, от тьмы. Ты носил их на коже, а теперь они — часть твоего света.

— Я сделал их лет пять назад, — сказал Андрей. — С пьяных глаз, в подвале у знакомого мастера.

— Судьба не спрашивает, трезвый ты был или пьяный. Она ставит знаки. Ты выбрал эти знаки, потому что они были нужны. Просто не знал зачем.

Андрей посмотрел на свои руки. Татуировки пульсировали в такт его свету.

— Они помогут мне?

— Уже помогают. Души видят их. Сова успокаивает, крест даёт уверенность. Ты сам не замечаешь, как это работает.

— А я могу их показать живым?

— Можешь. Если кто-то увидит — значит, так надо. Но не специально.

Андрей принял слова, закатал рукава.

— Спасибо, Кузьма.

— Не за что. Иди, там работа.

Больница. Онкология.

Зов привёл его в палату, где на койке лежала молодая женщина с бритым черепом. Рядом сидел муж, держал её за руку. Душа женщины стояла у окна, смотрела на улицу.

— Красиво там? — спросил Андрей, подходя.

— Да, — ответила она. — Но я не хочу уходить.

— Знаю.

— Мне сказали, что я не выздоровею. Врачи. А я не верю.

— Придётся поверить.

Она повернулась к нему. Глаза её были сухими, но в них застыла такая боль, что Андрею стало не по себе.

— У меня дочка. Три года. Она не поймёт, почему мама не приходит.

— Она поймёт, когда вырастет. А пока ты будешь рядом — невидимо.

— Этого мало.

— Знаю. Но так устроен мир.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А ты? У тебя есть дети?

— Нет. Только мать и брат.

— Они скучают?

— Скучают. Но я прихожу к ним. Иногда они меня чувствуют.

— А я смогу приходить к дочке?

— Сможешь. Но только смотреть. Не вмешиваться.

Она вздохнула, отошла от окна.

— Ладно, веди.

Золотая арка разверзлась перед ними медленно — она не хотела уходить, но знала, что надо. Андрей взял её за руку, свет вспыхнул, и она шагнула.

Муж в палате вздрогнул, поднял голову.

— Ты ушла, — прошептал он.

Монитор заорал — сердце остановилось.

Андрей вышел в коридор. Медсёстры бежали на крик, но он знал — уже поздно.

Погорелка. Утро.

Дима ждал на крыльце, пил чай. Ирина возилась в огороде. Пчёлы гудели ровно, граница молчала. Октябрь разукрасил лес — рыжие, багряные, жёлтые пятна горели на деревьях, а воздух пах дымом и прохладой.

В углу крыльца затеплился свет. Золотистый, тёплый, знакомый.

— Привет, брат, — сказал Дима не оборачиваясь.

Свет дрогнул, стал ярче, и из него выступил силуэт — крупный, коренастый, с татуировками на руках.

— Здравствуй, Дим, — сказал Андрей. Он говорил не голосом, а мыслью, но Дима слышал отчётливо.

— Ты как там?

— Нормально. Работаю.

— Кого проводил сегодня?

— Старуху одну. Долго не хотела уходить, но я уговорил.

Дима усмехнулся.

— Ты всегда умел уговаривать.

— А ты всегда умел слушать.

Они помолчали. Ирина подняла голову от грядок, посмотрела в их сторону, но ничего не увидела — только Диму, разговаривающего с пустотой.

— Ты ей не говори, что я здесь, — сказал Андрей. — Она не поймёт. Или испугается.

— Она знает, что ты приходишь. Чувствует.

— Это другое.

Свет начал меркнуть.

— Я пойду, Димон. Там работа.

— Заходи ещё.

— Обязательно.

Андрей исчез. Дима долго сидел, глядя на пустое место, потом допил чай и пошёл помогать Ирине.

Пространство между мирами. Позже.

Андрей вернулся к Старшему. Тот ждал его на невидимой скамейке.

— К брату ходил?

— Ходил.

— Не бойся, что он привыкнет?

— Пусть привыкает. Он Хранитель, ему легче будет.

Старший кивнул.

— Сегодня будет трудный. Пьяница. Умер от цирроза, не признаёт, что умер.

— Где он?

— В баре. Там, где всегда пил.

Андрей шагнул в марево и оказался в захудалом баре на окраине города. За стойкой сидел мужик в рваной телогрейке, держал в руке пустую рюмку и требовал налить.

— Эй, — позвал Андрей. — Ты меня слышишь?

Мужик поднял голову. Глаза его были мутными, но он видел Андрея.

— Ты кто?

— Проводник. Ты умер, Василий.

— Не может быть. Я только выпить зашёл.

— Ты не выходил отсюда три года. Твоё тело давно в земле.

Мужик замер. Посмотрел на свои руки — прозрачные, светящиеся.

— А ведь правда, — прошептал он. — Я помню, как лёг под забором, а дальше — темнота.

— Ты застрял. Боялся переходить.

— А там что?

— Там тебя встретят. Может, мать, может, отец.

— Мать меня прокляла. Отец бил.

— Всё равно встретят. Они уже там.

Мужик заплакал. Пьяные слёзы, горькие.

— Я не хочу.

— А ты попробуй. Хуже не будет.

Андрей раскрыл ладонь. Огонёк на ладони разгорелся. Марево раздвинулось, пропуская свет — серый, тусклый, но открылся.

Мужик долго смотрел на него, потом шагнул.

— Прощайте, — сказал он.

И исчез.

Андрей вытер невидимый пот со лба.

— Ещё одного, — сказал он сам себе.

Город. Квартира матери. Вечер.

Андрей пришёл, когда мать готовила ужин. Она поставила на стол две тарелки — по привычке. Одну — себе, другую — для него.

— Здравствуй, сынок, — сказала она, хотя не видела его.

Андрей сел на стул напротив.

— Здравствуй, мам.

— Я знаю, что ты здесь. Чувствую.

— Я всегда здесь.

— А почему не показываешься? Во сне хотя бы.

— Показываюсь. Ты просто не помнишь.

Мать вздохнула, помешала суп в кастрюле.

— Скучаю, Андрюша.

— И я скучаю.

Она поставила тарелку на стол, села, перекрестилась.

— Ну, с ужином, сынок.

Андрей смотрел, как она ест, и чувствовал, как свет внутри него становится теплее.

ГЛАВА 5. Квота

Пространство между мирами. Неопределённое время.

Андрей уже потерял счёт дням. Он провёл больше сотни душ — стариков, детей, самоубийц, жертв аварий. Каждая оставляла след, но он научился не держать их в себе. Выдыхать боль, пропускать свет.

Сегодня Старший встретил его не на обычной скамейке, а в центре серого марева, где воздух дрожал и потрескивал.