Пчеловод. Проводник душ

Пчеловод

Проводник душ

Дмитрий Голяков

© Дмитрий Голяков, 2026

ISBN 978-5-0071-4478-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается тем, кто ушёл, но остался рядом.

ГЛАВА 1. Сова и крест

Весна 2017 года. Городское кладбище.

В тот год весна пришла поздно. Ещё в апреле лежал снег, дорожки кладбища превратились в кашу, и старый пикап Димы с трудом пробивался по раскисшей земле. Андрей сидел на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Ему было тридцать четыре, но выглядел он старше — крупный, коренастый, с широкими плечами, обветренным лицом и вечной щетиной, которую он брил раз в неделю, когда было не лень.

— Ну что, брат, — сказал Дима, глуша мотор. — Поработаем.

— Поработаем, — хмыкнул Андрей, выбираясь из кабины. — Кому сейчас легко.

Они вышли на центральную аллею. Кладбище встретило их запахом талой земли и перепревшей прошлогодней травы. Ветер шевелил голые ветки деревьев, и где-то вдалеке каркала ворона.

— Заказ у Сидоровых, — сказал Дима, заглядывая в блокнот. — Памятник поправить, оградку покрасить, землю подсыпать.

— Работы на три часа, — оценил Андрей. — Успеем до темноты.

Они прошли мимо старых могил с покосившимися крестами, мимо свежих холмиков с искусственными цветами, мимо гранитных монументов, на которых ещё не выцвели портреты. Андрей шёл и посвистывал — он всегда так делал, когда был в хорошем настроении.

— Ты чего сегодня такой весёлый? — спросил Дима.

— А чего грустить? День ясный, работа есть. Живём.

Дима усмехнулся. Брат всегда умел радоваться мелочам. Это помогало ему выдерживать их работу — не каждый способен каждый день видеть чужое горе и не сломаться.

У могилы Сидоровых они принялись за дело. Дима подсыпал землю, Андрей красил оградку. Работали молча, привычно, иногда перебрасываясь короткими фразами.

— Слушай, — сказал Андрей, выпрямляясь и растирая спину. — Ты заметил, туя вон там, у старой могилы, разрослась? Красивая какая.

Дима посмотрел. Действительно, туя стояла пышная, ярко-зелёная, выделяясь на фоне серого неба.

— Хорошая, — согласился он.

— Надо бы веточек наломать, — задумчиво сказал Андрей. — На участок отвезти, посадить. У нас же пусто.

— Нельзя с кладбища ничего брать, — напомнил Дима. — Примета плохая.

— Да ладно тебе, приметы. Веточки — не цветы с могилы. Посадим — память будет.

Дима хотел возразить, но Андрей уже шёл к туе, ломал ветки, складывал в пакет.

— Ты упрямый, — сказал Дима.

— А ты суеверный, — ответил Андрей, усмехнувшись. — Поехали.

Они закончили работу, погрузили инструменты, и Дима повёз брата в Погорелку — Андрей хотел посадить туи у себя на участке.

Дорога в Погорелку

В машине Андрей стянул куртку, закатал рукава свитера. На левом предплечье темнела татуировка — сова, глазастая, мудрая. На правом — кельтский крест, грубоватый, но аккуратный, с переплетениями, в которые, если долго смотреть, можно было провалиться.

— Когда ты это набил? — спросил Дима.

— Да недавно, — ответил Андрей. — Сова — на удачу, крест — от дураков. Не помогло.

— Почему?

— Дураков много.

Дима рассмеялся. Андрей умел шутить даже о серьёзном.

В Погорелке Андрей вышел, взял пакет с ветками, махнул рукой.

— Завтра посажу. Погода позволяет.

— Давай, — сказал Дима. — Смотри, чтоб принялись.

— Примутся, куда денутся.

Дима уехал, а Андрей пошёл в дом. Ветки туи положил в сарае, на полку, чтобы не засохли. И забыл о них. Навсегда.

Болезнь

Дима заболел через три дня. Сильно, с температурой, с ломотой в теле. Валялся пластом, пил таблетки, ничего не помогало.

— Это из-за тех веток, — сказал он матери, когда та принесла чай. — Нельзя было брать. Я же знал, а не остановил.

— Глупости, — ответила мама. — Это грипп. Сейчас весна, вирусы.

— Нет, — упрямо сказал Дима. — Это знак.

Он заставил себя встать, поехал в гараж, где они с Андреем держали инструменты, нашёл пакет с туей, забытый после поездки. Выкинул в мусорный бак, перекрестился.

Через день температура спала. Дима выдохнул — отпустило.

— Видишь, — сказал он брату по телефону. — Из-за веток.

— Ерунда, — отмахнулся Андрей. — Совпадение.

— А ты их посадил?

— Забыл. В сарае лежат. Посажу на выходных.

Не посадил. И на следующих выходных тоже. Пакет с ветками перекочевал с полки в угол, потом под верстак, потом завалился ящиками. Андрей о нём забыл. Дима тоже.

До самой смерти.

Осень 2017 года. Больница.

Тромб оторвался ночью. Андрей даже не понял, что случилось — сначала боль в ноге, потом в груди, потом темнота. Он пытался крикнуть, позвать медсестру, но тело не слушалось.

— Тихо, — сказал кто-то рядом.

Андрей открыл глаза. У кровати стоял мужчина в чёрном плаще — не врач, не санитар, кто-то другой. Прозрачный, светящийся едва заметно.

— Кто ты?

— Проводник. Время пришло.

— Я не хочу умирать.

— Никто не хочет. Но так надо.

Андрей посмотрел на свои руки — они начали светиться, становиться прозрачными. Татуировки — сова и крест — светились ярче остального.

— А они останутся?

— Они с тобой. Часть тебя.

Боль ушла. Андрей сел на кровати — и увидел своё тело, лежащее с закрытыми глазами.

— Теперь ты здесь, — сказал проводник. — Идём.

Они вышли из палаты сквозь стену, прошли по коридору. Медсестры не замечали их, врачи проходили сквозь.

— Куда мы?

— Сначала к тем, кого ты любишь. Попрощаться. Потом — за границу.

Дом матери

Андрей шагнул сквозь дверь. Мать спала на диване, телевизор работал, показывал какой-то старый фильм. Она выглядела старой, уставшей — Андрей впервые заметил, как много морщин прибавилось за последние годы.

— Прощай, мам, — прошептал он, хотя знал — она не услышит. — Спасибо за всё.

Она во сне улыбнулась. Может, всё-таки услышала.

Погорелка

Дима сидел на крыльце, смотрел на лес. Пчёлы гудели тревожно, граница дрожала.

— Чуешь? — спросила Ирина, вышедшая с ним.

— Чую. Кто-то ушёл.

— Близкий.

В углу крыльца затеплился золотистый свет. Ирина ахнула.

— Андрей, — сказала она.

Дима поднял голову. Брат стоял перед ним — прозрачный, светящийся, но улыбающийся. В свете луны татуировки на его руках горели ярче обычного.

— Здравствуй, Дим.

— Ты… ты умер?

— Умер. Но я здесь. Теперь я — проводник.

Дима встал, шагнул к нему, протянул руку. Пальцы прошли сквозь свет.

— Не плачь, — сказал Андрей. — Я рядом. Я всегда буду рядом.

— Что мне делать?

— Живи. Береги пасеку, береги границу. А я буду помогать оттуда.

— А те ветки? — вдруг спросил Дима. — Туя. Ты их так и не посадил.

Андрей усмехнулся.

— Они в сарае, под верстаком, за ящиками. Засохли уже. Выброси их. И не вини себя. Это не из-за веток. Просто время пришло.

Свет погас. Дима стоял, глядя в пустоту, и слёзы текли по его лицу.

— Он ушёл? — спросила Ирина.

— Ушёл. Но обещал вернуться.

На следующий день Дима, нашёл в сарае засохшие ветки туи, выкинул их в костёр. Долго смотрел, как они горят, и думал о брате. О том, что не уберёг. О том, что мог бы быть рядом. О том, что теперь поздно.

— Прощай, Андрей, — прошептал он.

Ветер подхватил пепел и унёс в лес.

ГЛАВА 2. Первый переход

Та же ночь. Пространство между мирами.

Андрей стоял на поляне, где воздух дрожал, как над костром. Вокруг не было ни леса, ни неба — только серое марево, тянущееся во все стороны, и тишина, которая давила на уши. Проводник — тот, кто встретил его у больничной койки — стоял рядом, сложив руки на груди.

— Теперь ты один из нас, — сказал он. — Но сначала научишься.

— Чему? — спросил Андрей. — Провожать?

— Слушать. Чувствовать. Различать. Не все души одинаковы. Некоторые боятся, некоторые не верят, что умерли, некоторые злятся. С каждым нужен свой подход.

— А если они не хотят идти?

— Тогда они остаются здесь. Навсегда. И становятся тенями. Ты видел таких — они живут среди живых, пугают их, иногда вредят. Наша задача — не дать им застрять.

Андрей кивнул. Он вспомнил тени, которые иногда видел краем глаза — у границы, в лесу, в городе. Теперь он знал, кто они.

— А ты? — спросил он проводника. — Ты тоже когда-то был человеком?

— Был. Давно. Теперь моя работа — учить таких, как ты. Но недолго. Скоро ты будешь сам.

Проводник протянул руку, и на ладони Андрея загорелся маленький золотистый огонёк.

— Это твой свет. Он помогает душам видеть тебя. Не дай ему погаснуть.

— А если погаснет?

— Тогда ты сам станешь тенью.

Огонёк впитался в ладонь, и Андрей почувствовал тепло, разливающееся по всему телу.

— А татуировки? — спросил он. — Они останутся?

— Они — часть тебя. Они помогут тем, кто узнает в них что-то своё. Сова — символ мудрости, крест — символ защиты. Не случайно ты выбрал их.

— Я не выбирал. Мне их друг набил, тренировался когда тату салон решил завести.

Проводник усмехнулся.

— Случайностей не бывает.

Первый зов

Андрей почувствовал его через несколько часов — или дней, он не знал, как здесь течёт время. Тонкий, жалобный голос звал откуда-то из серого марева.

— Иди, — сказал проводник. — Это твой первый.

Андрей пошёл на голос. Марево расступилось, и он увидел старуху, сидящую на корточках у невидимой стены. Она плакала, закрыв лицо руками.

— Бабушка, — позвал Андрей, присаживаясь рядом.

Она подняла голову. Лицо её было морщинистым, мокрым от слёз.

— Ты кто?

— Я — проводник. Помогу вам перейти.

— Куда перейти? Я не хочу никуда переходить. Я хочу домой, к внукам, к пирожкам…

— Вы умерли, бабушка. Сердце остановилось во сне. Это не больно.

Она посмотрела на свои руки, прозрачные, светящиеся.

— А ведь правда, — прошептала она. — Я помню, как ложилась, а проснулась уже здесь.

— Не бойтесь. Я провожу.

— А там хорошо?

— Говорят, хорошо. Я сам ещё не был, только провожаю.

Старуха вздохнула, вытерла слёзы.

— Ладно, веди.

Андрей протянул руку. Она взялась за неё, и в этот момент его ладонь вспыхнула золотом. Свет обволок их обоих, и стена перед ними открылась — не дверь, а проход, ведущий в яркое, тёплое сияние.

— Идите, — сказал Андрей. — Вас там ждут.

— А вы? — спросила старуха.

— А у меня работа.

Она шагнула в свет и исчезла. Проход закрылся.

Андрей стоял, глядя на пустую стену, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Не от огонька на ладони — от сделанного дела.

— Молодец, — сказал проводник, появляясь рядом. — Первый переход — самый трудный.

— Почему?

— Потому что после него ты понимаешь, что обратной дороги нет. Ты теперь не человек. Ты — проводник.

Город. Квартира Андрея.

Андрей не знал, может ли он возвращаться в мир живых. Проводник сказал — может, но не должен вмешиваться. Только смотреть.

Он шагнул сквозь стену своей квартиры. Мать спала на диване, телевизор работал, на журнальном столике стояла недопитая кружка чая. Андрей сел на край кровати, посмотрел на нее.

— Прощай, мама, — прошептал он. — Я буду рядом.

Мать во сне улыбнулась.

Андрей постоял ещё немного, потом вышел.

Кладбище

Андрей оказался на кладбище — там, где они с Димой работали весной. Свежий холмик, венки, ленты с надписями «от родных», «от коллег». Его могила.

Он посмотрел на памятник — ещё не установили, только деревянный крест с табличкой, где выведено его имя и даты.

— Странно, — сказал он вслух. — Смотреть на себя со стороны.

Рядом кто-то кашлянул. Андрей обернулся — на скамейке сидел мужик в рабочей одежде, с сигаретой в зубах. Прозрачный, как и он сам.

— Ты кто? — спросил Андрей.

— А ты не догадываешься? — мужик усмехнулся. — Тоже проводник. Давно уже. Скучаю вот, иногда прихожу сюда, на свои похороны. Память.

— А не больно?

— Привык. Ты привыкнешь.

Мужик затушил сигарету (дым тоже был прозрачным) и встал.

— Слышь, новенький. Не лезь в жизнь живых. Смотри, но не трогай. Иначе сам станешь тенью. Понял?

— Понял.

— Вот и молодец. Бывай.

Он исчез, а Андрей ещё долго стоял у своей могилы, глядя на свежий холмик.

— Прощайте, — сказал он. — Я буду помнить.

И ушёл в серое марево, где ждали новые души.

* * *

Пространство между мирами. Время потеряло счёт.

Андрей не знал, сколько прошло — день, неделя, месяц. Время здесь не текло, а пульсировало, как живое существо. Иногда ему казалось, что он только что покинул больничную палату, иногда — что прошла вечность.

Проводник, которого он про себя называл Старшим, вёл его по серому мареву, показывал, объяснял, учил.

— Души не всегда приходят к нам. Некоторые нужно искать. Они теряются, прячутся, боятся. Твоя задача — найти, успокоить, провести.

— А если они не хотят?

— Тогда ты остаёшься с ними. Не навсегда, но пока не уговоришь. Или пока они не согласятся. Иногда это занимает годы. В нашем времени — годы, в их — мгновения. Но ты должен помнить: бросить нельзя. Если ты уйдёшь, они останутся здесь навсегда. Станут тенями.

— А тени — это плохо?

— Не хорошо и не плохо. Это просто… застывшая боль. Они не живут, не умирают, просто существуют. Иногда пугают живых, иногда помогают. Но это неправильно. Так не должно быть.

Андрей кивнул. Он вспомнил тени, которые видел у границы в Погорелке, когда был жив. Они пугали его тогда, теперь он их понимал.

— А мы? — спросил он. — Проводники — мы тоже когда-то были людьми. Почему мы не стали тенями?

— Потому что у нас есть работа. Потому что мы нужны. Свет в нас не погас, он только изменился. Стал не для себя, для других.

Андрей посмотрел на свои руки. Они светились — слабо, но заметно.

— А я смогу увидеть брата? Димку? Он Хранитель, он чувствует.

— Сможешь. Но не вмешивайся. Смотри, говори, если он позовёт. Но не меняй его судьбу. Это закон.

— Я понял.

— Пойдём. Сегодня будет много работы.

Первая ночь в морге

Старший привёл его в холодное помещение с белыми стенами и металлическими столами. Морг. Андрей никогда не был здесь при жизни, но сейчас узнал по запаху — формалина, смерти, чистоты.

— Здесь ждут, — сказал Старший. — Пятеро. Один старик, двое молодых, женщина и ребёнок.

— Ребёнок? — Андрей сглотнул.

— Дети уходят легче, чем взрослые. Они не боятся, не цепляются. Им достаточно увидеть свет.

Они прошли сквозь стену в соседнюю комнату, где на каталках лежали тела, накрытые простынями. Над каждым телом в воздухе висела прозрачная фигура — душа, ещё не осознавшая, что произошло.

Старик сидел на краю своей каталки и смотрел на свои руки. Увидев Андрея, поднял голову.

— Я умер? — спросил он.

— Да, дедушка. Сердце.

— А я думал, ещё поживу. Внуков ждал.

— Они придут. Попрощаются. А вас ждут там.

Старик вздохнул, встал.

— Веди.

Андрей протянул руку, и свет на его ладони вспыхнул. Проход открылся сразу — старик не сопротивлялся, не боялся, только обернулся на прощание.

— Передайте внукам, что я их люблю.

— Передадим, — сказал Андрей, хотя знал — не сможет. Не положено.

Старик ушёл. Проход закрылся.

Старший кивнул, одобрительно.

— Хорошо. Быстро. Теперь молодые.

Двое парней, лет двадцати, погибли в аварии. Они не понимали, что случилось — сидели на корточках у своих тел и спорили, кто виноват.

— Ты гнал, — говорил один.

— А ты не пристегнулся, — отвечал другой.

— Ребята, — позвал Андрей.

Они обернулись, удивлённые.

— Ты кто?

— Проводник. Вы умерли.

— Не может быть, — сказал тот, что был водителем. — Мы же ехали, музыка, скорость…

— Авария. Вы оба погибли на месте.

Парни посмотрели на свои тела, бледные, неподвижные. Один заплакал, другой сжал кулаки.

— Не пойду, — сказал водитель. — Я не хочу. У меня девушка, родители…

— Они придут. Попрощаются. А вам пора.

— Не пойду!

Он отшатнулся, попытался убежать, но стена марева преградила путь. Андрей подошёл, положил руку ему на плечо.

— Послушай. Если ты останешься здесь, станешь тенью. Будешь вечно скитаться между мирами, пугать живых, но не сможешь с ними говорить. Твои родные не узнают, что ты рядом. А если перейдёшь — они будут тебя помнить, любить, иногда чувствовать. Выбери.

Парень замер. Его друг, пассажир, уже успокоился, стоял рядом.

— Он прав, — сказал друг. — Пойдём. Вместе.

Водитель вздохнул, кивнул.

— Ладно. Веди.

Андрей взял обоих за руки, свет вспыхнул, проход открылся. Парни шагнули в него, обнявшись на прощание.

Женщина оказалась лёгкой — она умерла от болезни, давно ждала, не боялась.

— Спасибо, что пришли, — сказала она. — Я уже думала, никто не придёт.

— Мы всегда приходим, — ответил Андрей. — Просто не сразу.

Она ушла с улыбкой.

Ребёнок — девочка лет пяти — сидела на своей каталке и болтала ногами.

— Ты ангел? — спросила она, увидев Андрея.

— Почти. Я провожу тебя.

— А мама где?

— Мама придёт попрощаться. Но тебе нужно идти.

— Туда? — она показала на свет, который уже начал открываться.

— Туда.

Девочка спрыгнула с каталки, взяла Андрея за руку.

— А там хорошо?

— Хорошо.

Она шагнула в свет и исчезла, даже не обернувшись.

Андрей стоял, глядя на пустой проход, и чувствовал, как внутри разливается странная смесь — грусть и облегчение.

— Ты справился, — сказал Старший. — Но это были лёгкие. Будут и тяжёлые. Готовься.

— Я готов.

— Посмотрим.

Возвращение в Погорелку

Андрей не мог не навещать брата. Он знал, что не должен вмешиваться, но смотреть — не запрещено.

Он пришёл в Погорелку через несколько дней после своих похорон. Дима сидел на крыльце, смотрел на лес, курил. Ирина вышла, села рядом.

— Ты как? — спросила она.

— Держусь, — ответил Дима. — Андрей снился. Сказал, что у него всё хорошо.

— Может, так и есть.

— Может.

Андрей стоял в двух шагах, смотрел на брата, на его усталое лицо, на седину, которой раньше не было.

— Я здесь, Димон, — прошептал он. — Рядом.

Дима вздрогнул, посмотрел в сторону, где стоял Андрей.

— Чувствуешь? — спросила Ирина.

— Чувствую. Как будто он здесь.

— Может, он здесь.

Андрей улыбнулся и сел на ступеньку рядом с братом. Они сидели так до рассвета — живой и мёртвый, но вместе.

На прощание Андрей коснулся плеча брата. Дима вздрогнул, но не обернулся.

— Прощай, Димон, — сказал Андрей. — Я вернусь.

И ушёл в серое марево, где ждали новые души.

ГЛАВА 3. Учитель

Неделя спустя. Пространство между мирами.

Андрей привыкал к новому состоянию. Он научился перемещаться без помощи Старшего — достаточно было представить место, и серое марево расступалось, выпуская его туда, куда он хотел. Но возвращаться в мир живых без надобности он старался не часто — слишком больно было смотреть на тех, кого любил, и не иметь возможности говорить с ними.

Старший водил его по разным местам. Госпитали, дома престарелых, места аварий, поля сражений — только теперь не войны, а бытовых трагедий. Каждый день кто-то умирал, и проводников было не так много, чтобы справляться со всеми.

— Почему нас мало? — спросил Андрей.

— Потому что не каждый может стать проводником, — ответил Старший. — Нужно особое состояние души. Ты умел при жизни слушать, сочувствовать, не бояться смерти. Таких немного.

— А кто выбирает?

— Никто. Это случается само. Как дар. Как проклятие. Как работа.

Андрей мотнул головой. Он не выбирал — просто оказался здесь.

Самоубийца

Зов пришёл неожиданно. Не голос, а ощущение — тяжёлое, липкое, как смола. Андрей пошёл на него и оказался на железнодорожных путях на окраине города. Вокруг никого, только серое марево и фигура человека, стоящего на рельсах.

— Эй, — позвал Андрей.

Человек обернулся. Мужчина лет сорока, опухшее лицо, пустые глаза. Он не плакал, не кричал — просто стоял и смотрел в одну точку.

— Ты кто? — спросил он.

— Проводник. Ты умер, когда поезд…

— Знаю, — перебил мужчина. — Я сам лёг. Хотел, чтобы быстрее.

— Зачем?

— А зачем жить? Жена ушла, с работы уволили, дети не звонят. Один, как перст.

Андрей молчал. Он не знал, что сказать. При жизни он бы посоветовал обратиться к психологу, выпить чаю, подождать. Но здесь слова были другими.

— Теперь ты здесь. Но это не выход.

— А что выход?

— Перейти туда. Начать сначала.

— Туда, где нет ничего?

— Туда, где есть всё. Что ты не доделал при жизни, сделаешь там.

Мужчина усмехнулся.

— Ты веришь в эту сказку?

— Я здесь. Я умер. Я вижу. Верю.

Мужчина долго молчал. Потом спросил:

— А если я не пойду?

— Тогда останешься здесь. Будешь ходить по путям, пугать машинистов, маяться. Никто тебя не увидит, не услышит. Одиночество навсегда.

— А если пойду?

— Там тебя встретят. Может, родители, может, друзья. Или просто свет. Но ты не будешь один.

Мужчина заплакал. В первый раз за долгое время. Слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их.

— Я не знаю, как туда идти.

— Я проведу.

Андрей выставил ладонь. Свет на ладони вспыхнул, и проход открылся — но не сразу, не легко, как с другими. Он сопротивлялся, будто не хотел принимать этого человека.

— Иди, — сказал Андрей. — Не бойся.

Мужчина шагнул. Проход закрылся.

Андрей стоял, тяжело дыша. Это отняло у него много сил — больше, чем все предыдущие переходы вместе.

— Ты молодец, — сказал Старший, появляясь рядом. — Самоубийцы — самые тяжёлые. Их души не хотят уходить, они застряли в своём решении.

— Я устал.

— Отдохни. Скоро следующий.

Погорелка. Вечер.

Дима устроился на крыльце с банкой мёда и книгой — дедовы записи, которые он перечитывал в сотый раз. Пчёлы гудели ровно, граница молчала, но на душе было тревожно.

— Ты думаешь о нём? — спросила Ирина, выходя с чаем.

— О нём. И о том, что не уберёг.

— Ты не виноват. Тромб — это не простуда, его не предугадаешь.

— Знал бы — настоял, чтобы лёг в больницу раньше. Он же ногу натирал, говорил, болит. А я отмахнулся: «пройдёт».

Ирина села рядом, положила голову ему на плечо.

— Не вини себя.

В углу крыльца затеплилось золотистое свечение. Дима поднял голову — слабое свечение, едва заметное, но тёплое.