Тёмная башня и светлые дни

Однажды, прогуливаясь у леса со стороны башни, он услышал, как кто-то кашлянул у того самого окошка. Надеясь, что это его дорогой господин, Блондель горел желанием увидеть лицо узника, однако узкое зарешечённое окно находилось так высоко, что не оставляло ему никакой надежды. Блондель понимал, что и расспросить заключённого невозможно: чтобы тот его услышал, пришлось бы говорить необычайно громко. Это непременно заметили бы стражники и смотритель башни, и у них возникли бы подозрения. Между тем, чтобы действительно помочь узнику, следовало скрыть малейшее намерение тайно общаться с ним.

При всём волнении, вызванном этими мыслями, Блондель не потерял присутствия духа. Он вспомнил, что когда-то сочинил начало песни, к которой король Англии дописал последние пять строк. Он знал, как забавляла государя эта игра ума, и не сомневался, что, где бы тот ни находился, он сохранил её в памяти. Блондель счёл это верным средством узнать, не король ли Ричард заключён в башне. Воодушевлённый этой мыслью, он, несмотря на тревогу, сумел совладать с голосом и громко, приятно пропел четыре строки:

Пусть будет Кориза со мною сурова — Останусь навеки в плену её чар. Она равнодушна к любви моей, горда, Но всё же не любит она никого.

Пропев эти четыре строки, Блондель внезапно умолк и с восторгом услышал, как голос из маленького окна подхватил песню с того самого места, где он остановился:

Раз и с соперниками не желает говорить, Мне лучше век терпеть её суровость, Чем воздыхать о тех красавицах, Что нежным выбором своим льстят сразу Пяти или шести влюблённым.

Блондель был вне себя от радости: и эти стихи, и звук только что услышанного голоса убедили его, что в башне заключён король, его господин. Теперь он думал только о том, как проникнуть внутрь. Для этого он переоделся ещё тщательнее прежнего и стал собирать сведения о смотрителе и его семье. Он узнал, что у того есть горячо любимая дочь, которую отец очень желает обучить пению; узнал также, что один из слуг смотрителя опасно болен и хозяин ищет ему замену.

В одежде, приличествующей его вымышленному званию, Блондель пришёл предложить смотрителю свои услуги и не забыл сказать, что знает музыку. Его лицо так понравилось всей семье, что его тотчас приняли; в тот же день новый хозяин взял его с собой отнести еду узнику, которого Блондель так страстно желал увидеть.

Какой восторг испытал верный Блондель, узнав величественные черты великого короля, к которому чувствовал столь горячую привязанность и живую благодарность! Песня Блонделя пробудила в короле множество воспоминаний о нём; едва увидев вошедшего, он узнал его и обрадовался едва ли меньше своего преданного любимца. Но оба сумели отлично скрыть от смотрителя свои чувства.

Смотритель, человек от природы весьма ленивый, вскоре целиком поручил Блонделю ходить в комнату узника и доставлять ему всё необходимое. Он вполне доверился новому слуге, казавшемуся ему умным и рассудительным; к тому же он был настолько уверен в надёжности замков башни и верности стражи, что считал всякую возможную попытку освободить заключённого заранее обречённой на неудачу. Он ограничился тем, что сказал Блонделю: перед ним государственный преступник, за которым велено особенно тщательно смотреть; впрочем, человек он весьма кроткий и учтивый, и смотритель охотно заботится о том, чтобы тот ни в чём не нуждался.

Наконец Блондель испытал трогательное счастье поговорить с королём наедине; у ног своего господина он едва не умер от радости. Государь ласково поднял его, нежно обнял и наговорил ему множество добрых слов. Ричарду не терпелось узнать, как Блондель разыскал его темницу и каким образом проник внутрь. Тот в нескольких словах обо всём рассказал; заверив короля, что у него ещё немало верных подданных в Англии и что, как только о нём появятся достоверные известия, сторонники его брата, несомненно, рассеются, он спросил, какое несчастное приключение лишило государя свободы.

— Причиной тому было удивительное вероломство, — ответил король. — Но, дорогой Блондель, тебе нельзя оставаться со мною так долго, чтобы не заподозрили нашего тайного сговора; я расскажу тебе об этом в другой раз.

Блондель согласился и удалился. Но его музыкальные дарования вызывали восхищение у всех обитателей башни: он не только приятно пел, но и искусно играл на цистре и клавикорде. Король притворился, будто тоже был ими поражён, и попросил смотрителя позволить Блонделю почаще приходить к нему петь и играть, чтобы хоть немного, как он говорил, облегчить тоску заключения. Смотритель охотно согласился; с тех пор никто уже не удивлялся долгим посещениям Блонделя.

Тот проводил время отнюдь не в музыкальных занятиях: он жадно внимал словам своего славного господина и отвечал на его вопросы. Желая удовлетворить его настойчивое стремление узнать, как король попал в плен, государь однажды начал такой рассказ.

— Вскоре после отъезда короля Франции у меня произошла серьёзная ссора с Леопольдом, герцогом Австрийским. Счастье, позволившее мне столь быстро завоевать Кипрское королевство, и слава, которую я стяжал, разделив с французским королём успех христианского оружия в Сирии, возбудили в сердце Леопольда тайную зависть. Он довольно часто невольно выдавал её, стараясь прикрыть иными предлогами; так было и во время нашей ссоры. Хотя герцог во всём был неправ, он пришёл в такую необычайную ярость, что казался безумным. Поскольку справедливость была на моей стороне, все находившиеся в Палестине государи и знатные крестоносцы поддержали меня, а вспыльчивый Леопольд, никого не предупредив, внезапно уехал в Германию.

Император, как тебе известно, уже давно был моим непримиримым врагом. Австрийский герцог, искавший лишь случая повредить мне, разжёг его ненависть, рассказав, будто при взятии Акры князьями-крестоносцами мои воины уничтожили императорские гербы во многих местах города, чтобы поставить вместо них мои. Император и герцог задумали против меня тысячу способов мести и решили употребить всё для их осуществления. Они послали своих людей обратно в Палестину и большими деньгами подкупили Варнери, одного из моих слуг. Все эти подробности стали мне известны таким путём, о котором я расскажу чуть позже.

Между тем все государи-крестоносцы по-прежнему оказывали мне уважение и почтение, доставлявшие мне немалую славу, и доверяли моему руководству, что во многом способствовало успеху наших предприятий. Взятие Газы, взятие Яффы и великая победа над Саладином прославили нас по всей Азии и Европе. Я уже готовился идти осаждать Иерусалим, когда получил известие о смутах в Англии. Ты можешь представить, как огорчили меня эти злосчастные мятежи: необходимость моего присутствия в королевстве заставляла прервать завоевания в Палестине. Ты знаешь, что самые преданные из моих английских подданных писали мне, убеждая поскорее вернуться; ты, несомненно, помнишь, что и сам был не последним среди тех, кто горячо уверял меня в крайней необходимости возвращения.

Итак, я решился уехать. Заключив перемирие с Саладином и передав графу Шампанскому заботу обо всех делах в Азии, я сел на корабль. Но сильная буря отнесла нас к Далмации и выбросила на её берега. После кораблекрушения мне пришлось продолжать путь через Германию, и я переоделся, чтобы пересечь её неузнанным. Свита моя уменьшилась до нескольких человек, и, зная неприязнь императора и австрийского герцога, я счёл такую предосторожность благоразумной.

Однако она оказалась бесполезна: изменник Варнери сообщал герцогу обо всех моих передвижениях. Несмотря на купеческое платье, меня схватили неподалёку от Вены, в лесу, далеко от деревни, куда Варнери отослал всех моих людей под разными предлогами, касавшимися моей службы, а сам остался со мной один. Напрасно я пытался обороняться от людей Леопольда: несмотря на сопротивление, они окружили меня и взяли в плен. Едва вероломный герцог получил надо мною власть, как передал меня императору; я тщетно просил того о встрече — он так и не согласился её дать.

Я чуть не забыл сказать, что, когда меня передавали из рук Леопольда в руки императора, я случайно подслушал разговор герцога с Варнери. Из него я узнал обо всей измене этого вероломного слуги, который собирался сообщить императору новые сведения обо мне.

Тем временем я написал императору, что, хотя я не воюю ни с ним, ни с австрийским герцогом и моё задержание совершенно противно доброй вере и праву народов, я всё же добровольно подчинюсь судьбе и сполна заплачу назначенный выкуп. Я лишь просил определить его поскорее, потому что неотложные дела призывают меня обратно в мои владения. Император не удостоил моё письмо ответом и дерзко велел передать, что не намерен ограничить свою месть столь лёгким наказанием, как уплата выкупа. Поскольку он полновластно распоряжается моей судьбой и никто в мире не знает, что со мной стало, он заставит меня провести всю жизнь в темнице, так что ни друзья, ни подданные никогда не получат обо мне известий.

Поначалу этот жестокий ответ глубоко меня опечалил. Но затем я возложил упование на небесное покровительство и убедил себя, что справедливое Небо не позволит мне провести все дни в мрачной темнице: ведь я никогда не совершал поступка, заслуживающего такой участи. Я стал надеяться, что Провидение каким-нибудь образом избавит меня от плена. Ты знаешь, по природе моей я не склонен предаваться чрезмерной печали; поэтому довольно долго я стойко переносил свою судьбу и даже старался скрасить тюремную тоску, сочиняя разные сказки и небольшие любовные истории в том же роде, в каком, как тебе известно, писал в ранней юности.

Но при всей моей склонности надеяться на лучшее при любом обороте событий, при всей природной твёрдости, долгое заточение и неизменная невозможность известить друзей наконец истощили моё терпение. Месяцы шли, а печальная участь не менялась. Прошёл год, всё оставалось по-прежнему; и вот уже несколько месяцев я с болью понимал, что близится к концу и второй. Столь долгая череда несчастий одолела силу моего духа, и, если бы не твоё появление, я впал бы в крайнее отчаяние.

Но раз Небо благоволило вновь приблизить ко мне столь великодушное и преданное сердце, как твоё, я намерен целиком вернуться к своей природной жизнерадостности. Я чувствую, как оживает надежда, и уверен: благодаря твоим заботам я скоро вновь обрету свободу.

Блондель отвечал на ласковые слова короля с равным умом и усердием. Затем он подробно изложил государю положение дел в королевстве. Он рассказал обо всех поступках английских вельмож, сохранивших верность Ричарду, и столь же обстоятельно описал тайные происки и открытые сговоры тех, кто был охвачен мятежным духом. Потом, желая по великодушию оправдать графа Мортена, он продолжал:

— Уверяю вас, государь, ваш брат вовсе не имел заранее обдуманного намерения собирать сторонников против вашей власти. Дерзость канцлера, уже наказанная справедливостью ваших распоряжений и усердием ваших баронов, сначала почти против воли вовлекла графа Мортена в волнения; затем тайные уговоры французского короля и его блестящие обещания окончательно склонили графа к некоторым действиям, противным должному вам повиновению. Но видно, что ему самому стыдно за своё заблуждение: ведь он участвует в мятежных кознях лишь тайком, а разум заставляет его публично отрекаться от несправедливых шагов, на которые скрытно толкает слепое честолюбие.

— Незачем тебе оправдывать передо мной честолюбивые заблуждения графа Мортена, — ответил Ричард. — Как только я стану свободен и вновь обрету всю свою власть, я буду слушать лишь голос родственной привязанности, говорящий в пользу брата. Прекрасно будет простить его тогда, когда он уже не сможет мне повредить. Но пока я в плену и в Англии существует мятежная партия, я желаю, чтобы все верные подданные смотрели на графа Мортена как на человека, неблагодарного своему брату и восставшего против своего короля, и обращались с ним соответственно.

— Верно, государь, — возразил Блондель, — ваши доброта и великодушие вдвойне увеличивают вину графа перед вами. Ни один король никогда не осыпал брата таким множеством знаков любви и столь великолепными благодеяниями, как вы — этого принца. Все помнят, что несколько неосторожных поступков, к которым его подтолкнула слишком легкомысленная юность ещё при жизни покойного короля, вашего отца, лишили его благоволения монарха. Тот захотел наказать его, не дав никакого удела, отчего по всей Европе за ним закрепилось неприятное прозвание Иоанна Безземельного. Все помнят и то, государь, что, взойдя на престол, вы не просто одарили этого принца богатствами и титулами, но буквально засыпали ими. Никто не забыл, что, помимо графства Мортен и владений, завоёванных вашим отцом в Ирландии, вы дали ему графства Кормеал, Ден, Сомерсет, Дорсет, Ноттентингем и Ланкастер5. Обширность его владений едва не сравнялась с могуществом и славою короны.

Но, государь, именно ваша доброта к графу Мортену должна склонить вас к снисхождению. Всем счастьем своей жизни этот принц обязан вам; вам будет отрадно сохранить дело собственных рук. Блеск его судьбы создан вашей щедростью — покой его дней станет плодом вашего милосердия.

— Подумаем прежде о том, как дать мне возможность проявить это милосердие, — ответил король. — Но скажи, что делает среди всех этих смут королева, моя мать? Не слишком ли она огорчена их размахом? И королева, моя сестра, не страдает ли тоже?

— Королева-мать, — продолжал Блондель, — по-прежнему полна любви и преданности к вам. Для пользы ваших дел следовало бы пожелать, чтобы она имела над мятежниками всё то влияние и власть, которые должна была бы иметь. Что до королевы Сицилии, то, хотя дерзость бунтовщиков весьма её печалит, ещё сильнее она страдает от неизвестности о судьбе такого брата, как вы, которому столь многим обязана. Но, государь, вы не спрашиваете меня о королеве Алазии.

— Не давай принцессе Алазии титула королевы, — сказал Ричард. — Ты знаешь, что она сама не пожелала бы его носить, если бы вместе с этим титулом ей пришлось действительно называться моей супругой.

— И всё же, государь, принцесса Алазия всегда, по-видимому, принимала большое участие в успехах вашего оружия. Но, — продолжал Блондель с улыбкой, — если вы не спешите спрашивать о французской принцессе, спросите по крайней мере о наваррской: не могу поверить, чтобы все ваши сирийские победы или утрата свободы заставили вас забыть прелести очаровательной Беренгарии.

— Признаюсь тебе, — ответил король, — я по-прежнему воздаю должное красоте наваррской принцессы, как делал это всю жизнь. Но ты весьма ошибаешься, дорогой Блондель, если воображаешь, будто эта красота, при всём своём блеске, когда-либо тронула моё сердце.

— Как, государь! — воскликнул Блондель. — Значит, не принцесса Наваррская причина того, что вы не желаете связать себя вечным союзом с принцессой Французской?

— Нет, — сказал король. — Принцесса Беренгария никогда не имела ни малейшей власти над моим сердцем, хотя королева, моя мать, неизменно желала видеть её там полновластной госпожой. Чтобы окончательно рассеять твоё заблуждение, я готов сегодня доверить тебе тайну: знай, что прелестная принцесса Фландрская, супруга счастливого графа Эно, — единственная, кто когда-либо внушил мне любовь; лишь священный союз с нею сделал бы мою жизнь счастливой. Теперь, когда мои чувства тебе известны, — прибавил Ричард, — твой черёд рассказать мне всё, что ты знаешь об этой обожаемой графине.

— Узнав, что предмет вашей нежности — графиня Эно, — ответил Блондель, — я глубоко вам сочувствую, государь: графиня кажется весьма привязанной к мужу и живёт с ним в совершенном согласии. Правда, при всей её красоте, в лице и во всех движениях видна какая-то томность, которая могла бы быть следствием несчастной любви. Поэтому я весьма склонен думать, что прекрасная графиня нежно любит вас и, отдавая вам всю сердечную склонность, привязана к супругу лишь теми чувствами, какие внушает ей добродетель.

— Увы! — воскликнул король. — Ты угадал! Именно это и составляет мою радость и мою боль в столь нежной любви. Я знаю, что обожаемая мною принцесса разделяет мои страдания, знаю, что она тайно вздыхает о роковых узах, связавших её с другим. Но, испытывая тысячу отрад оттого, что желания этой удивительной женщины обращены ко мне, я в то же время смертельно страдаю от печали, которой она предаётся. Я знаю: её щепетильная добродетель заставляет её беспрестанно укорять себя за то, что она не может примирить сердце с супружеской верностью.

— Я действительно заметил её глубокую печаль, — продолжал Блондель. — Недавно я побывал при её дворе, и тайна, которой вы сейчас меня удостоили, заставляет меня обдумать то, чему там я не придал значения. Графиня с особенным волнением спрашивала меня о вашей участи. Когда я ответил, что мы по-прежнему пребываем в мучительной неизвестности о вашей судьбе, она умолкла и казалась совершенно подавленной. Тогда я не уделил этому того внимания, какого оно заслуживало; теперь же я убеждён, что вы более, чем когда-либо, дороги прелестной графине Фландрской.

Думаю, государь, вы догадываетесь, — продолжал Блондель, — почему теперь дают это имя принцессе, которую вы любите. Как только в Европе достоверно узнали, что Филипп, граф Фландрский, умер в Азии, Бодуэн, граф Эно, увидев, что его супруга наследует эту прекрасную державу после смерти брата, не оставившего детей, отказался от прежнего титула и стал именоваться графом Фландрским. Все восхищаются судьбой графа Бодуэна, которого счастливая звезда сделала мужем столь прекрасной принцессы и столь богатой наследницы. Но те, кто превозносит его счастье, не знают, что он не владеет сердцем своей очаровательной супруги: оно исполнено лишь образом великого короля Ричарда.

— И что же мне от нежности её чувств! — воскликнул государь. — Ведь ради её чести, которая при чистоте моей любви дороже мне собственной, я не смею даже стремиться к счастью.

— Надо надеяться, — сказал Блондель, — что судьба устроит события вам на пользу. И вы, и графиня Фландрская обладаете слишком многими добродетелями и привлекательными качествами, чтобы всю жизнь терпеть несчастья. Несомненно, Небо покровительствует столь благородной и невинной любви.

— Дай справедливое Небо, чтобы ты оказался прав! — вновь воскликнул король. — Мне отрадно в это верить. Ты знаешь, как легко я отдаюсь надежде; сегодня я охотно предамся самым приятным её видениям. Мой ум и моё сердце, смертельно утомлённые страданиями, причинёнными отчаянием, жадно хватаются за всё, что обещает счастливое будущее. Я даже попытаюсь развлечься воспоминаниями о прошлом: верну в память сладостные часы, когда мы с тобой беседовали об истории и поэзии, и вновь припомню столь изящные и нежные стихи, которые ты показывал мне, сочинив их для юной Бертелиды. Но скажи, — добавил Ричард, — что стало с этой очаровательной девушкой? Удалось ли тебе наконец победить её равнодушие?

— Государь, — ответил слегка смущённый Блондель, — мне предстоит рассказать вам о стольких важных вещах, касающихся вашей службы, что вы, конечно, позволите не тратить на пустяки, относящиеся ко мне, те драгоценные минуты, которые мне дозволено проводить подле вас. Я уже начинаю думать, что сегодня, быть может, задержался слишком долго; надо оторваться от этого счастья, чтобы сохранить возможность вновь его испытать.

— Я согласен отпустить тебя, — сказал Ричард, — когда ты ответишь, не знаешь ли, что стало с графом Эстанфором, которого Варнери удалил от меня в тот час, когда меня взяли в плен.

— Нет, государь, — ответил Блондель, — о графе нет никаких известий, что меня весьма огорчает.

Сказав это, Блондель оставил короля и отправился исполнять обязанности, которые налагало на него принятое положение в доме смотрителя. Он всё более приобретал уважение этого человека и всей его семьи и за короткое время добился столь полного доверия, что, даже если бы его видели проводящим у узника по полдня, это не вызвало бы ни малейшего беспокойства. Блондель умело пользовался благоприятным расположением. Однако, сколько он ни хлопотал, какие тайные попытки ни предпринимал, чтобы найти способ освободить Ричарда, ему не удавалось заметить ни малейшей возможности для побега. Счастье его ограничивалось отрадой утешать государя и порой в беседах заставлять его забывать о печалях и неудобствах ужасной темницы.

Однажды, зная, что сможет надолго остаться с этим героическим господином, он сказал:

— Я не забыл, государь, что вы изволили рассказать мне, как сочинили в этой тёмной башне разные сказки и небольшие истории. Надеюсь, та же доброта, которая прежде побуждала вас знакомить меня с превосходными плодами вашего ума, и теперь склонит вас удостоить меня этого знака благоволения.

— Признаюсь, — ответил король, — я с удовольствием прочту или расскажу тебе все истории разного рода, которые сочинил здесь. Меня никогда не лишали того, что нужно для письма; это занятие стало для меня большим утешением. Уверяю тебя, если бы доставляемое им развлечение не поддерживало меня, бывали минуты, когда я умер бы от тоски. Итак, я поделюсь с тобой единственными радостями, какие позволял мне вынужденный досуг.

После этих слов король рассказал Блонделю сказку, всё содержание и существо которой я теперь передам. Но я не сохраню ни её прежних выражений, ни слишком пространных повествований; позволю себе добавить несколько небольших размышлений и вместе с тем исключу разные обстоятельства, которые не пришлись бы по вкусу нашему веку. Итак, далее говорит не король Ричард, а я.

Рикден-Рикдон

Сказка

В одном из прекраснейших королевств Европы, название которого, однако, историки не сообщают, царствовал государь, своей справедливостью, душевной прямотой и отеческой любовью к подданным заслуживший почётное прозвание Короля Честного Человека. В те времена это в точности означало: король, исполненный честности и чести. Супруга его также обладала многими добродетелями. Поскольку эта государыня, от природы живая и деятельная, беспрестанно занималась каким-нибудь приятным трудом, народ прозвал её Королевой Труженицей. У короля и королевы был единственный сын, в душе не менее склонный к добродетели, чем его родители. Но юный принц, унаследовавший живость матери и пока не имевший определённых занятий, искал их в удовольствиях. Он так любил балы, зрелища, конные состязания и пышные охоты, словом, с таким усердием стремился ко всему, что доставляло приятные развлечения, что получил прозвание Принца Веселолюба.

Король и королева, видя невинность занимавших его удовольствий, не противились этой склонности и полагали, что несколько чрезмерная горячность, с которой он изыскивал развлечения, пройдёт вместе с первой молодостью. В остальном принц был весьма хорош собой и всеми поступками показывал, что в его уме проницательности не меньше, чем пыла.

Всех удивляло, что столь живой молодой принц ещё не влюблён и не причисляет сердечные забавы к тем удовольствиям, на которые так отзывчив. Но только изящные празднества и охота были предметом его желаний; только они доставляли ему наслаждения, казавшиеся особенно заманчивыми своей необычайной новизной и разнообразием. Порой, преследуя оленя, он отрывался от свиты, а иногда, прежде чем успевал кого-нибудь из своих людей найти, испытывал такой сильный голод, что заходил к первому сельскому дворянину или крестьянину, встретившемуся на пути. Обычно он не открывал своего имени, и потому с ним часто случались странные приключения, которые его чрезвычайно забавляли и о которых он с величайшим удовольствием рассказывал отцу при дворе.

Однажды, снова отстав от своих людей, принц пересекал деревушку, казавшуюся безлюдной, и увидел, как из деревенского сада вышла девушка ослепительной красоты. Безобразная старуха с силой тащила её к крестьянскому дому, стоявшему напротив сада, по другую сторону дороги.

У девушки сбоку была прялка со льном, а в подобранном подоле — охапка цветов, только что сорванных в саду. Старуха вырвала цветы, швырнула их посреди дороги, несколько раз довольно сильно ударила красавицу, затем снова схватила её за руку и яростно сказала:

— Ну же, ну, негодница, живо в дом! Там я как следует покажу тебе, что значит иметь дерзость меня ослушаться!

Принц, сразу остановившийся при виде этой сцены, подошёл к старухе, когда та уже собиралась войти, и ласково спросил: