Выше линии фронта

— Я тогда подумал: не может быть. С такой высоты — и живой. Да ещё с парашютом, который не открылся.

Василий не отвечал. В горле было сухо.

— Я тебя не спрашивал, — сказал Егор Михайлович. — Потому что рано было. Ты в бреду был. Кричал. Про небо. Про то, что летишь.

Он отложил сеть. Посмотрел на Василия.

— Сейчас спрашиваю.

Василий долго молчал. Смотрел на звёзды. Потом сказал — тихо, хрипло:

— Я не знаю, как это.

Егор Михайлович не перебивал.

— Мотор заглох. Я выпрыгнул. Кольцо рвал — не открылся. Дёргал, дёргал... — Он сглотнул. — Земля близко. Я понял: всё. Даже если откроется — не успеет.

Он замолчал. Вспомнил. Земля, которая шла навстречу. Быстро. Слишком быстро.

— И тогда... — начал он. — Я не знаю, как сказать.

— Скажи как есть, — сказал Егор Михайлович.

— Я полетел, — сказал Василий. — Не упал. Полетел. Как тогда, в детстве. Я вспомнил — и полетел.

Он повернулся. Посмотрел на Егора. Ждал. Что тот скажет? Что это бред? Что он бредит до сих пор? Что так не бывает?

Егор Михайлович смотрел на него. Долго. Спокойно. Потом кивнул.

— Значит, полетел, — сказал он.

И всё. Ни удивления. Ни недоверия. Просто — «значит, полетел». Как будто это было самой обычной вещью на свете.

— Ты веришь? — спросил Василий.

— Я тебя в ельнике нашёл, — сказал Егор Михайлович. — С парашютом, который не открылся. Ты был живой. Весь переломанный, но живой. Если это не полёт — тогда я не знаю, что.

Он снова взял сеть. Начал вязать. Пальцы двигались ровно, спокойно.

— Я в Финскую видел разное, — сказал он. — Люди на морозе выживали, когда должны были умереть. Люди с того света возвращались. Не знаю, как. Не мне судить.

Он замолчал. Василий тоже молчал. Звёзды над лесом были яркие, чужие. Где-то далеко ухнула сова.

— Только одно, — сказал Егор Михайлович. — Это не просто так.

Василий посмотрел на него.

— Что?

— Дар, — сказал Егор Михайлович. — Это дар. А дар — не для того, чтобы им хвастаться. И не для того, чтобы его прятать.

Он посмотрел на Василия. Глаза светлые, спокойные.

— Война идёт, — сказал он. — Немцы прут. Ты лётчик. Ты сбил «юнкерс». А теперь ты можешь летать без мотора. Без парашюта.

Он отложил сеть. Встал. Посмотрел на небо — туда, куда смотрел Василий.

— Ты подумай, — сказал он. — Что это значит. Только не сейчас. Сейчас — спать.

Он ушёл в сторожку. Василий остался на крыльце. Один. Со звёздами. Со словами.

Дар. Не для того, чтобы хвастаться. Не для того, чтобы прятать.

Он поднял левую руку. Ладонью к небу. В темноте. И держал. Долго. Потом опустил.

Он не знал, как это делается. Но теперь он знал, что это было. И что это — правда

Глава 5. Крыша

Он начал прыгать на тридцать второй день.

Это была идея Егора Михайловича. Не Василия. Василий бы сам не додумался — или додумался бы, но позже, когда окрепнет. Егор Михайлович не стал ждать.

— С крыши, — сказал он как-то утром. — В сено.

Василий посмотрел на него. Потом на крышу сторожки. Низкая, вросшая в землю, в два ската. Невысоко. Метра три, может, четыре.

— Зачем?

— Затем, — сказал Егор Михайлович. — Ты в небе летал. А здесь — не можешь. Значит, надо вспомнить.

Он вышел во двор. Василий — за ним. На дворе стоял стог сена — прошлогодний, слежавшийся, но ещё мягкий. Егор Михайлович подошёл к нему, потрогал рукой.

— Вот сюда, — сказал он. — Прыгай. И вспоминай.

Василий посмотрел на крышу. Потом на сено. Потом на свои руки. Правая всё ещё была в повязке — Егор Михайлович снял её только вчера. Рука двигалась, но слабо. Пальцы слушались не до конца.

— Я не могу, — сказал он. — Я не знаю как.

— А тогда знал?

Василий не ответил.

— Тогда знал, — сказал Егор Михайлович. — Значит, и сейчас знаешь. Просто забыл.

Он пошёл к сторожке, приставил к стене лестницу — старую, из жердей. Кивнул:

— Лезь.

Василий полез.

Крыша была покатая, скользкая от мха. Он забрался на скат, сел, держась за конёк. Посмотрел вниз. Сено было далеко — или ему так казалось. Три метра. Может, четыре. Он падал с трёх километров. Но здесь, на крыше, ему было страшно. По-другому. Не как в небе. В небе не было времени думать. Здесь время было. И оно тянулось.

— Прыгай, — сказал Егор Михайлович снизу.

Василий смотрел вниз. На сено. На Егора. На свои руки, которые держались за конёк.

Он прыгнул.

Не полетел. Просто упал. Мешком, неуклюже, заваливаясь на бок. Сено смягчило удар, но не сильно. Он упал, перекатился, закашлялся — пыль, труха, что-то колючее в лицо.

— Ещё раз, — сказал Егор Михайлович.

Василий поднялся. Отряхнулся. Полез на крышу снова.

Второй раз — то же самое. Упал. Третий — упал. Четвёртый — упал. Пятый — упал.

Он злился. На себя. На крышу. На Егора Михайловича, который стоял и смотрел. Молча. Без осуждения, без жалости. Просто смотрел.

— Я не могу, — сказал Василий, сидя в сене. — Не получается.

— Ещё раз, — сказал Егор Михайлович.

— Сколько можно?

— Пока не получится.

Василий посмотрел на него. Зло. Устало. Но встал. И полез снова.

Он прыгал весь день. К вечеру всё тело болело — руки, ноги, спина. Сено не спасало. Он падал снова и снова, и каждый раз это было унизительно. Как будто он не лётчик, не офицер, не человек, который сбил «юнкерс». А просто — мешок. Который падает.

Егор Михайлович не сказал ни слова. Он сидел на чурбаке, строгал палку, смотрел. Иногда уходил. Возвращался. Приносил воду. Ставил рядом. Уходил снова.

На закате Василий слез с крыши в последний раз. Сел на землю. Прислонился к стене. Дышал тяжело.

— Не выходит, — сказал он.

— Не выходит, — согласился Егор Михайлович.

Он встал, подошёл, сел рядом. На землю. Рядом с ним. Так они сидели — два человека, старый и молодой, у стены сторожки.

— Я в Финскую, — сказал Егор Михайлович, — одного видел. Он на лыжах ходил так, что никто не мог. По лесу, по болоту, ночью. Я спрашивал: как? Он говорил: не знаю. Просто — иду. И всё.

Он помолчал.

— А потом его убили. И никто больше так не ходил. Потому что это был его дар. Не мой. Не твой. Его.

Он посмотрел на Василия.

— Ты не пытайся быть им. Ты будь собой. Ты не он. Ты — Исаев. Лётчик. Ты летал. Не ходил. Летал.

Василий молчал. Смотрел на сено, на крышу, на небо, которое темнело.

— Я не знаю, как это включается, — сказал он. — Тогда само. Я не думал. Просто — полетел.

— Вот и не думай, — сказал Егор Михайлович. — Завтра опять полезешь. И не будешь думать.

Он встал. Пошёл в сторожку. У порога обернулся.

— Только с крыши не в сено прыгай. С крыши — в небо.

И ушёл.

Василий остался сидеть. Один. У стены. Смотрел на небо — серое, в первых звёздах. И думал: с крыши — в небо. Как это? Как это — в небо, если небо везде? Если ты уже в небе? Если небо — это то, что вокруг, а не то, куда ты прыгаешь?

Он не знал. Но что-то в нём дрогнуло. Слабо, далеко. Как тогда, на печи. Как тогда, в падении.

Он встал. Пошёл в сторожку. Спать.

На следующий день он снова полез на крышу. И снова упал. И на следующий. И на следующий.

Он падал одиннадцать дней.

Ничего не получалось. Тело не помнило. Оно падало, как падают все — тяжело, мешком, вниз. И каждый раз, поднимаясь из сена, Василий чувствовал одно и то же: пустоту. Как будто что-то было — и выключилось. Как будто он стоял перед дверью, которую сам же запер, и не мог найти ключ.

Он злился. Молча. Не показывал. Но Егор Михайлович видел.

— Ничего, — сказал он однажды. — Дверь откроется. Не сейчас. Потом.

— Когда потом?

— Когда надо будет, — сказал Егор Михайлович. — Когда по-настоящему надо.

Василий не понял тогда. Он думал: надо — это сейчас. Надо — это когда я хочу. Надо — это когда я прыгаю с крыши и жду, что полечу.

Он не понимал, что «надо» — это когда под тобой горит земля. Когда нет выбора. Когда дверь открывается не потому, что ты стучишь, а потому, что с той стороны её выбивают.

Но это будет потом.

А пока — он падал. Каждый день. В сено. Из раза в раз.

И Егор Михайлович молчал. Смотрел. Ждал...

Глава 6. Тень

Егор Михайлович ушёл в деревню на рассвете.

Он уходил туда раз в неделю — за солью, за спичками, за хлебом, если меняли. Василий к этому привык. Привык к тому, что лесник исчезает утром и возвращается к вечеру. Мокрый, усталый, молчаливый. Иногда с пустыми руками. Иногда — с куском хлеба, с горстью соли, с чем-то ещё.

В тот день он вернулся раньше.

Василий был на крыльце. Сидел, чинил сеть — ту самую, которую Егор вязал в вечер разговора. Пальцы уже слушались, правая рука двигалась, хоть и слабо. Он учился делать что-то левой. Получалось плохо, но получалось.

Он услышал шаги. Быстрые. Не такие, как обычно. Егор Михайлович ходил по лесу медленно, тяжело, уверенно. А сейчас шёл быстро. Почти бежал.

Василий поднял голову.

Егор Михайлович вышел из-за ёлок. Мокрый — дождь, что ли? Нет, дождя не было. Просто мокрый. Потный. Лицо серое. Глаза — не такие, как всегда. Не спокойные. Другие.

Он подошёл к крыльцу. Остановился. Посмотрел на Василия. Молчал.

— Что? — спросил Василий.

Егор Михайлович снял ружьё. Прислонил к стене. Сел на ступеньку. Долго молчал. Смотрел в землю.

— В деревне, — сказал он наконец. — Немцы. И не только.

Василий ждал.

— Люди какие-то. Не солдаты. В чёрном. Форма чёрная. Не наша, не немецкая — ихняя, но другая. Знаки на рукавах. Руны.

Он замолчал. Смотрел в землю.

— Солдаты их слушают. Бегом бегают. Что скажут — то и делают. Офицеры перед ними навытяжку. А эти — молодые, некоторые совсем пацаны, — ходят, как хозяева.

— Кто они?

— Не знаю, — сказал Егор Михайлович. — Но они не простые. Они не про войну спрашивают. Они про небо.

Василий замер. Сеть в его руках застыла.

— Кто-то видел, — сказал Егор Михайлович. — Из соседней деревни. Мужик. Он в лесу был. Видел, как ты над деревьями шёл. Без самолёта. Рассказал.

Он поднял голову. Посмотрел на Василия.

— Они ищут не лётчика. Они ищут то, что летает.

Василий сглотнул. В горле стало сухо.

— Кто они?

— Не знаю, — сказал Егор Михайлович. — Но они не простые. У них бумаги. С печатями. Они не про войну спрашивают. Они про небо.

Он замолчал. Потом добавил:

— И ещё. Они в ельнике были. Где я тебя нашёл.

Василий посмотрел на него.

— Нашли?

— Нашли, — сказал Егор Михайлович. — Кровь. Обрывки строп. Парашют. Тот, что не раскрылся.

Он помолчал.

— Они поняли. Что ты упал без купола. И выжил.

Василий молчал. Он смотрел на лес — тёмный, мокрый, бесконечный. Там, за этими ёлками, были люди, которые искали не лётчика. Они искали его. То, что в нём.

— Далеко до деревни? — спросил он.

— Четыре версты. Может, пять.

— А до нас?

Егор Михайлович не ответил сразу. Посмотрел в лес. Долго смотрел.

— Два дня, — сказал он. — Может, три. Если вглубь пойдут.

Он встал. Отряхнул колени. Пошёл в сторожку. У порога обернулся:

— Собираться надо.

— Что?

— Уходить, — сказал Егор Михайлович. — Тебе. Мне.

Он вошёл. Василий остался на крыльце. Один. Со словами. Со страхом, который пришёл откуда-то из глубины. Не за себя. За него. За этого старого, молчаливого, чужого человека, который стал своим.

Он вошёл в сторожку.

Егор Михайлович стоял у печи. Смотрел на огонь. Не двигался.

— Куда уходить? — спросил Василий.

— На восток, — сказал Егор Михайлович. — Через болото. Там тропа. Немцы не знают.

— А ты?

Егор Михайлович не ответил. Он смотрел в огонь. Долго. Потом сказал:

— Я останусь.

— Почему?

— Потому что я тут живу, — сказал Егор Михайлович. — Это мой дом.

Он повернулся. Посмотрел на Василия. Спокойно. Как всегда.

— Ты уйдёшь. Я тебя проведу. Тропу покажу. Дальше сам.

— Я не хочу.

— А кто тебя спрашивает? — сказал Егор Михайлович. — Ты лётчик. Ты воюешь. Я — нет. Я лесник. Моё дело — лес.

Он сказал это без злости. Просто. Как факт.

Василий молчал. Он хотел сказать: я не могу тебя оставить. Хотел сказать: ты меня спас. Хотел сказать: если придут — я буду драться. Вместе. Здесь.

Но он не сказал ничего. Потому что знал: Егор Михайлович прав. Он, Василий, — лётчик. Его место — там, где война. А тут — лес. Тут — дом. Тут — старик, который просто хочет дожить свою жизнь там, где родился.

Ночью Василий не спал.

Он лежал, смотрел в потолок. Слушал, как дышит печь. Как Егор Михайлович ворочается на лавке. Как где-то далеко, за лесом, что-то гудит. Может, ветер. Может, машины.

Он думал.

Он думал о том, что уйдёт. О том, что оставит этого человека здесь. Одного. С немцами, которые придут. С людьми в чёрном, которые ищут не лётчика, а его. Он думал о том, что не знает, как это — уходить. Что не умеет. Что всю жизнь он бежал только в небо. А теперь надо — по земле. Через болото. В неизвестность.

Он думал о даре.

Он не вспомнил его. Одиннадцать дней падений. Ничего. Дверь была заперта. Но сейчас, в темноте, он вдруг почувствовал: что-то дрогнуло. Не в теле. Внутри. Где-то глубоко. Как будто там, за дверью, кто-то услышал. Кто-то пошевелился.

Он поднял руку. Ладонью вверх. В темноте. Держал долго.

Ничего.

Он опустил руку. Закрыл глаза.

Завтра. Завтра он попробует ещё раз. С крыши. В небо.

Утром Егор Михайлович разбудил его рано. До света. На столе лежал хлеб — последний. И кружка воды.

— Ешь, — сказал Егор Михайлович. — Быстро.

Василий ел. Смотрел на него. Егор Михайлович собирался — не в дорогу. В сторожке. Что-то делал. Прятал.

— Ты чего?

— Немцы вчера в деревне, — сказал Егор Михайлович. — Сегодня будут здесь.

Он остановился. Посмотрел на Василия.

— Не уйдём. Не успеем.

Василий отложил хлеб.

— Тогда что?

— Тогда — учись, — сказал Егор Михайлович. — Сегодня. Сейчас.

Он вышел во двор. Василий — за ним. Небо только начинало сереть. Сено лежало под крышей — мокрое от росы. Егор Михайлович подошёл к стогу, потрогал.

— Лезь, — сказал он. — И не слезешь, пока не получится!

Глава 7. Небо

Он прыгал до полудня.

С крыши — в сено. С крыши — в сено. С крыши — в сено. Один раз. Второй. Пятый. Десятый. Он сбился со счёта. Тело болело. Руки дрожали. Сено было мокрое, тяжёлое, и каждый раз он падал в него, как в могилу.

Егор Михайлович не отходил. Он стоял внизу. Смотрел. Молчал. Иногда говорил: «Ещё». Иногда: «Не так». Один раз сказал:

— Ты думаешь, что падаешь. А ты летишь. Вот и всё.

Василий не понимал. Он злился. Он устал. Каждый раз, поднимаясь на крышу, он смотрел вниз — на сено, на Егора, на двор, — и чувствовал одно: пустоту. Дверь была заперта.

Он прыгнул в очередной раз. Упал. Сено хрустнуло, труха полетела в лицо. Он лежал на спине, смотрел в небо — серое, низкое, чужое, как тогда.

И вдруг — почувствовал.

Не понял. Просто — почувствовал. Что-то тёплое. Далеко. Как тогда, в детстве. Как тогда, в падении. Оно было где-то там. За дверью. И оно шевелилось.

Он встал. Отряхнулся. Полез на крышу снова.

Он прыгнул.

И — на секунду — не упал.

Это было мгновение. Меньше секунды. Может, полсекунды. Тело не полетело — но и не рухнуло мешком. Оно задержалось. Чуть-чуть. Совсем немного. Как будто воздух стал плотнее. Как будто что-то подхватило его — и отпустило.

Он упал в сено. Лежал. Смотрел в небо. Сердце колотилось.

— Ещё, — сказал Егор Михайлович.

Василий встал. Полез. Прыгнул.

И снова — задержка. Дольше. Может, секунда. Может, полторы. Тело слушалось. Не совсем. Но слушалось. Он падал, но падал медленнее. Плавнее. Как будто что-то внутри просыпалось. Медленно. С трудом. Но просыпалось.

— Ещё.

Он прыгал. И с каждым разом задержка была длиннее. Секунда. Две. Три. Он не летел. Но он уже не падал. Он — висел. На мгновение. В воздухе. Как будто мир на секунду останавливался, и он оставался в нём — один, лёгкий, свободный.

На десятом прыжке он пролетел над стогом. Не упал в него — пролетел. Метра три. Медленно, плавно, как перо. И приземлился на ноги — на краю сена, шатаясь, но на ноги.

Он стоял. Смотрел на свои руки. На Егора.

Егор Михайлович смотрел на него. Молчал. Долго. Потом сказал:

— Вот.

Василий хотел закричать. Хотел засмеяться. Хотел что-то сказать. Но не успел.

Со стороны дороги — далеко, но ясно — послышался звук. Треск. Рёв. Мотоциклы.

Егор Михайлович побледнел. Потом стал спокойным. Как всегда. Как будто ждал этого.

— В дом, — сказал он. — Быстро.

Они вошли в сторожку. Егор Михайлович захлопнул дверь. Подошёл к печи. Отодвинул заслонку, вытащил что-то — свёрток. Развернул. Ружьё. И патроны. Немного.

— Держи, — сказал он. — Но не стреляй. Пока не надо.

Василий взял ружьё. Тяжёлое, холодное. Он не знал, как им пользоваться. Он знал пулемёт, знал пушку. Но не ружьё.

— Куда мне?

Егор Михайлович посмотрел вверх.

— Чердак. Люк. Там лежи. Не дыши.

— А ты?

— А я — открою, — сказал Егор Михайлович. — Они не знают, что ты тут. Я скажу — один живу.

— Они не поверят.

— Поверят, — сказал Егор Михайлович. — Или нет. Но ты сиди. Понял? Что бы ни было — сиди.

Василий хотел возразить. Хотел сказать: я не буду прятаться. Хотел сказать: я буду драться. Но Егор Михайлович посмотрел на него. Так, как смотрел всегда. Спокойно. Твёрдо.

— Ты мне нужен живой, — сказал он. — Понял?

Василий кивнул.

Он поставил ружьё у печи — прислонил к стене, чтобы было под рукой. Потом залез на чердак. Люк закрылся. Темнота. Пыль. Пахло сеном и мышами. Он лёг на доски. Он смотрел в щель между досками. Вниз. В комнату.

Мотоциклы остановились у крыльца.

Дверь распахнулась. Вошли трое. Двое — в сером, с автоматами. Солдаты. Третий — в чёрном.

Он вошёл первым. Чёрный китель. Серебряные руны на воротнике. На лацкане — маленький значок, руна «Хагаль». Молодой. Лет тридцати. Спокойный. Глаза серые, внимательные. Как у человека, который привык смотреть и запоминать.

Он огляделся. Медленно. Как хозяин. Посмотрел на Егора Михайловича. Улыбнулся. Нехорошо.

— Лесник? — спросил он. По-русски. Чисто, почти без акцента.

— Лесник.

— Один живёшь?

— Один.

Человек в чёрном подошёл к столу. Посмотрел на кружку. На хлеб. На две ложки.

Он взял одну. Поднял. Посмотрел на свет.

— Две, — сказал он. — А говоришь — один.

Егор Михайлович молчал.

Человек в чёрном отложил ложку. Расстегнул китель. Достал из внутреннего кармана планшет. Открыл. Достал лист. Показал Егору.

На листе — рисунок. Человек в небе. Без самолёта. Без парашюта. Просто — человек. Летящий. Руки в стороны. Ноги вытянуты. Как птица. Как будто он не падал, а летел. По-настоящему.

— Это видели в ваших лесах, — сказал он. — Крестьянин. Из соседней деревни. Он не врёт. Мы проверяли.

Егор Михайлович смотрел на рисунок. Молчал.

— Где он? — спросил человек в чёрном. — Мы знаем, что он здесь. Мы нашли следы. В ельнике. Кровь. Обрывки строп. Парашют, который не раскрылся.

Он закрыл планшет. Посмотрел на Егора.

— Человек, который упал с неба без парашюта и выжил. Вы понимаете, что это значит?

Егор Михайлович не ответил.

— Это значит, — сказал человек в чёрном, — что он нам нужен. Не как военнопленный. Как объект.

Он кивнул солдатам.

— Ищите. Чердак. Подпол. Всё.

Солдаты начали обыскивать. Открыли шкаф. Перевернули лавку. Один пошёл к печи. Открыл заслонку. Заглянул.

— Ничего.

Человек в чёрном стоял у стола. Смотрел на Егора. Спокойно. Как учёный, который наблюдает опыт.

— Ещё раз спрашиваю, — сказал он. — Где он?

Егор Михайлович молчал.

Человек в чёрном поднял руку. Солдат остановился. Не ударил. Просто стоял. Ждал.

Человек в чёрном подошёл к Егору. Близко. Наклонился. Говорил тихо — так, чтобы слышал только Егор. И Василий на чердаке. Через щель.

— Меня зовут Штольц, — сказал он. — Курт Штольц. Я представляю организацию учёных великого рейха. Мы изучаем... необычные явления. То, что не вписывается в обычную науку.

Он помолчал. Посмотрел на Егора.

— Мы ищем человека. Лётчика. Он упал в этих лесах. Мы нашли следы. Кровь. Обрывки строп. Парашют, который не раскрылся.

Егор Михайлович молчал. Смотрел на него.

— Человек, который упал с неба без парашюта и выжил, — сказал Штольц. — Вы понимаете, что это значит?

Он выпрямился. Отошёл на шаг. Говорил ровно, спокойно. Как профессор на лекции.

— Это значит, что он — не обычный человек. И нам он нужен не как военнопленный. Как объект изучения.

Он замолчал. Посмотрел на Егора. Долго.

— Ему ничего не грозит. Наоборот. Мы обеспечим ему полную защиту. Любую помощь. Всё, что он захочет. Еда, одежда, лекарства. Условия для жизни. Он будет жить как... уникальный человек. Под нашей защитой.

Он помолчал.

— Вы можете помочь ему. Если вы скажете, где он, — вы спасёте ему жизнь. И себе. Мы уйдём. Никого не тронем. Ни вас, ни деревню. Всё будет тихо.

Он посмотрел Егору в глаза.

— Или вы можете молчать. Тогда мы найдём его сами. Но тогда — не обещаю. Солдаты устали. Война. Всякое бывает.

Он помолчал.

— Выбирайте. У вас есть время. Немного. Но есть.

Егор Михайлович смотрел на него. Долго. Потом сказал — тихо, хрипло:

— Не знаю я никакого лётчика.

Штольц вздохнул. Как будто услышал то, что ожидал. Кивнул солдату.

— Продолжайте.

Солдат ударил. Кулаком. В живот. Егор согнулся. Упал на колени. Закашлялся.

Василий на чердаке сжал кулаки. Руки дрожали. Он смотрел в щель. Видел, как Егор Михайлович стоит на коленях. Как солдат бьёт его снова. Как кровь на губе.

— Кто ещё? — спросил Штольц. — Где лётчик?

Егор Михайлович поднял голову. Посмотрел на него. Молчал.

Штольц кивнул. Солдат ударил снова. Сильнее. Егор упал. На бок. Тяжело. Он не встал.

— Ещё раз спрашиваю, — сказал Штольц. — Где лётчик?

Егор Михайлович лежал. Смотрел в потолок. В щель. Прямо на Василия. Он не мог его видеть. Но смотрел. Как будто знал, что тот там. Как будто говорил: сиди. Не смей.

Штольц достал пистолет. Навёл на Егора.

Василий не помнил, как встал.

Он не помнил, как откинул люк. Как прыгнул. Он помнил только одно: воздух. Он не падал. Он летел. Вниз. Быстро. Точно. Как тогда — над лесом. Как тогда — над полем. Он летел.

Он упал на солдата. Сверху. Всем телом. Они покатились по полу. Автомат выстрелил — в потолок, в доски, в пыль. Василий бил. Руками. Ногами. Головой. Он не думал. Он просто бил.

Краем глаза он видел: второй солдат вскинул автомат. Направил на него. Но не стрелял — боялся попасть в своего. Он кричал что-то. По-немецки. Зло. И шагнул ближе.

Штольц стоял у двери. Он видел всё.

Он видел, как человек упал с чердака. Не упал — полетел. Управляемо. Точно. Как хищная птица. Он видел, как тот ударил солдата. Как бил его. Как второй солдат целился и не мог выстрелить.

Он смотрел на человека, который бил солдата. И понимал: этот человек не сдастся. Никогда. Он будет драться до конца. Его можно только убить.

Убить — значит потерять объект. Самый ценный объект, который Штольц видел за всю свою жизнь. То, ради чего он приехал. То, ради чего существует Аненербе. Если он застрелит его сейчас, в этой сторожке, — всё будет кончено. Тайна умрёт вместе с ним.

Он не мог этого допустить.

Он посмотрел на Егора. Тот уже тянулся к ружью. Медленно. Тяжело. Но тянулся.

Штольц понял: сейчас будет выстрел. И ещё один. И кто-то умрёт.

Он отступил. В дверь. В темноту. Не побежал — пошёл. Быстро. Ровно. Как человек, который знает: это не конец. Это — начало.

Он ещё вернётся. С силой. С командой. С оружием, которое не убьёт, а остановит. И тогда — возьмёт его живым.

А пока — он должен выжить. И доложить. Чтобы всё, что он видел, не умерло вместе с ним.

И тогда Егор Михайлович — избитый, лежащий на полу — протянул руку. Медленно. Тяжело. Пальцы нащупали ружьё, прислонённое к печи. Он обхватил ствол. Подтянул к себе. Перехватил. Приподнялся на локте.

Второй солдат обернулся.

Егор выстрелил.

Один раз. В упор. Солдат отлетел к двери. Упал. Автомат грохнул об пол.

Тишина.

Василий лежал на первом солдате. Тот не двигался. Мёртвый. Или без сознания. Василий не смотрел. Он поднял голову.

Второй солдат лежал у двери. Не шевелился. Ружьё в руках Егора дымилось.

А Штольца — не было.

Дверь была открыта. Ветер шёл в комнату. На полу лежал планшет. Раскрытый. Лист с рисунком — человек в небе. И пустое место, где только что стоял тот, третий.