Развод. Реанимация запрещена

— Да пошел ты со своей моралью! Это ты застрял во мне!

И следом голос Стаса:

— Заткнись, дура! Из-за тебя все!

И грохот. Кажется, упал стул. Или шкаф. Или стол.

Мужчина рядом со мной молчит. И в этом молчании есть что-то странное. Мы сидим на холодном полу, два брошенных человека, и слушаем, как рушатся жизни тех, кто нас предал.

— Я Валерий. Мою жену зовут Света. Мы женаты почти десять лет. Я думал, у нас все хорошо, — наконец говорит он тихо, задумчиво, словно сам с собой. Пауза. — Примите мои соболезнования, — добавляет он и криво усмехается. — Странный у нас с вами выбор партнеров.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то оттаивает. Ледяная корка, которая сковывала сердце, дает трещину.

— Взаимно, — говорю я. — Я Вероника. Моего мужа… в смысле, почти уже бывшего мужа зовут Стас. Шесть лет в браке. Детей нет. Слава богу. Теперь понимаю, что слава богу.

— Почему, слава богу? — он поворачивает голову.

— Представляете, если бы были? — я смотрю на него в упор. — Представляете, каково было бы им? Им бы пришлось делить папу с этой... с ней. А папа у нас теперь был бы занятой. То в кабинете с чужими женами, то от их мужей бегает.

Валерий усмехается. Потом неожиданно для себя издает смешок. Короткий, хриплый.

Я смотрю на него, и вдруг во мне тоже что-то прорывается. Сначала один смешок. Потом второй. Потом третий.

Мы сидим на холодном полу недалеко от кабинета, где наши половинки только что устроили порно-драму с элементами боевика, и смеемся. Смеемся так, что слезы выступают на глазах, но не от горя, а от абсурдности происходящего.

— Вы бы видели их лица, — выдавливаю я, успокаиваясь. — Когда я швырнула в него кофе. Он орал, как потерпевший.

— А моя пыталась объяснить мне, что это недоразумение, что это он ее соблазнил! А она лишь несчастная жертва. Представляете?

— О, да! — я закатываю глаза. — Мой Стас по всей видимости не только руками работает в этой клинике! Он может загипнотизировать любую женщину так, что она сама разденется и ляжет на его стол! Прямо суперспособность!

Из кабинета моего мужа вылетает медсестра. Я узнаю её сразу. Это Катя из процедурной, с моего этажа. Растрепанная, красная, в глазах паника. Она озирается по сторонам, замечает меня на полу и подбегает.

— Вероника Игоревна! — выдыхает она, хватая ртом воздух. — Спасай!

Я смотрю на неё снизу вверх.

— Что?

— Не помогает укол! — Катя машет руками. — Надо срочно что-то предпринимать!

Я медленно поднимаюсь с пола, чувствуя, как затекла спина.

— Какой укол? Кому? Катя, я ничего не понимаю.

— Светлане той! — Катя чуть ли не плачет. — У неё спазм не проходит! Мы испробовали всё! Ничего не берет! А Станислав Эдуардович орет, что он сейчас сознание потеряет от боли! Вероника Игоревна, ну пожалуйста! Ты же гинеколог! Ты должна знать, как снять этот спазм!

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня разливается странное спокойствие.

— Совсем не помогает? — уточняю я.

— Совсем! — Катя заламывает руки. — Уже два укола сделали! Ноль реакции! Она в истерике, он в истерике! Пожалуйста!

Я вздыхаю. Поправляю кофту. Отряхиваю джинсы от невидимой пыли.

— Прости, Кать, — говорю я ровно. — У меня смена закончилась. По инструкции, не имею права.

Катя смотрит на меня с ужасом.

— Но Вероника Игоревна...

— Позовите кого-нибудь другого, — я разворачиваюсь. — Дежурного гинеколога. Или уролога. Или, на крайний случай, психиатра. Там, кажется, психиатр нужен всем больше, чем гинеколог. Или они уже там?

Она отрицательно мотает головой. Смотрит на меня.

— Мы вызвали дежурных, но у них сейчас обход. Больше не кому. Надо ждать.

— Значит, ждите.

Я делаю шаг, потом останавливаюсь и оборачиваюсь к Валерию. Он тоже встал, отряхивает дорогой костюм от больничной пыли.

— Удачи вам. Надеюсь, вы найдете женщину, которая не будет раздвигать ноги в чужих кабинетах.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Взаимно, Вероника, — говорит он тихо. — И... спасибо. За то, что не стали закрывать на это глаза.

Я киваю и иду по коридору. Спиной чувствую его взгляд.

Впереди ор, крики, хаос. Я возвращаюсь к кабинету мужа, но не за тем, чтобы помочь.

Глава 10

Вероника

Я стою у его кабинета в пустом коридоре, прислонившись спиной к стене. Практически всех врачей уже разогнали подальше от скандала. Остались только те, кто действительно может помочь.

Я смотрю на свои руки. Они трясутся. Мелко, противно, как у алкоголички с похмелья. Сжимаю их в кулаки, но это не помогает. Разжимаю, но они трясутся еще сильнее. Интересно, это шок? Или просто адреналин доигрывает?

В голове каша. Мысли путаются, перескакивают с одной на другую, как бешеные обезьяны. То лицо Стаса, перекошенное болью и ужасом. То Света с размазанной помадой.

Осознание накрывает волнами. Меня тошнит. Буквально подкатывает к горлу, и приходится глотать, чтобы не вырвало прямо здесь. Потом отпускает. Потом снова накрывает.

Из приоткрытой двери его кабинета доносятся крики. Я не вслушиваюсь, думаю, они там сами разберутся. Но звуки становятся все громче, отчетливее. Я приоткрываю дверь, опираюсь плечом на дверной косяк, смотрю.

— Я не могу! — это Света. Визгливый истерический голос, от которого у меня самой начинает дергаться глаз. — Больно! Сделайте что-нибудь!

— Вызвали уже кого-нибудь? — а это Стас. Его голос я узнаю из тысячи, но таким я его не слышала никогда. Паническим. Визгливым. Мужчина, который шесть лет был моей скалой, моей опорой, сейчас орет, как потерпевший.

— Вызвали, Станислав Эдуардович. Ждем. Вы же знаете, что только Вероника Игоревна могла бы сделать все быстро.

— Сука, — шипит он. — Поторопите там врачей! Вроде в больнице, а хрен дождешься помощи.

Мимо пробегают врачи. Я поворачиваю голову и вижу Надю, старшую медсестру. Глаза круглые, как у совы, халат нараспашку. Она несется в сторону его кабинета, на ходу застегивая пуговицы.

— Чего стоите? — орет она кому-то невидимому. — Гинеколога где?! А уролог? Живо!

За ней санитар Михалыч с ведром. Зачем с ведром, не понимаю. Потом еще кто-то. Топот стоит такой, будто стадо бизонов несется по коридору. Надо же, как все заботятся о моем муже. Они забегают в кабинет, полностью игнорируя мое присутствие. Кричат. Я осторожно заглядываю в приоткрытую щель.

— Лед! Несите лед!

— Уролога вызвали?

— Да он уже идет!

— А гинеколог где?

— Вайнерман в ординаторской, я позвала его уже!

Я стою в дверях, как статуя, и смотрю на этот бедлам. Интересно, они меня совсем не замечают? Видимо нет. Они так увлечены этим зрелищем, что им не до меня, и меня это радует.

В конце коридора появляется тяжелая фигура. Аркадий Семенович, заведующий урологией. Мужчина под семьдесят, огромный, как шкаф, с лицом человека, который видел всё. И ничему не удивляется.

Он не бежит. Он идет. Тяжелым, размеренным шагом, от которого, кажется, дрожит пол. Останавливается возле кабинета, смотрит на меня и тут же заглядывает внутрь. Секунда и я слышу его усталый, менторский, чуть насмешливый голос.

— Станислав Эдуардович, ну сколько можно позорить нашу хирургию? Выж не подросток, чтоб сношаться где попало. Взрослый человек, а ведете себя…, — осуждающе бросает он. — Вставайте, давайте. И прикройтесь чем-нибудь, тут не публичный дом.

Из кабинета доносится сдавленный стон Стаса. И всхлип Светы.

Я закрываю глаза и прислоняюсь затылком к стене. Мне и смешно, и страшно, и тошно одновременно.

А внутри тем временем разворачивается спасательная операция. Я стою с закрытыми глазами, но слышу всё. Каждое слово. Каждый звук.

Голос гинеколога Вайнерман, из соседнего отделения.

— Так, пациентка, дышите глубже. Сейчас вы должны расслабиться. Представьте что-нибудь приятное. Море. Пальмы.

— Я не могу расслабиться! — голос Светы срывается на визг. — У меня там ОН!

— Ну не весь же, а всего лишь часть тела вашего партнера, — поправляет Вайнерман спокойно. — Не драматизируйте. Это медицинский случай. Так бывает.

— Бывает?! — это уже Стас. — У кого бывает?!

— У всех, — это голос Вайнштейна, уролога. Сухой, менторский, как у старого профессора. — Станислав Эдуардович, не дергайтесь. Вы сами себе только хуже делаете. Стойте и ждите, пока седация подействует. И дышите. Глубоко. Вам тоже кислород нужен.

— Я не могу стоять, — голос Стаса сдавленный, жалкий. — У меня ноги уже подкашиваются.

— Ну прилягте, — Вайнштейн невозмутим. — Вон на кушетку. Вместе с пациенткой. Не стесняйтесь, мы уже всё видели.

Представляю эту картину. Стас ложится на узкую кушетку. Света под ним. Оба голые. Вокруг толпа врачей.

Суета. Голос медсестры.

— Лед принесли! Куда его?

— На промежность, — это Вайнштейн.

— КУДА?! — голос Стаса взлетает до фальцета.

— На промежность, Станислав Эдуардович, — терпеливо объясняет уролог. — Холод снимает отек и спазм. Кладите, девушка, не стесняйтесь. Прямо на... ну вы поняли.

Глава 11

Вероника

— Какой отек?! — орет Стас. — У меня там всё в порядке! Это у нее спазм!

— Вот именно, — это Вайнерман. — А спазм снимается холодом. Расслабьтесь и получайте лечение. Вы в медицинском учреждении. Или вы хотите потянуть еще немного и в конечном итоге получить некроз? Вы же знаете, как с ним справляются?

На секунду воцаряется. Потом визг Светы:

— Холодно! Уберите!

— Да плевать на холод! — орет Стас. — Разнимайте! Быстрее!

— Терпите, — это Вайнштейн. — Это лучше, чем скальпель.

Проходит несколько минут. Совещание голосов внутри становится громче.

— Седация не помогает, — голос Вайнерман звучит озадаченно. — Спазм не снимается.

— Значит, эпидуралка, — это Вайнштейн. — Надо в операционную. Только там можно качественно обезболить и расслабить мышцы.

— Так, — это Аркадий Семенович. — Ребята, организуйте коридор. Чтобы без зевак. Станислав Эдуардович, вы как, дойдете или на каталку?

— Куда я пойду? Ты не видишь, в каком мы положении? — голос Стаса убитый, тихий.

Света отвечает пьяным, расслабленным голосом. Препарат начинает наконец-то действовать.

— Я спать хочу...

— Спать будете после, — отрезает Вайнерман. — Давайте на кушетку. Шествие начинается.

Я отхожу в сторону.

Сама не понимаю, зачем. Поправляю кофту, убираю волосы с лица. И делаю несколько шагов в сторону.

Не чтобы уйти. Нет. Чтобы увидеть своего мужа во всей красе.

Дверь открывается.

Первым выходит Аркадий Семенович. Он оглядывает коридор, замечает меня, но ничего не говорит. Только качает головой, но с какой-то странной усмешкой.

Потом появляются они на каталке.

Стас голый по пояс, в больничной простыне, обмотанной вокруг бедер. Простыня кривая, то и дело сползает. Он лежит и тихо кряхтит. Под ним лежит Света. Она тоже замотана в простыню, но меньше.

Рядом Вайнштейн. Он подстраховывает Стаса с одной стороны, придерживая его за локоть. С другой стороны идет Вайнерман, которая что-то говорит Свете, видимо, инструкции. Наши взгляды встречаются на долю секунды. Стас хочет что-то сказать, но каталка дергается, и он сжимает челюсти. Отводит взгляд в сторону, шипит.

— Спокойно, — командует Вайнштейн. — Медленно, плавно. Не дергайте каталку.

Стас лежит, стиснув зубы. Лицо белое, на лбу испарина. Глаза пустые. Он не смотрит по сторонам. Он вообще, кажется, не видит ничего, кроме кушетки перед собой.

Света мычит что-то нечленораздельное и икает.

За ними толпа. Медсестры, санитары, даже какие-то пациенты в халатах повысовывались из палат.

— А ну разойдись! Не видите, люди страдают! Чего вылупились, голых не видели?! — тетя Зина разгоняет зевак.

Из толпы ординаторской выглядывают медсестры. Я слышу их шепот, смешки.

— Это Самойлов, что ли? — шепчет кто-то. — Голый?

— Голый, — отвечает другой голос. — И застрял. Вон в той, в коротком.

— Ничего себе... А баба чья?

— Да говорят, жена какого-то бизнесмена. Пришла на прием, а попала... ну куда попала.

Хохот. Тетя Зина рявкает так, что смех стихает.

Шествие медленно движется по коридору в сторону операционного блока.

Я стою в стороне и смотрю.

Мой муж.

Человек, которому я верила. Которого любила. Которому стирала рубашки и носила кофе.

Его везут в операционную, потому что он не может вытащить свой член.

Из-за угла доносится голос Аркадия Семеновича.

— Станислав Эдуардович, вы хоть понимаете, что теперь ваша фотография будет висеть в кабинете анекдотов? С подписью Не влезай — убьёт?

И голос Вайнштейна:

— Коллеги, запомните: это единственный случай, когда хирургу потребовалась помощь гинеколога и уролога, чтобы выйти из положения.

И тётя Зина, которая всё ещё разгоняет зевак.

— А ну, брысь! Идите по палатам! Чего вылупились, голых не видели?!

И Надя, пробегающая мимо с охапкой простыней:

— Господи, я это до пенсии буду вспоминать...

Потом поднимаю голову. Смотрю на дверь кабинета. Она открыта, внутри бардак: разлитый кофе, разбросанные бумаги, опрокинутый стул. И этот запах ванили. Он постепенно выветривается, но все еще висит в воздухе, как напоминание.

Глава 12

Вероника

Я покидаю клинику. Не хочу больше этого ни видеть, ни слышать. Двадцать минут в дороге в состоянии полной прострации, и такси останавливается у нашего подъезда.

Я расплачиваюсь, выхожу, и весенний воздух бьет в лицо. Свежий, прохладный, пахнет мокрым асфальтом и первой зеленью. Обычный вечер. Обычный мир.

Лифт ползет медленно, как в кошмаре. Я смотрю на свое отражение в зеркале на стене. Бледная, глаза пустые, волосы растрепались. Губы искусаны в кровь. На кофте пятно, кажется, кофе все-таки попало и на меня, когда я швырнула его в них.

Дверь. Достаю ключи трясущимися руками. Щелчок замка. Звук, который всегда означал: "Я дома, я в безопасности". Сегодня это звук начала конца.

Захожу в прихожую. Темно, тихо, пахнет моими духами и ужином, который я приготовила с утра, чтобы после смены не возиться долго, а сразу поесть вместе со Стасом. Глупая.

Снимаю обувь. Ставлю на полку. Рядом кроссовки Стаса, которые мы уже достали с дальней полки для теплой погоды. Стоят, как ни в чем не бывало. Наглые, спокойные. Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то обрывается.

Прохожу в комнату. Сажусь на диван. Сижу минуту, две. Потом ложусь прямо в одежде, вытягиваю уставшие ноги. Смотрю в потолок, думая о том, что произошло, но мозг, кажется, отказывается обрабатывать эту информацию. Отказывается верить собственным глазам.

Волна накатывает внезапно, как цунами. Сначала дрожь. Мелкая, противная, от которой стучат зубы. Потом холод. Ледяной пот выступает на лбу, на спине, хотя в квартире тепло. Потом слабость такая, что я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Я просто лежу и не двигаюсь.

В голове пустота. Но это не блаженная пустота, а выжженная земля. Там, где были чувства, надежды, планы, теперь только пепел и воронки.

Я пытаюсь дышать. Глубоко. Вдох. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три, четыре. Не помогает. Воздух не проходит. Он упирается в ком в горле.

Я закрываю глаза и вижу их. Голый Стас. Ее размазанная помада. Стол, на котором я оставляла ему записки с признаниями в любви и обеды в контейнерах, чтобы он всегда мог поесть. Запах ванили, смешанный с запахом секса.

Желудок скручивает спазмом. Я вскакиваю, бегу в туалет, меня рвет. Водой, желчью, потому что я сегодня так и не успела нормально поесть. Меня рвет так, что, кажется, сейчас я вывернусь наизнанку до самого дна.

Сажусь на пол, обхватив унитаз. Слез нет. Только сухие страшные хрипы, от которых болит горло.

— И чего тебе не хватило? — шепчу я в пустоту. — Что я сделала не так?

Ответа нет. Квартира молчит. Только холодильник гудит на кухне, равнодушный к моему рухнувшему миру.

Я поднимаюсь на ноги. Выхожу в коридор. Иду в комнату. Все как в тумане. Как в какой-то прострации. Смотрю на телефон. Время без десяти восемь. Он все еще там? В операционной? С ней? В окружении врачей, которые теперь будут судачить об этом до самой пенсии?

Мне должно быть плевать. Но мне больно. Так больно, что хочется выть. Но я не вою. Я сижу и смотрю в одну точку, пока тело само не решает, что пора лечь на кровать.

Я ложусь поверх одеяла. Не раздеваясь. Не умываясь. Просто лежу на спине и смотрю прямо перед собой. Потом, сама не замечая как, проваливаюсь в черную, тяжелую пустоту без снов.

Резкий звук двери вырывает меня из небытия. Профессиональная привычка. Организм реагирует на любой звук, как на угрозу, как на срочный вызов на дежурстве.

Я подскакиваю на кровати, не понимая, где я и что происходит. Сердце колотится где-то в горле. Смотрю на часы. Почти час ночи.

Слышу шаги в коридоре. Тяжелые, злые, громкие. Это наконец-то вернулся Стас. Он не крадется, не пытается быть тихим. Он топает, как слон, и я слышу, как он что-то бормочет под нос.

Я сажусь на кровати. Поправляю волосы. Включаю ночник. И замираю.

Дверь в спальню распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

На пороге стоит злющий, как черт, Стас. Кажется, он сильно не в духе. Но, судя по тому, что он один, я могу сделать вывод, что их все же разъединили.

Вот только каким способом в итоге это было сделано?

А ещё мне очень любопытно: он пришел весь, или какая-то очень важная его часть все же осталась в больнице?

Глава 13

Вероника

Стас стоит в дверях злой, как собака. Красный, взбешенный, униженный. Глаза горят бешенством, губы сжаты в тонкую линию. В руках он сжимает какую-то бумажку.

— Что-то ты долго, — стараюсь говорить спокойно. — Некроз тканей не начался? Успели? Или ты уже того… без своего друга вернулся?

— Думаешь, я бы стоял здесь, если бы его отрезали?! — орет он.

— Ну, ты же хирург. Можешь отрезать так, что потери будут минимальны. Да и медицина шагнула далеко вперед. Ты же знаешь.

— Замолчи! — взрывается он. — Лучше скажи, ты довольна?! — орет он, приближаясь к кровати. Голос срывается на визг. — Довольна тем представлением, которое ты устроила?

Я смотрю на него. Внутри включается какой-то автомат. Тот самый, который помогал мне на сложных приемах, когда надо было забыть про эмоции и просто делать свое дело. Ледяное спокойствие опускается на плечи, как тяжелая шуба.

— Это ты должен быть доволен, — говорю я тихо. Голос звучит ровно, даже скучающе. — Или ты так взбешен из-за того, что не успел кончить? Так это поправимо. Могу вызвать такси и отправить тебя обратно. Там, кажется, еще не все разошлись.

Он замирает на секунду, переваривая. Секунда, и его лицо наливается кровью еще сильнее.

— Ты больная! — орет он, размахивая руками. — Ты все испоганила! Ты понимаешь, что теперь вся больница будет говорить об этом?! Вся! До самой пенсии! Я теперь посмешище!

— Ну, — я пожимаю плечами, — не вся больница. Только хирургия, урология, гинекология, пара отделений терапии, которые подтянулись на шум, и, кажется, регистратура. Но да, масштаб впечатляет.

— Ника! — он подходит ближе, нависает надо мной. От него пахнет больницей, потом и... странно, но все той же ванилью. Прилипло, видимо. — Это просто интрижка! Ничего серьезного! А ты устроила настоящий цирк!

— Я устроила? — я поднимаю бровь. — Интересная версия. По-моему, цирк начался, когда ты решил трахнуть чужую жену на своем столе. А я просто принесла кофе и позвала вам на помощь пару коллег.

— Пару коллег?! Там была вся больница! Ты могла помочь, не создавая шумиху! — его глаза наливаются кровью. — Ты гинеколог! Ты знала, что делать!

— Ой, прости. У меня к тому времени смена закончилась. Плюс родственные связи. Ты же понимаешь, что мне не положено, но я не оставила потерпевшего в беде. Я позвала на помощь.

— Ника…, — выдыхает он, и тут же морщится. Видимо, болевой синдром еще дает о себе знать. А возможно, это просто фантомные боли. — А если она теперь заявление напишет, из-за твоего цирка?! — он игнорирует мои слова, продолжая орать. — У нее муж — бизнесмен! Он нас всех засудит! Уволит к чертовой матери!

— Ой, — я зеваю. Демонстративно. — Страшно-то как. А ты скажи, что это было медицинское обследование, необходимое по заключению заведующего хирургией. Глубокое. С проникновением.

Он смотрит на меня с такой ненавистью, что мне становится жарко.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — шипит он, наклоняясь к моему лицу. — Ты не готова к внезапному сексу! Ты холодная! Ты вообще не понимаешь, что мужику нужно! Не понимаешь, что иногда полезно пощекотать нервишки! Я шесть лет с тобой, как в морге! Любая бы на твоем месте...

— Любая? — перебиваю я. — Что любая бы? Заглядывала бы тебе в рот? Раздвигала ноги в любое время и в любом месте?

— Ника! — он выпрямляется, мечется по комнате, как зверь в клетке. — Ты должна была понять! Должна была принять! А ты... ты... кофе в меня швырнула! При всех! И еще этот мужик... ее муж… Это ты ему сказала где его жена?

— Я же врач, Стас. Заботливый муж поинтересовался, почему прием его супруги задерживается. А я лишь ответила, где найти врача его жены, чтобы уточнить все детали.

— Он мне чуть голову не оторвал! Думаешь, это весело? — Стас багровеет еще сильнее.

— Ты бы так не напрягался, Стас. Смотри, как сильно кровь к лицу прилила. Побереги, то что осталось в штанах, а то мало ли, станешь не нужен своей любовнице. Все же рабочий инструмент.

Глава 14

Вероника

Я молча смотрю на него. Встаю с кровати. Медленно, плавно, как кошка. Прохожу мимо него, выхожу в коридор, иду на кухню. Слышу за спиной его тяжелое дыхание и топот.

На кухне включаю свет. Беру стакан из сушки. Открываю холодильник, достаю бутылку воды. Наливаю полный стакан. Пью маленькими глотками, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло.

Он стоит в дверях кухни, смотрит на меня, и в его глазах бессильная ярость.

Я ставлю стакан на стол. Поворачиваюсь к нему. Смотрю в упор.

— Ты бы поберег себя, — говорю я заботливо, но таким ледяным тоном, от которого, наверное, даже у покойников пошли бы мурашки. — А то там, наверное, до сих пор болит. Или уже отпустило? — взглядом указываю на его пах.

Он дергается, как от пощечины. Дышит тяжело.

— Или, может, примочку сделать? — продолжаю я. — Холодный компресс? Хотя тебе сегодня его уже делали. Говорят, это очень эффективно. Снимает отек и спазм.

— Заткнись, — шипит он, но голос уже не такой уверенный.

— Или, может, мазь какую? — я задумчиво смотрю в сторону аптечки. — У нас есть Спасатель. Или Фенистил. Хотя я не уверена, что это помогает после застреваний. Надо будет в инструкции почитать.

— Ты…, — он задыхается от злости.

— А Света твоя как? — продолжаю я, склоняя голову набок. — Отошла от наркоза? Не звонила? Не писала? Либидо случайно в ноль не скатилось? А то я не уверена, что после такого, хоть кто-то сможет его восстановить.

Он молчит. Сжимает кулаки и смотрит на меня с такой ненавистью, что, кажется, воздух вокруг накаляется.

А я стою, прислонившись к холодильнику, и чувствую, как внутри разливается странное пьянящее чувство свободы.

— Знаешь, Стас, — говорю я тихо. — Ты пришел сюда орать на меня. Обвинять меня в том, что твой позор стал публичным. Но давай начистоту. Ты сам выбрал этот путь. Сам решил, что имеешь право сношаться на рабочем месте, только потому что тебе захотелось экстрима. А я просто оказалась зрительницей в первом ряду.