ISOLATION: Книга первая

Двери разъехались с металлическим лязгом.

На улице их встретил тот же самый мороз, что и всегда — колючий, деловитый, равнодушный. Молодой солдат, приставленный сопровождать её до общежития, шёл рядом, держа руки в карманах шинели и явно тяготясь молчанием.

Они прошли мимо площади — той самой, бывшего перекрёстка, где играли дети. Кто-то слепил снежную бабу с глазами из угольков и веткой вместо носа, кто-то катался с горки на куске картона. Дальше по проспекту медленно тащился бронированный грузовик коммунальщиков, сгребая снег к обочине.

Аня остановилась и долго смотрела на детей, будто впервые в жизни увидела что-то невероятно странное.

— Пойдёмте, — тихо поторопил солдат, — замёрзнете.

Она пошла. Снег скрипел под ботинками с каким-то отдельным, самостоятельным звуком, будто шёл не она, а кто-то рядом. Солдат придерживал её за локоть на скользких местах и каждый раз Аня чуть вздрагивала от прикосновения, не сразу понимая, откуда оно.

Мимо, обгоняя их, пробежали двое мальчишек с санками. Один зацепился полозом за сугроб, кувыркнулся, тут же вскочил и, хохоча, помчался дальше следом за приятелем. Аня проводила его взглядом чуть дольше, чем следовало, как будто ждала, что он вот-вот обернётся и скажет что-то важное. Мальчишка не обернулся.

На углу торговали пирожками с лотка. Женщина в тулупе перекрикивалась с покупателем через облако пара от кипящего в термосе чая. Запах теста и подгоревшего масла на секунду перебил больничный запах хлорки, всё ещё стоявший у Ани в носу, и в животе неожиданно свело: то ли от голода, то ли просто потому, что тело продолжало быть телом, что бы там ни творилось у него внутри.

Она чуть не остановилась у лотка. Рука сама потянулась к карману, а после вспомнила, что в этом пальто нет денег. Надо же ж ей было их переложить!

Прошли мимо занесённой снегом детской площадки. Качели скрипели на ветру, медленно, будто их кто-то невидимый только что покинул. Аня отчего-то представила, что вот сейчас из-за сугроба выйдет Максим, отряхивая шапку, и скажет что-то вроде «ну ты и копуша», и они вместе пойдут домой, как обычно.

Никто не вышел.

Она моргнула, и картинка растворилась так же легко, как и появилась, будто и не было её вовсе.

— Тут налево, — тихо сказал солдат, хотя дорогу она и без него знала наизусть.

Аня послушно свернула. Ноги несли её сами, привычным маршрутом мимо трансформаторной будки, разрисованной чьими-то давними граффити, мимо магазина с забитой фанерой витриной, мимо лавочки, на которой летом всегда сидели старушки. Сейчас на лавочке лежал ровный, нетронутый сугроб.

У подъезда солдат остановился.

— Дальше сами дойдёте?

Аня кивнула, хотя не была до конца уверена, что вообще поняла его вопрос. Она смотрела на знакомую железную дверь, на облупившуюся краску возле звонка, на трещину в стекле над козырьком – всё было ровно таким же, каким было всегда, и почему-то именно эта одинаковость царапала где-то внутри, не давая зацепиться ни за одну ясную мысль.

Солдат ещё потоптался немного, явно ожидая какой-то реакции, не дождался и, козырнув, пошёл обратно тем же путём, каким они пришли.

Аня толкнула тяжёлую дверь подъезда.

Дверь квартиры неохотно открылась. В прихожей до сих пор стояли ботинки Максима – рабочие, со стоптанным левым каблуком и сбитым правым носком. Кирпичи он что ли ими пинал?

Аня остановилась перед ними, не решаясь сделать ни шага дальше.

На кухне жёлто светилась голая лампочка. Кастрюля так и стояла на плите. Интересно, еда внутри уже стала новой формой жизни или ещё цела?

На столе – белая кружка со сколами на ручке.

Аня взяла её в руки. Осторожно, будто та могла рассыпаться. На самом дне засохли бурые разводы недопитого чая. Три ложки сахара. Она так и не спросила, откуда он всегда знал.

Ноги подкосились сами собой, и девушка медленно осела на пол у холодильника, прижимая кружку к груди. Плакать не получалось – будто из неё вычерпали и это тоже.

Тело справлялось и без неё.

Кружка выскользнула из рук.

Звук – глухой, керамика о линолеум, не разбилась, покатилась, — и этот звук почему-то оказался последней каплей, хотя должен был быть таким незначительным, таким ничтожным на фоне всего остального.

Дыхание сбилось.

Вдох – короткий, рваный, будто кто-то дал под дых.

Ещё вдох.

Воздуха всё равно не хватало, хотя она вроде бы дышала, вроде бы даже часто, слишком часто, – а грудь всё равно горела так, будто её придавили чем-то тяжёлым.

Максим.

Три ложки сахара.

Она не спросила. Никогда не спросила, откуда он знал.

Теперь… уже и не спросит.

Горло свело в узел, тугой, каменный, и звук, который из неё вырвался, был вообще не похож на плач — что-то среднее между смехом и лаем, короткое, некрасивое, само себя пугающее.

Аня зажала рот ладонью. Не потому, что боялась разбудить – будить было некого, – а просто потому… что звук этот казался чужим, будто издавал его кто-то другой, засевший внутри неё.

Ботинки в прихожей.

Стоптанный левый каблук.

Он же собирался их зимой поменять. Говорил, что весной купит новые, ибо Аня всё время в них мёрзла, когда надевала.

Кто теперь мёрзнет?

Аня согнулась пополам, лбом в холодную дверцу холодильника, и затряслась – крупно, некрасиво, – а слёз всё не было.

Совсем.

Она попыталась – специально, зажмурившись до искр в глазах, – выдавить из себя хоть что-то, хоть каплю, – и не смогла. Внутри было сухо, как в консервной банке.

Зазвенело в ушах.

Смешок вырвался снова – и снова испугал её саму, – и снова она вжала кулак в зубы, прикусила до боли, лишь бы не издавать больше этот звук, а он всё равно выходил, толчками, помимо воли, будто в груди застряло что-то живое и билось наружу.

Куриный бульон. И специи.

Она хотела закричать. По-настоящему, так, чтобы стены затряслись, чтобы сорвать голос, охрипнуть и никогда больше не говорить – открыла рот, – и снова ничего. Только этот сухой, судорожный кашель, разрывающий грудь изнутри, и никакого облегчения.

Руки тряслись.

Она вцепилась ими в собственные плечи, впилась ногтями сквозь свитер – его свитер, она сама надела его свитер! – и качнулась вперёд-назад, вперёд-назад, будто это могло помочь, будто это могло собрать её обратно по кусочкам.

Он спал тогда, укрывшись пледом, будто тот был бронированной сталью.

Он больше не спит.

Он вообще больше нигде.

Аня обхватила колени руками. Раскачивалась.

Потом вдруг застыла.

Потом снова начиналось.

Так продолжалось долго.

Аня разы не считала – впрочем, всё равно бы не получилось. Она просто существовала внутри этого рваного, бессвязного состояния, где не было ни начала, ни конца, только повторяющиеся вспышки.

Ботинки;

Бульон;

Кружка и «три ложки»

И снова, и снова, по кругу, без остановки, без всякого смысла!

В какой-то момент тело просто отключилось.

Она осталась сидеть на полу, спиной к холодильнику, колени к груди, и смотрела в одну точку на стене, где отходили обои, ни о чём уже не думая, просто пустая, вычерпанная, с сухими глазами и содранным изнутри горлом.

В таком виде её и застал стук в дверь.

С трудом найдя в себе силы, чтобы подняться или встать хотя бы на четвереньки, Аня доползла до двери.

— Открывай, это я! — донёсся из-за двери голос Леры.

Аня не помнила, как ей вообще удалось провернуть такое сложное действие, как открытие двери и встретить гостью в адекватном виде.

На пороге стояла Лера — в съехавшей набок шапке, с пакетом, из которого торчало горлышко термоса и что-то, завёрнутое в фольгу.

— Ты чего дверь не открывала, я тут пять минут отплясываю... — начала было подруга, но осеклась, увидев лицо Ани. — Ух ты…

Лера молча прошла внутрь, закрыла за собой дверь и, ловко скинув с себя зимнюю курточку, заботливо помогла Ане добраться до кухни. Вскоре она деловито расставила кружки и разлила по ним что-то горячее.

Запах был совсем не чайный.

— Пей. Лечебное, — коротко сказала она, перехватив вопросительный взгляд Ани.

Аня послушно сделала глоток.

Обожгло не только горло.

— Ты как вообще? — спросила Лера уже без напускной бодрости.

— Не знаю, — честно сказала Аня. — Никак.

Вскрыть бы вены, заляпать бы кровью весь пол!

— В округе уже все обсуждают, — сказала она, крутя в руках свою кружку. — Официально — бандитский набег, залётные. С севера, кажется. Патрули, говорят, усилят на границе.

Аня промолчала.

— Прости, — тут же спохватилась Лера, — я не в том смысле. Просто не знаю, как надо. Что вообще говорят в таких случаях.

— Никто не знает, — тихо сказала Аня. — Все живём в первый раз.

Некоторое время они просто сидели, слушая, как потрескивает фитиль керосинки и как за окном воет ветер, гоняя позёмку по опустевшему двору.

— Хочешь, я останусь? — спросила Лера. — На ночь. Мне не сложно, честно.

— Не надо, — покачала головой Аня. — Правда. Мне… я сейчас хочу…

Лера кивнула и долго, внимательно смотрела на подругу, явно взвешивая, стоит ли настаивать.

— Ладно, — наконец сказала она. — Но я завтра приду. И насрать мне, что ты там будешь говорить.

Обнявшись на пороге – крепко, до хруста в рёбрах, девушки попрощались. Лера ещё раз обернулась у лестницы, будто хотела сказать что-то ещё, но лишь махнула рукой и начала спускаться.

Аня закрыла дверь на все замки и вернулась на кухню. Взгляд её упал на календарь над раковиной — тот самый, где чёрным маркером было выделено восемнадцатое декабря. День экзамена. День рождения.

Она долго смотрела на эту дату, будто надеялась, что от одного взгляда число сотрётся, а вместе с ним сотрётся и всё, что случилось после.

Не стёрлось.

Мысли, которые весь день ходили где-то по краю сознания, не решаясь подойти ближе, теперь встали прямо перед ней — спокойно, буднично, без всякой драмы.

Не было ни слёз, ни отчаяния.

Больно ли умирать?

Пожалуй, об этом стоит подумать.

Аня поднялась с пола и пошла одеваться. В мыслях царила удивительная чистота. Где же этот хаос, где эта буря?

Пожалуй, сегодня всё будет решено.

Свитер Максима — тот, растянутый, с вытертыми локтями, который она вечно у него воровала. Его же шапку. Сама, без чужих напоминаний, замотала шарф — туго, так, как учил он.

Взгляд зацепился за ключи на тумбочке. Она пожала плечами и оставила их лежать.

На лестничной клетке снова тускло мерцала та же лампочка, что и всегда. И, привалившись плечом к стене, там снова стоял дядя Антон — в майке и растянутых трениках, несмотря на гулявший по подъезду мороз.

— Анна Денисовна! — расплылся он в широкой, совершенно счастливой улыбке. — А я как знал, что вас встречу! Чуйка!

Что-то окончательно разрушилось.

Он полез в карман и, покачнувшись, выудил оттуда несколько мятых купюр.

— Во! Гляньте! Отыгрался! Всё, как я и г-говорил! — гордо сообщил он, суя ей в руки деньги. — Тут четыреста. Максиму Кириллычу передайте, будьте добры — он мне двести одалживал, ну а я, значицца, с процентом решил, по-честному...

Аня посмотрела на деньги в своей руке. Простые, мятые, пахнущие табаком бумажки.

— А то он мне их сегодня утром не даст, поди, забыть, — продолжал бормотать дядя Антон, уже раскачиваясь на пятках от переполнявшей его гордости. — Скажите, чтоб не сердился, что задержал. Игра есть игра, у Давида принцип...

Где Максим он не спросил.

— Передам, — тихо сказала Аня.

Больше слов у неё не нашлось.

— Вот и славно! — довольно кивнул дядя Антон и, развернувшись, побрёл наверх, что-то напевая себе под нос. У самой двери он всё же обернулся: — Анна Денисовна! Вы там это... тепло одевайтесь, мороз-то какой!

Аня зажала купюры в кулаке так, что побелели костяшки, и продолжила спускаться.

Тяжёлая дверь подъезда поддалась не сразу — примёрзла, как всегда в такие морозы, — и Ане пришлось налечь на неё плечом. Магнитный замок домофона щёлкнул вхолостую.

Мороз с готовностью ударил по лицу.

Двор был расчищен ровно настолько, чтобы протоптать узкую тропинку к воротам, дальше начинались нетронутые сугробы, синевато поблёскивавшие в свете одного из двух работавших фонарей.

Второй фонарь мигал, но так и не решался погаснуть окончательно, будто сам сомневался, стоит ли.

Аня застегнула куртку не до конца — не смогла унять руку достаточно, чтобы попасть в последнюю пуговицу, — и просто сунула кулак с зажатыми купюрами в карман.

Купюры были тёплыми.

От чужого кармана, наверное.

Или от её собственной ладони.

Она пошла через двор, не оглядываясь на окна. Своё осталось тёмным, единственным тёмным во всём подъезде.

На секунду в голове мелькнуло что-то вроде мысли, что стоило бы, наверное, оставить свет включённым.

Для кого?

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

У ворот покосившийся столб держал на себе кусок картона с полустёртым объявлением о поиске сбежавшей кошки. Аня скользнула по нему взглядом и вышла на проспект.

Идти оказалось на удивление легко. Ноги слушались, дыхание было ровным — куда ровнее, чем всё последнее время, — и где-то внутри, за грудиной, поселилась странная, почти умиротворяющая пустота.

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

Слова рождаются, плесневеют и умирают.

Аня была уверена, что знает, куда идёт.

Она шла, не разбирая толком дороги, просто позволяя ногам нести себя туда, куда несли. Дворами, проходными арками, мимо тёмных окон и тарахтящих где-то вдалеке генераторов. Мимо неё пару раз проехал патрульный автомобиль, но каждый раз она ныряла в арку.

Привычка, должно быть. Максим приучил.

Дорога сама вывела её к заливу.

Здесь округ заканчивался — глухим бетонным забором с ржавой колючкой поверху, тянувшимся вдоль всего берега. Летом тут дежурили патрули, следили за рыбаками и контрабандистами; зимой же, когда залив промерзал настолько, что по нему можно было идти пешком хоть до самого горизонта, охрана заметно слабела.

Экономили людей для южной границы.

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

Слова рождаются, плесневеют и умирают.

Путь рождается, плесневеет и умирает.

Про брешь в заборе знал, кажется, весь округ — и все молчаливо делали вид, что не знают. Через неё бегали за контрабандным куревом мальчишки, через неё же старики иногда пробирались к старой пристани половить корюшку, пока патруль смотрел в другую сторону. Максим как-то по пьяни хвастался, что первый раз пролез туда лет в шестнадцать.

Аня нашла её почти сразу: покосившийся лист профнастила, державшийся на честном слове одного нижнего болта. Отогнула край, ободрав ладонь о ржавый металл, и протиснулась наружу.

За забором мир менялся мгновенно.

Не было фонарей, не было даже ничего, что напоминало бы гул живого карантинного округа. Только огромное, абсолютно плоское, слепящее темнотой пространство залива, за которым угадывались черты сопки.

С другой стороны – Эгершельд.

Снег тут лежал нетронутым, без единого следа, и скрипел под ногами так гулко, что Ане казалось — слышно на весь округ.

Больно ли умирать?

Он не ответил.

Аня пошла вдоль забора.

Туда, где угадывались остовы недостроенных корпусов. Их начала возводить какая-то компания незадолго до блэкаута, а потом бросила.

Голый каркас, ржавая арматура, торчащая из бетона.

Между двумя корпусами – узкий проход.

Дальше – тупик: сплошная стена, ящики, остов какого-то крана, завалившегося набок ещё лет десять назад.

Тупик – это хорошо. Тупик – это правильно.

Идти вперёд, если некуда возвращаться, не страшно.

Аня зашла туда и остановилась.

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

Слова рождаются, плесневеют и умирают.

Путь рождается, плесневеет и умирает.

Люди рождаются, плесневеют и умирают.

Больно ли умирать?

Тихо.

Слишком тихо.

Тишина рождается, плесневеет и умирает?

Аня вслушивалась в эту тишину, как будто она могла что-то ей сказать, а тишина молчала, как молчал теперь весь мир, как молчала кастрюля на плите, как молчали ботинки в прихожей.

Надо, чтобы услышали!

Рука сама потянулась к какой-то железяке, валявшейся у ноги – обломок трубы, обмороженный, шершавый.

Аня взяла его.

Ударила по ржавому боку контейнера. Звук вышел глухой, короткий, будто и он тоже испугался и сразу заткнулся.

Мало. Мало!

Ещё, ещё! Ещё звуков!

Аня ударила ещё раз. И ещё.

С каждым разом сильнее, размашистее, так, что плечо заходилось от отдачи, а с контейнера сыпалась ржавая труха вперемешку со снегом.

Звук множился, отражался от бетонных стен, летел куда-то вверх, в темноту, туда, где, наверное, были звёзды, а может, и не было ничего.

Так-то лучше…

Она бросила трубу и закричала изо всех сил. Интересно, патрульные на стене услышат?

Мама!

Маму Аня не помнила. Отец рассказывал, что та ушла из семьи, когда Ане не было и года.

Папа!

Отец погиб где-то на юге Владивостока. Желанов никогда в подробностях не рассказывал, хотя знал всё.

Арсений!

Старший брат, которого Аня уже и забыла за восемь лет жизни в одиночестве. Что с ним тогда случилось?