Три ангела. Часть I. Ученик

Семён возмутился.

— Не могла.

— Почернела.

— Значит, не моя.

— Твоя.

— Не моя.

— Твоя.

Они некоторое время смотрели друг на друга.

Андрей ждал продолжения.

Наконец Семён махнул рукой.

— Ладно. На эту цену уступлю.

Савватий удовлетворённо кивнул.

— Вот теперь твоя.

Семён рассмеялся.

Пока они торговались, Андрей подошёл к дальнему столу. Там лежал небольшой обломок синего камня. Он взял его.

— Не трогай, — быстро сказал Семён. — Дорогой.

— Что это?

— Лазорь.

Андрей повернул камень в руке. Синий был глубоким, почти тёмным, но возле края возникал чистый, холодный свет.

— Красивый.

— Вот потому и дорогой.

Савватий подошёл.

— Нам такое не нужно.

— Почему?

— Потому что монастырь не княжеская казна.

Семён спрятал камень.

— Москву скоро всю золотом писать будут.

— Откуда такая радость?

— Работа идёт.

— Где?

Семён посмотрел на них, словно удивляясь их неведению.

— В Кремле. Благовещенский, слыхали?

— Слыхали.

— Мастеров собирают. Феофан там.

Андрей поднял голову.

Имя он слышал. Редко. Всегда с особым выражением. О Феофане Греке говорили так, как говорят о человеке, которого большинство никогда не видело, но каждый что-нибудь о нём знает. Одни утверждали, что он пишет быстрее, чем другой мастер успевает приготовить краску. Другие — что никогда не смотрит на образец. Третьи рассказывали, будто во время работы он разговаривает с людьми и даже ходит по мастерской, а потом возвращается к стене и продолжает точно с того места, где остановился. Говорили, что он расписывал великие города, что видел Константинополь, знает книги, может спорить с учёными людьми. И ещё говорили, что лица у него страшные. Не уродливые. Страшные иначе: будто человек на стене знает о тебе всё.

— Феофан Грек? — переспросил Андрей.

Семён сразу повернулся к нему.

— А ты видел?

— Нет.

— Увидишь — запомнишь.

Савватий бросил на торговца недовольный взгляд.

— Не набивай мальчишке голову.

— Какой мальчишка? Он уже вон какой.

— Для глупости возраст не помеха.

Андрей пропустил слова мимо ушей.

— Он действительно пишет без образца?

Семён пожал плечами.

— Говорят.

— Кто говорит?

— Люди.

— Какие?

— Андрей, — вмешался Савватий, — если спросить ещё раз, люди станут другими?

Тот замолчал. Но имя уже засело в голове.

Феофан.

Когда они вышли, день стал яснее. Солнце стояло низко. Дым над крышами был золотистым. Они должны были ещё передать письмо. Дорога привела их ближе к Кремлю.

Здесь Андрей опять почувствовал, как меняется город. Людей становилось больше. Проезжали всадники. У ворот стояли вооружённые люди. Из-за стен поднимались церкви. Савватий шёл уверенно, будто бывал здесь много раз.

— Мы зайдём внутрь? — спросил Андрей.

— Куда?

— В Кремль.

— Письмо туда.

Андрей ничего не сказал, но прибавил шаг.

Старец заметил это.

— Только не беги. Феофан не убежит.

— Я ничего не говорил.

— Ты так молчишь, что слышно.

Их пропустили не сразу. Савватий назвал имя человека, которому предназначалось письмо, показал печать. Наконец они оказались внутри.

Андрей ожидал чего-то другого. Не знал чего. Наверное, тишины. Но и здесь работали. Кто-то носил доски. Кто-то тащил камень. Где-то стучали. Лошади месили копытами грязь. Возле одной из построек спорили два человека.

— Туда, — сказал Савватий.

Они прошли ещё немного.

Благовещенский собор Андрей увидел сбоку — не тот, который появится здесь много десятилетий спустя, а более ранний храм, теснее и строже. Но Андрей всё равно замедлил шаг.

Храм всегда действовал на него одинаково. Не размером. Не богатством. А тем, что внутри него человек пытался вместить то, что не вмещалось ни в камень, ни в дерево, ни в слово: небо, Бога, вечность. И для этого строил стены. А потом покрывал их изображениями.

Андрей иногда думал: может быть, сама человеческая жизнь устроена так же? Человек знает, что не способен вместить бесконечность, но всё равно оставляет для неё место.

Они вошли.

Свет внутри был иной. Узкие окна пропускали его скупо. Где-то пахло сырой штукатуркой, где-то — воском. Работа ещё шла. Андрей сразу увидел несколько мастеров: один стоял на помосте, другой готовил краску, третий спорил с кем-то внизу.

Савватий направился к человеку возле двери. Андрей остался чуть позади. Он смотрел на стены. Не всё было закончено. И от этого храм казался почти живым — будто образ ещё только возникал из камня.

— Не туда.

Голос раздался неожиданно близко.

Андрей обернулся. Перед ним стоял мужчина. Невысокий. Не молодой. Одежда испачкана краской. Лицо сухое, борода с проседью. Глаза тёмные и очень внимательные.

Он говорил не с Андреем, а с молодым помощником, который держал чашку.

— Я сказал: больше охры.

— Я добавил.

— Ты испугался.

— Чего?

— Охры.

Помощник растерялся.

— Нет.

— Значит, меня.

Несколько работников улыбнулись.

Мужчина взял чашку, посмотрел, потом добавил что-то сам. Размешал.

— Краска тоже чувствует страх, — сказал он. — Испугался положить — получишь грязь.

— Краска ничего не чувствует, — возразил помощник.

Мужчина поднял на него глаза.

— Тем хуже для тебя. Значит, даже краска понимает больше.

Кто-то засмеялся громче. Мужчина вернул чашку. Потом неожиданно посмотрел на Андрея. Не мельком. Прямо.

Андрей почувствовал неловкость. Ему показалось, что незнакомец сразу заметил всё: и дешёвую рясу, и руки, испачканные охрой, и то, как внимательно он рассматривает стены.

— Что видишь? — спросил мужчина.

Андрей не понял.

— Здесь.

Тот показал на стену.

Андрей посмотрел. Часть росписи была едва начата.

— Ничего.

— Плохо.

Мужчина подошёл ближе.

— Смотреть надо до того, как написано. Когда написано, всякий увидит.

Андрей снова поднял глаза. На штукатурке были только первые линии. Контуры. Ничего больше.

— Лицо, — сказал он.

— Чьё?

— Не знаю.

— А зачем сказал?

— Потому что здесь будет лицо.

Мужчина прищурился.

— Почему?

Андрей показал:

— Здесь плечо. Здесь поворот головы.

Незнакомец посмотрел туда, куда он показывал.

— Ещё?

Андрей замолчал.

— Ну?

— Свет отсюда.

Он указал на окно.

— И что?

— Если лицо будет повернуто туда, свет ляжет сюда.

Мужчина несколько секунд смотрел на него.

— Свет на стене не от окна.

Андрей понял, что сказал что-то не то. Но отступать не захотел.

— А откуда?

Уголки губ незнакомца едва заметно дрогнули.

— Вот это уже вопрос.

Он отвернулся.

Савватий подошёл к ним и вдруг остановился. На лице старца появилось выражение, которого Андрей почти никогда у него не видел: почтительность.

— Феофан.

Незнакомец посмотрел на него.

— Савватий?

— Не забыл.

— Я забываю только плохие иконы.

Старец усмехнулся.

— Значит, мои ещё терпимы.

— Твои я забыл.

Савватий рассмеялся.

И только тогда Андрей понял.

Феофан Грек.

Вот этот человек. Не высокий. Не величественный. Не похожий на тех мастеров, которых Андрей представлял по рассказам. Просто человек с краской на рукаве.

Феофан снова взглянул на него.

— Твой?

— Не мой.

— Тогда чей?

— Божий, наверное.

— Удобный ответ.

Савватий положил руку Андрею на плечо.

— Андрей.

Феофан ждал продолжения.

— И всё?

— А что тебе ещё?

— Откуда?

Савватий назвал монастырь.

Феофан кивнул.

— Пишет?

— Думает.

— Это хуже.

— Я ему говорю.

Феофан посмотрел на Андрея.

— Что пишешь?

— Пока немного.

— Все так говорят, когда хотят, чтобы спросили ещё.

Андрей почувствовал, как краснеет.

— Я не хотел.

— Хорошо. Тогда не спрошу.

Феофан повернулся и сделал несколько шагов.

Андрей неожиданно сказал:

— Лицо можно сделать живым.

Савватий резко посмотрел на него. Феофан остановился. Несколько человек поблизости тоже притихли.

— Можно, — сказал он, не оборачиваясь.

Андрей почувствовал, что должен замолчать. Но не смог.

— Тогда почему не делают?

Феофан медленно повернулся. В его лице ничего не изменилось.

— Делают.

— Не так.

Теперь Савватий тихо произнёс:

— Андрей.

Но Феофан поднял руку.

— Пусть.

Он подошёл ближе.

— Не так — это как?

Андрей пытался подобрать слова.

— Человек… когда стоит у окна, одна сторона лица светлее. Другая темнее. Глаз глубже. Щека круглая. Нос отбрасывает тень. Если всё это написать…

— Получится человек.

— Да.

— А тебе кого надо написать?

Вопрос ударил неожиданно.

Андрей молчал.

Феофан смотрел спокойно.

— Святого.

— Значит?

— Но святой тоже был человеком.

На мгновение Андрею показалось, что в глазах Феофана появилось одобрение. Но оно тут же исчезло.

— Был.

— Тогда почему…

— Потому что ты пока пишешь то, что видят глаза.

Феофан коснулся пальцем собственного лба.

— А надо научиться писать то, чего они не видят.

Он хотел уйти. Но теперь Андрей удержал его иначе:

— А если я вижу?

Феофан остановился. На этот раз молчание длилось долго. Где-то наверху скрипнула доска. Кто-то прошёл по помосту. С улицы донёсся крик.

Феофан посмотрел Андрею прямо в лицо.

— Тогда тебе будет хуже всех.

И ушёл.

Обратно они возвращались почти в темноте. Савватий долго молчал. Андрей тоже. Но Москва постепенно затихала. Закрывались лавки. На улицах становилось холоднее. Из домов тянуло дымом и едой. Где-то ругались, где-то пели. За одним забором плакал ребёнок, и женщина уговаривала его заснуть.

Они прошли почти половину дороги, прежде чем Савватий заговорил:

— Ну?

— Что?

— Увидел.

Андрей понял.

— Увидел.

— И?

— Не знаю.

— Вот и хорошо.

— Почему?

— Потому что если бы знал, было бы глупо.

Они шли дальше.

Через некоторое время Андрей спросил:

— Он всегда такой?

— Какой?

— Будто знает, что ты скажешь.

— Нет.

— А какой?

Савватий задумался.

— Иногда хуже.

Андрей улыбнулся. Но мысли его уже были далеко.

«Свет на стене не от окна».

Он повторял эту фразу снова и снова. Что значит — не от окна? Откуда тогда? От самого образа? От Бога? От человека, который смотрит? А может быть, свет вообще нельзя писать так, как он падает в мире?

Перед глазами снова возникло лицо Пахомия. Потом мальчик возле монастырских ворот. Потом Спас с неравными глазами на торговой площади. Потом Феофан.

Все лица. Разные. Живые.

И вдруг Андрей понял одну простую вещь. Он хочет вернуться. Не в Москву. К Феофану. Не потому, что тот великий мастер, и не потому, что о нём говорят. А потому, что впервые человек не сказал ему: «Не спрашивай».

Феофан ответил вопросом.

И этот вопрос оказался страшнее ответа.

Ночевали они в небольшом монастырском подворье. Андрей долго не мог уснуть. За стеной кто-то храпел. Где-то внизу поскрипывала дверь. Снаружи бился о крышу слабый ветер.

Он лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. Потом встал и подошёл к маленькому окну. Москва была почти не видна. Лишь кое-где горели огни: один возле церкви, другой у большого двора, третий далеко, почти у самой стены.

Три огня.

Андрей смотрел на них и почему-то вспомнил икону, над которой работал в монастыре. Утром он хотел сделать лицо объёмнее. Потом испугался. Стёр. Теперь ему хотелось попробовать ещё раз. Но иначе. Не сделать лицо похожим на живого человека, а понять, почему живой человек становится лицом на иконе.

Он не знал, в чём разница. Пока не знал.

За окном один огонь погас. Потом второй. Последний горел ещё долго.

Андрей вернулся на лежанку, закрыл глаза. И прежде чем уснуть, снова услышал голос Феофана: «Смотреть надо до того, как написано».

Этой ночью ему приснилась пустая доска. Он стоял перед ней с кистью и долго не решался коснуться поверхности. Потом появилась первая линия, за ней вторая, третья. Постепенно возникли три фигуры. Они сидели вокруг стола. Лиц не было.

Андрей хотел написать глаза одному из них, но рука не поднималась.

Тогда средний повернул к нему пустое лицо.

И Андрей проснулся.

Было ещё темно. До утрени оставалось время. Он сел. Сердце билось быстро. Сон уже исчезал, растворялся, как всякий сон после пробуждения. Только три фигуры почему-то оставались перед глазами.

Андрей перекрестился. Потом лёг снова.

Он ещё не знал, что однажды будет вспоминать этот сон много лет спустя, когда перед ним действительно окажутся три ангела.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЛИК

Обратно в монастырь они вернулись под вечер.

Дорога заняла почти весь день. Сначала шли по промёрзшей колее, где под тонким слоем снега хрустела грязь, потом вышли на открытое поле, и там ветер сразу стал сильнее. Он тянул с востока, забирался под одежду, заставлял пригибать голову и идти молча. В низинах между полями стоял сизый туман, над дальними избами поднимались тонкие столбики дыма, а по обочинам торчали из снега прошлогодние жёсткие стебли.

Савватий почти не разговаривал. Андрей тоже. Но молчание у них было разное. Старец, казалось, просто экономил силы. Он шёл ровно, не торопясь, лишь иногда поправлял котомку за плечом и останавливался перевести дыхание. Андрей же продолжал разговаривать — только не вслух. Всю дорогу он возвращался мыслями к Москве: к стенам собора, к незаконченной росписи, к человеку с краской на рукаве.

«Смотреть надо до того, как написано».

Фраза не отпускала. Что именно нужно увидеть прежде? Форму? Линию? Цвет? Или то, чего ещё нет на стене?

Андрей несколько раз хотел спросить Савватия о Феофане, но всякий раз откладывал. Наконец, когда впереди уже показалась тёмная полоса леса, он не выдержал.

— Отец Савватий.

— Мм?

— Ты давно его знаешь?

Старец не спросил кого.

— Давно.

— Насколько?

— Настолько, чтобы не хотеть знать ещё дольше.

Андрей улыбнулся.

— Почему?

— Потому что после разговора с ним человек либо думает слишком много, либо сердится.

— А ты?

— Я старый. Мне можно и то и другое.

Они прошли ещё несколько шагов.

— Он всегда так говорит?

— Как?

— Будто каждый ответ нарочно оставляет наполовину.

Савватий усмехнулся.

— Нет. Иногда он вообще не отвечает.

— А почему его считают великим?

Старец остановился. Ветер трепал край его капюшона. Он посмотрел на Андрея внимательно, будто вопрос требовал не обычного ответа.

— Потому что когда смотришь на его работу, забываешь о мастере.

— Разве это не со всеми хорошими иконами?

— Должно быть.

Савватий повернулся и снова пошёл.

— Но не со всеми выходит.

— А с его?

— Выходит.

Андрей задумался.

— Тогда почему он сказал, что свет на стене не от окна?

Савватий вздохнул.

— Потому что любит такие слова.

— Нет.

— Что «нет»?

— Он не просто сказал.

Старец покосился на него.

— Ты уже защищаешь его?

— Я хочу понять.

— Вот это и опасно.

— Почему всё у тебя опасно?

— Потому что ты пока молодой и тебе кажется, что опасно только то, что убивает.

Он помолчал.

— А человеку чаще всего вредят вещи, которые его не убивают.

Андрей хотел спросить ещё, но Савватий уже снова замкнулся в молчании.

К монастырю подошли, когда начало темнеть. За стеной звонили к службе. Колокол звучал глухо, по-зимнему. Мороз крепчал, и каждый удар будто дольше держался в воздухе.

У ворот Савватия сразу остановил келарь.

— Привёз?

— Привёз.

— Всё?

— Нет, половину по дороге съел.

Келарь посмотрел на него без улыбки.

— Я серьёзно.

— И я.

Старец протянул ему небольшой мешок.

— Охра. Киноварь. Чернь. Золота не взяли.

— Почему?

— Потому что мы не великий князь.

Келарь недовольно нахмурился.

— Я просил посмотреть.

— Посмотрел.

— И?

— Дорого.

— Насколько?

Савватий назвал цену.

Келарь присвистнул.

— Вот.

— А синь?

— Тоже.

— Хорошая?

— Хорошая.

— Тогда почему не взял?

— Потому что хорошее чаще всего дороже нужного.

Он передал ему остальное и пошёл дальше.

Андрей задержался.

— А если понадобится?

Келарь посмотрел на него.

— Что?

— Синяя краска.

— Найдём.

— Такая же?

— Какая такая?

Андрей уже понял, что объяснять бесполезно.

— Ничего.

Он поспешил за Савватием.

На следующее утро Андрей пришёл в иконописную палату раньше всех. Печь ещё не растопили. В помещении было холодно, на внутренней стороне окна белел тонкий узор льда. Он снял рукавицы, подышал на пальцы.

На столе стояла его доска. Тот самый лик. За дни отсутствия краска окончательно высохла.

Андрей поставил икону ближе к окну и смотрел долго. Теперь она казалась ему другой. Не хуже. Но словно чужой. Слишком правильной. Лоб, нос, глаза, губы — всё на месте, всё сделано так, как учили. И именно это вдруг стало раздражать.

Он отошёл. Посмотрел издалека. Лик был строгий, спокойный, даже красивый. Но в нём не было того, что Андрей видел в людях. Не было внутреннего движения.

Он вспомнил глаза Спаса на торговой площади: один мягче, другой строже. Там была ошибка. Наверное. Но именно она заставляла смотреть.

Андрей снова сел. Взял кисть. Потом положил. Встал. Прошёл к окну. Во дворе брат Митрофан нёс охапку дров. Свет был слабый, серый. Лицо почти не различалось.

И вдруг Андрей понял, что ему нужен не свет.

Нужна тень.

Он резко повернулся к доске.

Савватий вошёл через полчаса. Остановился у двери. Андрей не услышал. Старец молча снял верхнюю одежду, подошёл к печи, положил поленья. Только потом посмотрел на доску.

— Уже начал?

— Да.

— Без меня?

— Ты всегда говоришь, что художник должен работать сам.

— Я говорю много глупостей.

Андрей не ответил.

Савватий подошёл ближе. Сразу заметил.

— Что изменил?

— Ничего.

— Не ври.

— Я не…

— Врёшь плохо. Это хорошо.

Он наклонился. Лик стал мягче. Переходы между светом и тенью теперь были менее резкими. Глазница чуть углубилась. Скулы едва заметно округлились. Изменения были малы, но для человека, который сам писал иконы десятки лет, очевидны.

— Зачем?

Андрей отложил кисть.

— Хочу посмотреть.

— Что?

— Как будет.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Савватий выпрямился.

— Есть.

Андрей посмотрел на него.

— Ты вернулся из Москвы и решил проверить, прав ли Феофан.

Слова попали точно. Андрей промолчал.

— Вот. Уже лучше.

— Он не говорил делать так.

— Тем хуже.

— Почему?

— Потому что если бы говорил, вина была бы его.

— А сейчас?

— Сейчас твоя.

Андрей почувствовал раздражение.

— В чём вина?

Савватий сел напротив.

— Я не сказал, что вина есть.

— Тогда почему ты так говоришь?

— Потому что ты уже защищаешься.

Несколько мгновений они молчали. Андрей первым отвёл глаза.

Савватий смягчился.

— Покажи.

Он придвинул доску и смотрел долго.

— Рука хорошая.

Андрей не ожидал похвалы.

— Правда?

— Не радуйся.

— Почему?

— Потому что сейчас скажу неприятное. Ты сделал лицо убедительнее.

— Значит…

— Я не закончил. Смотри. Здесь глаз ушёл внутрь. Здесь скула поднялась. Здесь свет стал мягче.

— Именно.

— И теперь я вижу, как устроено лицо.

— Да.

— А должен видеть святого.

Андрей нахмурился.

— Почему одно мешает другому?

— Потому что ты заставляешь меня думать о плоти.

— Но у святого была плоть.

— Была.

— Тогда…

— Андрей.

Савватий говорил спокойно.

— Ты всё время споришь так, будто хочешь победить.

— Нет.

— Хочешь.

Он указал на доску.

— А икона не спор.

— Тогда что?

Старец не ответил сразу.

— Молитва.

Андрей посмотрел на лик.

— Молитва тоже бывает разной.

— Бывает.

— Кто-то говорит тихо. Кто-то плачет. Кто-то молчит.

— Верно.

— Тогда почему икона должна говорить только одним голосом?

Савватий замер. Несколько секунд он смотрел на Андрея уже иначе — не как учитель на ученика, а как один человек на другого.

— Вот теперь мы подошли туда, куда я не хотел.

— Куда?

— К тебе. До этого ты спрашивал о краске, о свете, о лице. А теперь спрашиваешь, имеешь ли право говорить своим голосом.

Он постучал пальцем по краю доски.

— Это другой вопрос.

— И какой ответ?

Старец посмотрел на него устало.

— Если бы я знал, не сидел бы здесь.

К полудню палата наполнилась людьми. Пришёл Фома. Потом брат Кирилл, который готовил доски. Появился молодой послушник Игнатий с миской клея. Все занялись делом. Но Андрей чувствовал, что Савватий время от времени смотрит на его работу.

Сам он продолжал очень медленно. После разговора стало страшнее. Раньше он думал только о том, получается или нет. Теперь появился вопрос: имеет ли он право? И от этого каждое движение кисти становилось тяжелее.

Фома, сидевший напротив, долго наблюдал.

— А что ты делаешь?

Андрей не поднял головы.

— Пишу.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Фома усмехнулся.

— Савватий тебя испортил.

— Чем?

— Отвечаешь как он.

— Это плохо?

— Очень.

Фома пересел ближе.

— Покажи.

— Работай.

— Я работаю.

— У тебя архангел без руки.

— Уже с рукой.

— Тогда без пальцев.

Фома обиделся.

— Пальцы будут.

— Когда?

— Не знаю.

— Вот и работай.

Фома всё равно придвинулся и посмотрел.

— Красиво.

Андрей замер. То же слово. Он вспомнил первый разговор с Савватием.

— Что?

— Лицо.

— Почему?

Фома пожал плечами.

— Как настоящее.

Андрей положил кисть.

— Вот именно.

— Что?

— Ничего.

Фома ещё раз посмотрел на доску.

— А мне нравится.

— Тебе всё нравится, что блестит.

— Оно не блестит.

— Значит, стало хуже.

Фома засмеялся. Но Андрей уже не слышал.

«Как настоящее».

Именно этого он хотел. И именно эти слова вдруг показались ему неправильными.

После обеда пришёл игумен. Редко. Обычно в палату он не заходил без необходимости. Все сразу поднялись.

Игумен был человек высокий, сухой, с длинной бородой и тяжёлым взглядом. Он не любил говорить лишнего. Прошёл вдоль столов, посмотрел работу Кирилла, потом Фомы, остановился возле Андрея.

— Это твоя?

— Моя, отец.

Игумен наклонился. Андрей почувствовал, как внутри всё сжалось. Савватий стоял в стороне. Не вмешивался.

Игумен смотрел долго.

— Кто учил?

— Отец Савватий.

— Вижу.

Старец чуть усмехнулся.

Игумен поднял глаза.

— А это кто учил?

Андрей сразу понял.

— Никто.

— Тогда откуда?

— Я…

Он запнулся. Игумен ждал.

— Я увидел.

— Что?

Андрей посмотрел на лик.

— Как ложится свет.

Тишина в палате стала тяжёлой. Фома перестал дышать.

Игумен перевёл взгляд на Савватия.

— Ты разрешил?

— Я разрешил ему работать.

— Я спрашиваю не это.

Савватий медленно подошёл.

— Он пробует.

— На заказной иконе?

— Я исправлю, если понадобится.

Игумен снова посмотрел на Андрея.

— Зачем тебе это?

Теперь вопрос прозвучал без гнева. Даже с некоторым любопытством.

Андрей собрался.

— Потому что лицо живое.

— Чьё?

— Человеческое.

— А здесь?

— Святого.

— Он не человек?

— Человек.

— Тогда в чём вопрос?

Андрей растерялся. Он ожидал запрета, но получил то же, что у Феофана: вопрос.

— Я не знаю.

Игумен кивнул.

— Это честно.

Он сел на свободную скамью.

— Что тебя мучает?

Андрей почувствовал, что все слушают, и от этого стало неловко.

— Мне кажется…

Он замолчал. Игумен не торопил.

— Мне кажется, мы можем писать больше.

— Больше чего?

— Жизни. Свет. Тень. Лицо. То, как человек выглядит.

Игумен смотрел внимательно.

— А зачем?

— Чтобы образ был… ближе.

— К чему?

Снова вопрос.

Андрей поднял глаза.