Психосоматика. Или все болезни от нервов

Кора головного мозга имеет относительно небольшую поверхность, увеличенную с помощью извилин, и небольшую толщину — до 5 мм. Извилины появляются закономерно: растёт активность нервных клеток, и мозг сам растёт. Но его рост сдерживается биологическими причинами. С одной стороны — величиной женского таза; а с другой — рост таза тоже ограничен: через некоторое время он приводит к невозможности женщин бегать и убегать. Так постепенно складывается баланс между размером черепа и количеством нейронов, обеспеченных извилинами.

Нейроны — нервные клетки, отвечающие за нервные и психические процессы. Нейронов в головном мозге около 90 млрд — конечно, примерно, плюс-минус 5—10 млрд. Каждый нейрон имеет порядка 20 000 связей с другими нейронами. И каждая дорожка нервного импульса, проходящего по определённому пути, обеспечивает то или иное поведение, ту или иную мысль, ту или иную эмоцию. Какое огромное многообразие связей может быть в мозге человека! Эта цифра не поместится даже во всей книге: число перестановок из 90 млрд по 20 тыс. Это огромное, невообразимое число, которое обеспечивает нам, с одной стороны, уникальность, с другой — обучаемость, приспособляемость, выживаемость.

Мозг ежесекундно выполняет следующие операции, обеспечивающие поведение человека на основе анализа и синтеза многочисленных данных:

— анализ и переработка информации, поступившей из внешней и внутренней среды; — сопоставление новых данных с уже имеющимися сведениями; — сопоставление данных с актуальными потребностями организма; — синтез наиболее адекватной для данных условий формы поведения.

90 миллиардов нейронов. 20 тысяч связей у каждого. Число перестановок, которое не поместится во всей книге. И при всём этом богатстве — мы не можем запомнить, куда положили ключи. Мы забываем имена людей, с которыми вчера познакомились. Мы путаем дни недели. Мы стоим перед холодильником и не помним, зачем пришли. И это не болезнь. Это норма. Мозг — не склад, а процесс. Он не хранит информацию, он её постоянно пересоздаёт. И иногда — ошибается. И в этих ошибках, между нами, больше человеческого, чем в любой идеальной памяти. Потому что память — это функция. А забывание — это свобода. Мы забываем, чтобы жить дальше. Если бы мы помнили всё — мы бы сошли с ума. Так что, когда вы в очередной раз забудете, зачем пришли на кухню, — не ругайте себя. Скажите спасибо мозгу. Он просто защищает вас от себя.

ЗАКОНОМЕРНОСТИ РАБОТЫ МОЗГА

Открытый Иваном Петровичем Павловым механизм условных рефлексов позволяет путём сопоставления раздражений с ответными реакциями обнаружить определённые закономерности работы головного мозга.

Закономерности работы головного мозга:

— возбуждение и торможение — основа регуляции функций головного мозга; — иррадиация — распространение возбуждения от очага возбуждения или торможения на другие области коры; — концентрация — стягивание возбуждения или торможения к исходному очагу. Распространение возбуждения или торможения ограничивается возникновением противоположного процесса, который заставляет возникший очаг стягиваться к пунктам первоначального возникновения; — взаимная индукция возбуждения и торможения — способность одного нервного процесса порождать другой. Возбуждение в одном участке коры вызывает торможение в другом, и наоборот: торможение в одном участке может вызывать возбуждение в другом; — анализ и синтез раздражений — способность высших нервных центров раскладывать поступающую информацию на отдельные элементы и затем соединять их снова в целое; — анализ и синтез ответных действий — разложение на элементы отдельных ответных действий и синтез целостного сложного действия, адекватного новой ситуации; — доминанта — очаг повышенной возбудимости, вызывающий торможение более слабых очагов возбуждения.

Читая этот список, студенты обычно впадают в уныние. Мол, как это всё запомнить? Отвечаю: не надо запоминать. Надо понять принцип. Принцип простой: мозг — это система с обратной связью. Он не просто реагирует — он реагирует на свою реакцию. Возбуждение рождает торможение. Торможение рождает возбуждение. И это не баг, а фича. Именно поэтому мы не сходим с ума от каждого раздражителя. Именно поэтому мы можем спать, когда рядом шумно. Именно поэтому мы можем сосредоточиться, когда вокруг хаос. Мозг балансирует. А когда баланс нарушается — начинается психосоматика. Или невроз. Или то и другое. Так что эти скучные закономерности — не для экзамена. Они для жизни. Просто запомните одну фразу: «Мозг — это качели. И наша задача — не дать им опрокинуться».

ВОЗБУЖДЕНИЕ И ТОРМОЖЕНИЕ

Процесс возбуждения — активное состояние нервной ткани, через которую проходит поток нервных импульсов, следующих с определённой частотой. Возбуждение двигательных центров приводит к ответной реакции: движению тела, речевой активности, поисковой активности и другим двигательным проявлениям. Процесс торможения можно наблюдать при активном представлении в уме определённых действий. Торможение — активный процесс: в возбуждённое состояние приходят соответствующие центры головного мозга, но внешнее их проявление затормаживается. Таким образом, наряду с возбуждением в мозге действует торможение, благодаря которому поток нервных импульсов доходит до рабочих органов в ослабленном виде.

Животные и человек обладают двумя безусловными рефлексами, или инстинктами: пассивно-оборонительным и ориентировочным. Они являются ответами на один и тот же стимул, но противоположны по проявлению. При ориентировочном рефлексе животное движется к незнакомому раздражителю, обнюхивает и рассматривает его — это процесс возбуждения. При пассивно-оборонительном рефлексе животное при появлении незнакомого раздражителя неподвижно замирает на месте — это процесс торможения.

Безусловное торможение присуще организму от рождения. Примеры: рефлекторная задержка дыхания при резком запахе нашатырного спирта; замедление сердечной деятельности после бега; задержка дыхания при падении в воду; расслабление трицепса при сокращении бицепса (относится ко всем мышцам-антагонистам); цыплята замирают в скорлупе при тревожном сигнале наседки.

Обратите внимание на пример с цыплятами. Цыплёнок в скорлупе замирает при тревожном сигнале наседки. Он ещё не вылупился. Он ещё ничего не видел. Но он уже знает: опасность — замри. Это не обучение. Это память вида. И у нас, у людей, есть такие же «цыплята в скорлупе». Только мы называем это «интуицией», «предчувствием», «шестым чувством». А на самом деле — это древний рефлекс, который достался нам от предков. И иногда он спасает. А иногда — мешает. Потому что мир изменился, а рефлекс остался. И мы замираем там, где надо бежать. И бежим там, где надо замереть. Вот вам и вся психосоматика. В двух словах: мы — цыплята, которые забыли, что вылупились.

Способностью к иррадиации и концентрации обладают и возбуждение, и торможение. Пока тормозной процесс не натренирован, не упрочён, он охватывает большие участки мозга. Положительный сигнал, применяемый после длительного тормозного раздражителя, ответа не вызывает. В начале обучения какому-либо навыку человек делает много лишних движений. Постепенно движения становятся точными и координированными — энергетически менее затратными.

Взаимная индукция показывает, как процессы возбуждения и торможения связаны друг с другом. Понять легко на примере. Ребёнку дали суп, он с аппетитом начал есть, но тут включили телевизор — и ребёнок застыл с поднятой ложкой. Произошло знакомое нам внешнее торможение: сильное возбуждение зрительных центров затормозило пищевой центр. При утомлении ребёнок может стать сверхвозбудимым — капризным, неумеренно весёлым. Торможение в коре по закону индукции вызывает возбуждение подкорковых центров, в частности тех, с которыми связаны эмоции. Часто положительные и отрицательные эмоции сменяют друг друга: ребёнок то плачет, то вновь смеётся.

Явление доминанты открыл физиолог А. А. Ухтомский. Доминанта — сильный очаг возбуждения в коре головного мозга, вызывающий интенсивную отрицательную индукцию на соседние участки. В мозге могут возникать сильные очаги возбуждения, способные оказывать тормозящее влияние на участки коры, не относящиеся к доминанте. Более того: возбуждения, вызванные раздражителями, не относящимися к доминанте, меняют своё обычное направление. Нервные импульсы, вместо того чтобы двигаться по традиционному пути, идут в сторону доминантного очага. Доминанта как бы притягивает их и усиливается за их счёт.

Понятно на примере. Болельщики наблюдают за спортивным матчем. Доминанта в коре тормозит восприятие всех раздражителей, не относящихся к матчу. При этом возбуждение от внешних раздражителей стимулирует общее возбуждение — доминанту. И это помогает спортсменам: поддержка болельщиков — крик, гудки — усиливает двигательную активность. В данном случае очаг двигательной активности является доминантой.

А. А. Ухтомский полагал, что доминировать могут целые системы рефлексов. Доминанта лежит в основе таких психических процессов, как внимание, сосредоточенность, способность к волевым усилиям. Однако в некоторых случаях появление длительно не затухающих очагов доминантного возбуждения может стать причиной душевных заболеваний. Подобные застойные очаги патологического возбуждения наблюдал И. П. Павлов. Они — одна из причин, по которым душевнобольные люди неправильно оценивают события и ненормально на них реагируют.

Доминанта — это, пожалуй, самое практичное понятие во всей этой главе. Потому что она объясняет, почему вы не можете перестать думать о проблеме. Почему влюблённый видит только предмет своей любви. Почему тревожный человек находит подтверждение своей тревоги везде. Доминанта — это воронка. Она затягивает. И чем сильнее воронка, тем меньше вокруг остаётся мира. Вот почему влюблённые — идиоты. Не потому что любовь — это глупо. А потому что доминанта — это физиология. И когда она затухает — человек «прозревает». Не потому что поумнел. А потому что воронка закрылась. Так что, если вы сейчас влюблены и считаете, что это навсегда, — поздравляю. Через год-полтора доминанта ослабнет. И вы посмотрите на своего партнёра трезвыми глазами. И вот тогда начнётся настоящая любовь. Или настоящий развод. Как повезёт.

ТЕМПЕРАМЕНТ

В мозге проходят процессы, которые создают единую природу психологии — как образа мира и образа жизни в соответствии с образом мира. Возбуждение и торможение — основа регуляции функций головного мозга.

Нервная система проявляется в поведении человека в виде темперамента. Современные представления о типах высшей нервной деятельности в значительной степени отождествляются с четырьмя типами темперамента — холерическим, меланхолическим, флегматическим, сангвиническим, — выделенными ещё древнегреческим врачом Гиппократом (IV в. до н. э.) на основе наблюдений за поведением людей, как известно из первой главы. Типы темперамента по И. П. Павлову определяются комбинацией трёх параметров нервной системы: силы, уравновешенности (баланса) и подвижности. Сила нервной системы — её устойчивость к длительному воздействию раздражителя. Уравновешенность — возможность перехода от одних реакций к другим (например, от возбуждения к торможению) в критических ситуациях. Подвижность — скорость образования новых условных связей.

Холерический тип: сильный, неуравновешенный; характеризуется сильным раздражительным и слабым тормозным процессом, поэтому представитель такого типа в трудных ситуациях легко подвержен нарушениям ВНД.

Флегматический тип: сильный, уравновешенный, инертный; с сильными процессами возбуждения и торможения и с плохой их подвижностью; всегда испытывает затруднения при переключении с одного вида деятельности на другой.

Меланхолический тип: слабый; характеризуется слабостью и возбуждения, и торможения; плохо приспосабливается к условиям окружающей среды.

Сангвинический тип: сильный, уравновешенный, подвижный; имеет одинаково сильные процессы возбуждения и торможения с хорошей подвижностью, что обеспечивает высокие адаптивные возможности и устойчивость в трудных жизненных ситуациях.

Необходимо иметь в виду: отмеченные выше типы высшей нервной деятельности — крайние, классические типы, которые в чистом виде практически не встречаются. В повседневной жизни основной тип нервной системы доминирует наряду с другими, но не является единственным.

Четыре темперамента в одной очереди

Однажды я наблюдал великолепную сцену. Не в кабинете — в поликлинике. Обычная очередь к терапевту. Сидят четыре человека. И у всех — одна и та же проблема: повышенное давление. Но ведут они себя — как четыре разные планеты.

Холерик сидит на краешке стула. Каждые тридцать секунд смотрит на часы. Ворчит: «Сколько можно? Я на работе должен быть!» Вскакивает, идёт к регистратуре, возвращается, садится, снова вскакивает. Давление у него, скорее всего, уже под двести — но не от болезни. От очереди.

Сангвиник разговорился с соседкой. Обсуждает погоду, детей, дачу, новый сериал. Смеётся. Кажется, он вообще забыл, зачем пришёл. Давление у него, может, и повышено, но он этого не замечает — ему некогда, он общается.

Флегматик сидит неподвижно. Смотрит в одну точку. Не реагирует ни на холерика, ни на сангвиника. Когда его вызывают — встаёт медленно, идёт медленно, закрывает за собой дверь медленно. Давление у него стабильно высокое. Уже десять лет. И он не жалуется.

Меланхолик сидит в углу. Тихий. Бледный. В глазах — тревога. Он уже прочитал в интернете всё про гипертонию. Он уже знает, что это может быть симптомом опухоли мозга. Он уже мысленно попрощался с семьёй. Давление у него подскочило ещё в очереди — от одной только мысли о том, что скажет врач.

Через двадцать минут всех четверых примет один и тот же терапевт. И всем четверым выпишет одно и то же лекарство. И трое из четырёх уйдут с чувством, что их не поняли. Потому что лечить надо не давление. Лечить надо холерика — от нетерпения. Сангвиника — от беспечности. Флегматика — от безразличия. А меланхолика — от страха. Но этого в поликлинике не расскажут. Это — не по тарифу.

Вот почему я всегда говорю студентам: прежде чем консультировать человека, определите темперамент. Потому что гипертония у холерика и гипертония у меланхолика — это две разные гипертонии. И таблетки тут — только начало. Или, если честно, — даже не начало. Начало — это разговор. Но разговор — это долго. А очередь — короткая. И в этом вся трагедия нашей медицины. И всей нашей психосоматики. Впрочем, об этом — дальше.

К теме темперамента у меня отношение особое. Потому что это единственная психологическая типология, которая дожила от Гиппократа до наших дней без серьёзных изменений. Две с половиной тысячи лет — и всё те же четыре типа. Холерик, сангвиник, флегматик, меланхолик. Никакой вам «биопсихосоциодуховной модели». Просто и гениально. Правда, есть одна проблема: в чистом виде этих типов не существует. Как не существует чистого холерика или чистого флегматика. Есть люди, у которых холерик — на работе, а флегматик — дома. Или наоборот. Или — холерик утром, меланхолик вечером. Так что не пытайтесь определить свой тип. Его нет. Есть вы. И это гораздо интереснее.

Четыре темперамента на одной консультации

Однажды я вёл группу по психосоматике. Четыре человека. Одна и та же жалоба — хроническая бессонница. Но вели они себя — как четыре разные планеты. И к концу встречи я понял: то, что я вижу перед собой, — это не группа. Это учебник по темпераментам, который сам себя читает.

Холерик начал первым. Не потому что хотел, а потому что не мог ждать. «Слушайте, ну сколько можно? Давайте уже что-то делать. Мне нужно решение. Сейчас. Я не спал три ночи. Я на работе засыпаю. Начальник орёт. Я не могу так больше». Он говорил быстро, перебивал, вскакивал, ходил по кабинету. Когда я сказал, что сначала надо разобраться в причинах, он закатил глаза: «Какие причины? Таблетку дайте. Или упражнение. Что-нибудь конкретное». Бессонница у холерика — это не болезнь. Это перегретый мотор. Он не может спать, потому что не может остановиться. И психологу здесь надо не «лечить бессонницу», а учить тормозить. Медленно. Терпеливо. Скучно. Холерику скучно — это нормально. Скука для него — это первый шаг к покою.

Сангвиник улыбнулся. «Да ладно, у всех бессонница. Я вот вчера до трёх часов сериал смотрел. И ничего. Ну, не выспался. Но это же не проблема». Он шутил, переводил тему, рассказывал анекдоты, спрашивал у других, как дела, предлагал чай. Бессонница у сангвиника — это не трагедия. Это фон. Он не спит, потому что ему интересно жить. А интересно — это важнее, чем спать. И психологу здесь надо не «лечить бессонницу», а учить останавливаться. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту. Сангвиник не умеет скучать. А сон — это скука. Это остановка. Это смерть на восемь часов. И он бежит от неё. Как от скуки.

Флегматик молчал. Долго. Потом сказал: «Ну, не сплю. Ну, и что. Я привык. Раньше спал. Теперь не сплю. Всё нормально». Он не жаловался. Он констатировал. Он сидел неподвижно, смотрел в одну точку, отвечал односложно. Бессонница у флегматика — это не боль. Это состояние. Он не спит, потому что ему всё равно. Спать или не спать — какая разница. И психологу здесь надо не «лечить бессонницу», а учить чувствовать. Хотя бы что-то. Хотя бы злость. Хотя бы радость. Флегматик не спит, потому что не живёт. А не живёт, потому что не чувствует. А не чувствует, потому что когда-то решил, что чувствовать — опасно.

Меланхолик сидел в углу. Тихий. Бледный. Глаза — на мокром месте. «Я не сплю. Я уже две недели не сплю. Я прочитал в интернете — это может быть симптомом опухоли мозга. Или шизофрении. Или депрессии. Я не знаю, что делать. Я боюсь идти к врачу. Я боюсь, что он скажет, что всё плохо. Я боюсь, что он скажет, что всё хорошо, и тогда я не знаю, что делать». Бессонница у меланхолика — это не бессонница. Это страх. Он не спит, потому что боится не проснуться. Или проснуться. Или того, что приснится. И психологу здесь надо не «лечить бессонницу», а учить доверять. Себе. Миру. Сну. Меланхолик не спит, потому что не доверяет. Никому. Даже подушке.

Через час группа закончилась. Все четверо ушли с одним и тем же заданием: «Ведите дневник сна». И я знал, что холерик не будет его вести — потому что скучно. Сангвиник забудет — потому что интереснее другое. Флегматик не увидит смысла — потому что зачем. А меланхолик будет вести — и найдёт там подтверждение всех своих страхов.

И вот что я понял. В университете нас учили, что подход должен быть индивидуальным. Но не учили, что индивидуальность — это в первую очередь темперамент. И что универсальные протоколы не работают. Потому что бессонница у холерика и бессонница у меланхолика — это две разные бессонницы. Как и гипертония. Как и язва. Как и всё остальное. Или, если честно, — даже не начало. Начало — это разговор. Но разговор — это долго. А группа — короткая. И в этом вся трагедия нашей психологии. И всей нашей психосоматики. Впрочем, об этом — дальше.

СИГНАЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ

Восприятие окружающего мира связано с сигнальными системами — они и являются базовой предпосылкой психосоматики.

Первая сигнальная система — зрительные, слуховые и другие чувственные сигналы, из которых строятся образы внешнего мира.

Отдельные элементы более сложной сигнальной системы начинают появляться у общественных видов животных — высокоорганизованных млекопитающих и птиц, — которые используют звуки (сигнальные коды) для предупреждения об опасности, о том, что территория занята, и т. д.

Вторая сигнальная система — словесная. В ней слово как условный раздражитель, знак, не имеющий реального физического содержания, но являющийся символом предметов и явлений материального мира, становится сильным стимулом. Развивается только у человека — в процессе трудовой деятельности и социальной жизни. И. П. Павлов называет слово сигналом сигналов.

Способность понимать, а потом и произносить слова возникает у ребёнка в результате ассоциации определённых звуков (слов) со зрительными, тактильными и другими впечатлениями о внешних объектах.

С возникновением и развитием второй сигнальной системы появляется возможность образования понятий и представлений. Раздражители второй сигнальной системы отражают окружающую действительность с помощью обобщающих, абстрагирующих понятий, выражаемых словами. Человек может оперировать не только образами, но и связанными с ними мыслями, осмысленными образами. С помощью слова осуществляется переход от чувственного образа первой сигнальной системы к понятию, представлению второй. Способность оперировать абстрактными понятиями, выражаемыми словами, служит основой мыслительной деятельности.

Вот здесь, дорогие читатели, и начинается настоящая психосоматика. Потому что вторая сигнальная система — это то, что делает нас людьми. И то, что делает нас больными. Животное не может заболеть от слова. А человек — может. Скажите человеку «ты неудачник» — и у него упадёт давление. Скажите «ты справишься» — и давление поднимется. Слово — это не звук. Слово — это команда. И, что самое страшное, мы сами себе эти команды отдаём. Каждый день. Каждую минуту. И даже не замечаем. Потому что вторая сигнальная система работает не только вслух. Она работает и внутри. Мы разговариваем сами с собой — и не слышим себя. А тело — слышит. И отвечает. Вот почему Павлов называл слово «сигналом сигналов». Это не метафора. Это диагноз.

В моей практике был случай, о котором я рассказываю студентам каждый год. Первый курс. Первая лекция. Чтобы они поняли, с чем имеют дело.

Женщина. Шестьдесят лет. Рак. Четвёртая стадия. Не пришла лечиться — пришла поговорить. «Я знаю, что умираю. Я просто хочу понять, почему».

Я спрашиваю: «Когда вы узнали диагноз?»

Она говорит: «Год назад».

Я спрашиваю: «А до этого вы болели?»

Она говорит: «Нет. Я была здорова. Как лошадь. Никогда ничем не болела».

Я спрашиваю: «А что произошло за год до диагноза?»

Она замолчала. На минуту. Потом говорит: «Сын. Он сказал мне…»

И тут она заплакала. Не тихо. Не красиво. Как плачут люди, которые год держали это в себе. Я подал ей воды. Она выпила. Вытерла лицо. И сказала — спокойно, почти шёпотом:

«Он сказал: „Ты мне не мать. Ты — пустое место. Я тебя не помню. Я помню только, как ты вечно уставала. Как ты вечно работала. Как ты никогда не приходила на мои выступления. Как ты забывала про мой день рождения. Ты родила меня — и на этом всё. Всё, что было дальше, — это была не ты. Это была функция. Ты была функцией, мама. А теперь я вырос. И функция мне больше не нужна. И ты мне больше не нужна. Ты — пустое место“».

Она замолчала. Я — тоже. Потому что не знал, что сказать. Минуту. Две. Потом она продолжила — уже тише:

«Он сказал это один раз. И ушёл. И больше не звонил. Я звонила — он не брал. Я писала — он не отвечал. Я приходила к его дому — он не открывал. Год. Целый год. А потом я заболела. Сначала просто уставала. Потом — боль. Потом — диагноз».

Я спросил: «А вы сказали ему, что больны?»

Она посмотрела на меня — и в этом взгляде было столько боли, что я до сих пор его помню. «Зачем? Он же сказал, что я — пустое место. Пустые места не болеют. Пустые места просто исчезают. И никто не замечает».

Через полгода она умерла. Не от рака. Рак — это был просто механизм. Она умерла от слова. От одного слова, сказанного человеком, которого она любила больше жизни. От фразы, которую она повторила себе тысячу раз. «Ты — пустое место». И тело — согласилось. Потому что психика не выдержала. Потому что если ты — пустое место, то и тела быть не должно. И тело исчезло.