Дом на обратной стороне

Анна Форальберг

Дом на обратной стороне

Часть первая. Обмер

Глава 1. Лишние сорок сантиметров

За подтверждение того, что в комнате никто не живёт, Тае обещали семь марок. Три из них ей предстояло отдать человеку, который привёл бы в порядок её единственные приличные сапоги, ещё две — за уголь. На оставшиеся можно было поужинать так, чтобы утром не вспоминать об ужине с обидой.

Поэтому записку, подсунутую под дверь мастерской, она прочитала дважды.

«Соляной спуск, дом девять. Шестая квартира. Заключительный осмотр после добровольного освобождения. Ключ у жильцов. Желательно до полудня».

Внизу стоял номер наряда. Печать Палаты пространственных работ отпечаталась неровно: правый край башни пропал. Ничего необычного. В приёмной любили смачивать подушечку водой, хотя каждому было известно, что чернила от этого портятся.

Тая положила записку в сумку и вышла, не дожидаясь, пока вскипит чайник.

Соляной спуск начинался у рыбного рынка и кончался лестницей, нижние ступени которой прилив дважды в сутки забирал себе. Утром здесь пахло водорослями, горячим хлебом и нечистотами: пекарня открывалась раньше, чем проезжала выгребная бочка. Тая купила хлебец с луком и съела по дороге половину, придерживая сумку локтем. Из неё торчал складной мерный шест, из-за которого прохожие уступали ей дорогу заметно охотнее, чем требовала вежливость.

Дом девять оказался жёлтым, в три этажа, с аптекой внизу. На карнизе над аптекой лежала одинокая мужская перчатка. Водосточную трубу обнимала вывеска с нарисованной пиявкой.

Во втором этаже горело окно.

Тая остановилась. Свет был слабый, желтоватый, и всё-таки различимый даже на утреннем солнце. За стеклом висела занавеска из двух сшитых кусков: белого и выцветшего зелёного.

Она достала наряд. Шестая квартира, второй этаж, жилая комната. Вполне возможно, окно относилось к соседней квартире. Отметив для себя занавеску, Тая вошла в дом.

На лестнице сушилось бельё. Пришлось пригнуться под парой огромных подштанников, потом переступить через таз. Навстречу ей вышла женщина с мукой на щеке и ребёнком, висевшим на бедре.

— Вы за Лидой?

— По наряду Палаты. На осмотр.

Женщина так быстро поставила ребёнка на пол, что он возмутился.

— Наконец-то. Я вчера вечером ходила, сегодня с утра опять. Сказали, заявку приняли.

Тая перестала жевать.

— Какую заявку?

— Что комнаты нет.

Женщина говорила спокойно, почти сердито. Таким голосом сообщали, что опять не привезли дрова.

Тая убрала хлеб в карман.

— Покажите.

В шестую квартиру вела дверь с медной шестёркой, повёрнутой набок. Женщина открыла её собственным ключом.

— Я Зоя, через стену живу. Она мне оставляет, когда уезжает к дочери. Но сейчас-то не уезжала. Вчера заходила ко мне за ножницами. Большими, раскройными. Свои затупила.

— Во сколько?

— Около десяти. Потом я с мальчиком ушла на рынок. Вернулась — тишина. Думаю, спит. Она иногда днём ложится, колени у неё. Только вечером дверь открыла. Вы уж простите, тут у нас не прибрано.

За дверью была кухня. На столе лежала хлебная корка, накрытая перевёрнутой чашкой, чтобы не досталась мухам. В железной печке остывала зола. Над тазом висели чулки — три целых, один распоротый по пятке. У порога стояла мягкая туфля с пришитой к заднику петлёй.

Правой туфли не было.

В дальней стене светлел прямоугольник новых обоев.

Тая посмотрела на него, на низкий потолок, потом ещё раз на туфлю.

— Здесь была дверь?

— А где же ей быть? Я ещё вчера через неё проходила.

На столе под чашкой оказалась квитанция за воду. Текущий месяц, оплачено полностью. Рядом лежала коробочка с иглами, в каждую уже была вдета нитка. Кто-то готовился к долгому шитью и предусмотрел всё, кроме исчезновения места, где собирался работать.

— Кто-нибудь из Палаты приезжал?

— Двое. В позавчерашний вечер. Смотрели подпол. Говорили, будет тихо, ничего даже не заметим.

Зоя провела по щеке тыльной стороной ладони, размазав муку.

— Вы ведь можете вернуть?

Тая сняла сумку.

— Сначала мне нужно понять, что произошло.

Зоя отвернулась к ребёнку. Тая помедлила, пытаясь найти что-нибудь обнадёживающее, но промолчала.

На кухне было холоднее, чем на лестнице. Тая не стала снимать пальто, только завернула рукава, и начала с простого: длина, ширина, диагональ. Замеры записывала на обороте наряда, рядом с номером квартиры.

По старому плану от передней стены дома до внутреннего угла кухни должно было получиться одиннадцать метров шестьдесят два сантиметра. Получилось одиннадцать двадцать два.

Тая проверила зацеп рулетки.

Ещё раз — одиннадцать двадцать два.

Пропали не только комната и дверной проём. Укоротился коридор. Часть пространства подтянули к шву, чтобы закрыть его, и ни одна из обычных стен не могла объяснить недостачу.

Под большим пальцем левой руки ныла заноза, загнанная вчера. Тая надавила на неё, сосредоточиваясь. Занозу можно было вытащить иглой. С коридором предстояло повозиться дольше.

— Мне нужен нож, — сказала она.

Зоя подала хлебный.

— Другого нет?

— Есть хороший. Но он хороший.

— Тогда этот.

Тая завела лезвие под край новых обоев. Полоса отделилась легко. Клей ещё не просох, пах кислым тестом.

Под обоями была штукатурка, под ней — узкая белая пластинка. Не дерево, не камень. Глазурованная керамика с тремя синими рисками.

Тая выдохнула через нос.

Сам по себе отводной узел не означал преступления. Половина Лавера пользовалась помещениями, полученными при складке: кладовыми, мастерскими, тёплыми пристройками над дворами, где прежде нельзя было поставить даже сарай. В школе Тая училась в классе, который в прошлом был пустой танцевальной залой за рекой. Никто не видел ничего дурного в том, чтобы простор находился там, где он нужен.

Но за этой пластинкой недавно жила женщина.

— Ничего тут не трогайте, — сказала Тая.

Зоя посмотрела на нож у неё в руке.

— Кроме вас?

— Пока — кроме меня.

Она вытащила из сумки отвес на тонкой нити, привязала к трубе под потолком и дождалась, пока грузик успокоится.

Он висел не вертикально.

Маленькая латунная груша отклонялась к бывшей двери. Едва заметно; человек, привыкший вешать картины на глаз, пожал бы плечами. Тая переставила под отвес табурет, поднялась и проследила нить от узла до грузика. Ничто её не касалось.

Снизу заскреблось.

Ребёнок Зои прижался к материнской юбке.

Тая опустилась с табурета и приложила ухо к стене.

Сначала она слышала лишь улицу: колёса, продавца угля, крик чайки. Затем три удара. Два быстрых, третий после паузы.

— Лида?

Ответа не было.

Тая постучала костяшками.

Три удара повторились. Теперь ближе к полу.

— Уведите мальчика, — сказала Тая.

— Это она?

— Не знаю. Уведите его и позовите аптекаря. Нужны люди, которые смогут нести взрослого человека. Если у него есть лом — пусть захватит.

Зоя схватила ребёнка за руку. Тот завертел головой, пытаясь всё рассмотреть, но мать увела его на лестницу. Тая осталась одна.

На внутренней стороне кухонной двери висела бумага, которой прежде она не заметила. Новая, ровно обрезанная, с сургучом в верхнем углу.

«Работы завершены. Нарушать целостность отделки до заключительного освидетельствования запрещается».

Ниже мелко: повреждение узла по вине третьих лиц оплачивается виновной стороной в полном объёме.

Тая прикинула, сколько может стоить отводной узел. У неё не хватило бы даже на половину, если продать мастерскую вместе с постелью.

Она сняла бумагу и положила лицом вниз.

— Если вы меня слышите, отойдите от стены! — крикнула она.

Нож был плохой, а штукатурка — ещё хуже. У первого синего деления нашлась щель. Тая ввела в неё кончик, нажала, и узкая полоса стены вдруг отошла на толщину ногтя.

Воздух потянуло из кухни.

Не сквозняком. Сквозняки свистели в оконной щели и пахли морем. Здесь молча сдвинулась пыль на полу; несколько ниток поползли к стене, распрямляясь. Грузик отвеса качнулся так резко, что ударил по штукатурке.

— Прекратите, — сказал мужской голос.

Тая отдёрнула руку.

Голос шёл из щели. Низкий, раздражённый, совершенно живой.

— Кто там?

— Человек, которому сейчас на голову упадёт шкаф. Уберите нож.

Она вытащила лезвие. Щель осталась.

— Где Лида Сенн?

— Здесь. Она дышит. Сначала ответьте: у вас открыта наружная дверь?

— Да.

— Закройте. Окно тоже.

Тая не двинулась.

— Чтобы тяга не брала воздух с улицы?

За стеной помолчали.

— Вы из технадзора?

— Обмерщица.

— Тогда посмотрите на верхний угол. Тот, который справа от вас. Есть трещина?

Трещина была. Тонкая, волосовидная. Пока Тая смотрела, с неё осыпалась белая пыль.

Она закрыла окно, потом кухонную дверь. На лестнице уже гулко спорили: Зоя требовала, чтобы аптекарь перестал искать виноватых и взял носилки.

— Закрыла.

— Хорошо. Теперь нижнее крепление. На высоте вашего колена. Не трогайте верхнее.

Тая присела. Под штукатуркой прощупывался квадрат.

— Если я высвобожу нижнее, рама повернётся.

— Да.

— На кухню?

— Если нам повезёт.

— А если не повезёт?

Он что-то ответил, но слова потонули в деревянном треске.

— Простите, не расслышала.

— Я сказал, шкаф хороший. Тяжёлый. Женщина выбирала на совесть.

От страха Тая неожиданно разозлилась.

— Держите свой шкаф. Я сейчас.

Нижнюю пластинку закрывал плинтус. Гвозди старые, краска в три слоя. Она подсунула под него плоский конец мерного шеста, мысленно простилась с инструментом и нажала.

Плинтус вывернулся с длинным хрустом.

За дверью окликнула Зоя.

— Не открывайте! — крикнула Тая. — Пока не скажу!

Латунный отвес уже тянуло почти горизонтально. Нить дрожала, тихо позванивая о трубу. Тая обернула ладонь платком, нашла ножом паз в нижней пластинке и повернула лезвие.

Движение получилось небольшое.

Стена подалась целиком.

Обои разорвались от пола до потолка, и кухню наполнил сухой, душный воздух. Тая отступила, выставляя шест. Он упёрся в раскрывающуюся раму, соскользнул и застрял под углом между порогом и печкой.

По ту сторону была комната.

Та самая занавеска, белая с зелёным. Медная кровать. Швейная машина под окном. Всё стояло слишком близко, будто смотреть приходилось через сильно выпуклое стекло. Пол медленно поднимался к дальней стене, хотя кровать ещё не съезжала.

Возле шкафа стоял мужчина.

Он держал ладонь на дверном косяке, другую руку прижимал к груди. Одежда на нём была рабочая: тёмная рубашка, жилет с оборванной застёжкой, высокие ботинки. На виске белела прядь, словно он неудачно вытерся после побелки. Тая сперва подумала, что его лицо покрыто пылью, потом увидела, как он стиснул зубы, и поняла: он просто очень бледен.

Между расстёгнутой манжетой и ладонью проходили три тёмные линии. Не рисунок. Кожа расходилась по ним, как сухая глина.

У кровати сидела женщина в одном чулке и одной туфле.

— Зоя? — спросила она. — Я вам ножницы потом отдам.

Тая сделала шаг.

— Стойте, — сказал мужчина.

Она замерла, занеся ногу.

На пороге лежала катушка. Обычная деревянная катушка с чёрной ниткой. У неё на глазах та покатилась в комнату, но не вниз по наклонному полу, а вверх. Ударилась о ножку кровати и раскололась.

Звук получился такой, будто ломали стул.

Тая медленно поставила ногу обратно.

Мужчина проследил за её движением.

— Теперь видите?

— Вижу.

— На порог ничего не ставьте. Особенно себя.

Она перевела взгляд с разбитой катушки на его руку.

— А вас можно?

Угол его рта едва заметно дрогнул.

— Со мной уже опоздали.

Глава 2. Обратная сторона

Сложнее всего оказалось объяснить аптекарю, почему нельзя просто войти и вынести женщину.

— Если она здесь, — рассуждал он за закрытой дверью, — значит, мы её возьмём. А если не здесь, то зачем вы меня позвали?

Тая стояла на коленях у раскрытого шва. Глаза привыкли к искажению, и теперь казалось, что до Лиды всего несколько шагов. Она была так близко, что различалась нитка, приставшая к рукаву.

Мерный шест тихонько потрескивал.

— Потому что она тяжёлая, — ответила Тая. — И потому что я не знаю, сможет ли идти. Подождите на лестнице. Как только скажу, входите.

— Дверь хотя бы откройте.

— Нельзя.

— Вы точно из Палаты?

Тая не ответила. Мужчина у косяка опустил голову. На пол с его запястья упала капля — густая, почти чёрная. Он посмотрел на неё с досадой человека, пролившего чернила.

— Сколько у нас времени? — спросила Тая.

— Не знаю.

— Приблизительно.

— Приблизительно — мало. Как вас зовут?

— Тая.

— Орен Рей. Мне нужна поперечная опора. Та, которой вы подперли проход, не выдержит.

— Я заметила.

— Хорошо. Значит, ещё одна неприятная новость: после неё сломается печка.

За железным боком печки уже проступала тонкая светлая полоса. Сминаемый кирпич крошился вокруг ножки шеста. Тая перестала на него смотреть.

В сумке оставались отвёртка, верёвка, два латунных клина и молоток. Отвес висел под потолком, мерный шест уже трещал. Семь марок и заключительный осмотр не предполагали тяжёлого инструмента.

Она провела ладонью по полу.

Доски широкие, старые. Под ними — балки, направленные от окна к коридору. По крайней мере, так значилось на плане.

— Подполье есть?

— Под столом, — отозвалась Лида. — Только не наступите на крышку с краю. Петля гнилая.

Голос у неё стал отчётливее. Она сидела, неестественно выпрямив спину, и держала обе руки на коленях. Шкаф перед ней накренился, однако одежда на открытой дверце свисала не вниз, а к дальней стене.

— Вам больно? — спросила Тая.

— Пока не двигаюсь, терпимо.

— Что болит?

— Всё, девочка. В моём возрасте вопрос уже ставят наоборот.

Тая отодвинула стол. Хлебная корка под чашкой зашуршала; чашка поехала к краю. Она поймала её и сунула в мойку.

Крышка подпола поднялась с первого раза. Между досками пола и потолком аптеки было тесное пространство, пахнувшее сырой древесиной и сушёными травами. На ближайшей балке сохранилось клеймо плотника. Тая проверила дерево у опоры: отвёртка оставила неглубокую вмятину, гнили не было. Если упереть распорку в балку, а не в печку, та примет нагрузку.

Оставалось найти то, чем упирать.

— Железная кровать разбирается? — спросила она.

Лида взглянула на свою кровать.

— Я о другой. У Зои за стеной какая?

— У них деревянная. А у аптекаря на заднем крыльце стойки от навеса. Он третий год собирается убирать.

Тая встала и постучала в кухонную дверь.

— Нужны стойки с вашего крыльца.

Снаружи наступила обиженная тишина.

— Я их сушу, — сказал аптекарь.

— Они железные.

— Там дерево тоже есть.

— Принесите две. Сейчас.

Он что-то пробормотал, но шаги начали удаляться. Зоя осталась: Тая слышала, как та переступает на площадке.

— Лида жива? — тихо спросила она.

— Да.

— А что же она не говорит?

— Зоя! — крикнула Лида с неожиданной силой. — Я ножницы потеряла! Потом куплю!

За дверью всхлипнули.

Тая вернулась к шву.

— Может, вам сесть? — спросила она Орена.

— Тогда комната сядет со мной.

Она посмотрела на его ноги. Под ботинками доски прогнулись, однако он стоял спокойно — если не считать дрожи в вытянутой руке. Лицо было узкое, с неправильной линией когда-то сломанного носа. Глаза серые. На левой щеке возле уха белел старый шрам; Тая отметила его машинально, как отметила бы скол на инструменте.

— Вы держите раму?

— Перепад. Раму держит ваш шест.

— Вы держите перепад собой?

— Предложения получше?

Она вспомнила рисунок в учебнике. Отводной мастер в перчатках, ладони на опорах, три помощника у ворота. На соседней странице пояснялось, что перенос разрешается производить только при пустом помещении и проверенных креплениях. На рисунке никто не стоял один в жилой комнате.

— Где ваша бригада?

— Далеко.

Он ответил слишком быстро. Тая прикусила следующий вопрос.

За кухонной дверью загрохотало железо. В сумке нашёлся широкий кусок промасленной ткани, которой она накрывала приборы в дождь. Тая прижала ткань к проходу, закрепила верх ножом в косяке и велела аптекарю открывать дверь понемногу.

Ткань выгнулась в комнату и затрепетала. Орен коротко втянул воздух.

Сначала в кухню просунулся длинный ржавый столб, потом второй, потом багровое лицо их владельца.

— Закройте! — сказала Тая.

— Да я только…

Зоя втянула аптекаря назад и захлопнула дверь у него перед носом.

— Спасибо, Зоя, — сказала Тая.

Обе стойки оказались полыми, с коваными пятками. Тая сковырнула молотком остаток сгнившей перекладины. Стук вышел оглушительным. Лида зажмурилась.

— Сейчас ещё три раза, — предупредила Тая.

На третьем ударе дерево отлетело. Она опустила пятку первой стойки в подпол, на балку, повела верхний конец к раме.

— Слева, — сказал Орен. — Ниже.

— Здесь узел.

— Поэтому ниже.

— Если я надавлю ниже, разойдётся обшивка.

— Здесь уже нечему расходиться.

— В этой квартире собираются жить.

Он посмотрел на неё. Впервые — внимательно, не на руки и инструменты.

— Тогда на ладонь выше, — сказал он. — И подложите дерево.

Тая использовала оторванный плинтус. Вторая стойка легла крест-накрест с первой, упираясь в другую сторону рамы. Латунные клинья вошли под пятки. Когда Тая забила их, дрожь мерного шеста стала тише.

Она ждала, что Орен отпустит косяк.

Он не отпустил.

— Теперь что?

— Окно в комнате надо закрыть изнутри. Видите за занавеской верхний крючок?

— Зачем? Оно закрыто.

— Створки — да. Отвод — нет. Окно ещё держится за фасад. Пока есть две связи, тягу не выровнять.

Тая вспомнила свет с улицы.

— Если закрыть последнюю связь с домом…

— Останется дверь. Та, которую вы держите железками аптекаря.

— А вы?

— И я.

Ей хотелось сказать: мало. Но другого ответа у неё не было.

Лида попыталась подняться. Едва она оторвала ладони от коленей, её потянуло боком; плечо ударилось о кроватную спинку. Орен передвинул ногу на несколько сантиметров. Шкаф издал долгий, жалобный скрип.

— Не надо, — сказала Тая. — Я сама.

Она завязала верёвку у себя на поясе. Второй конец закрепила на лестничном стояке, оставив запас, чтобы дойти до окна. Верёвку пропустила через щель приоткрытой кухонной двери. Зое велела следить, чтобы петли не цеплялись за порог.

— Только не наматывайте на руку. Если потянет — отпустите.

— Как это отпустите?

— Верёвка закреплена на стояке. Вы только подаёте запас. Если рванёт, не пытайтесь удержать руками.

Зоя посмотрела ей прямо в лицо.

— Вы знаете, что делаете?

Тая затянула узел.

— Знаю, что нельзя тянуть верёвку голыми руками.

Она сняла сумку, пальто и шарф. Подумала, не снять ли сапоги, чтобы чувствовать пол, но вспомнила расколотую катушку. Подошвы оставались последним разумным преимуществом.

Орен освободил руку, которую прижимал к груди, и указал на узкую полосу у стены.

— Здесь. Ступайте туда, куда я скажу. Не торопитесь. Если начнёт кружиться голова, садитесь сразу.

Тая поставила ногу на порог.

Внутри под рёбрами что-то неприятно качнулось. Тело знало, где находится пол; комната предлагала другую точку зрения. Ей пришлось упереться плечом в косяк, чтобы не упасть.

— На тёмную доску, — сказал Орен. — Теперь следующую. Не смотрите в окно.

Разумеется, она посмотрела.

За занавеской был Соляной спуск. По улице шла девочка с корзиной, подняв к себе лицо совершенно неестественным образом: Тая видела её сверху и сбоку одновременно. Колесо проезжавшей телеги растянулось овалом, а потом исчезло, не проехав остатка окна.

Тая зажмурилась.

— Предупреждал, — сказал Орен.

— Если вам хочется поругаться, отложим до лестницы.

— С удовольствием.

Она открыла глаза, глядя в пол. Следующая доска. Ещё одна. У стены её сапог стал тяжелее, словно к нему налипла мокрая глина. Верёвка натянулась поперёк живота.

— Левее, — сказал Орен.

До окна оставалось меньше метра.

За медной кроватью лежала правая туфля. У ножки — ножницы с чёрными кольцами. Лида увидела, куда смотрит Тая.

— Вот же они.

— Заберу на обратном пути.

— Не нагибайтесь! — резко сказал Орен.

Тая выпрямилась, хотя ещё не успела наклониться.

— Хорошо.

Она дотянулась до верхнего крючка. Палец едва доставал. Нащупать пришлось вслепую: взгляд удерживался на цветке, вышитом у края занавески. У цветка было пять синих лепестков, шестой не закончен. Почему-то именно это не давало окончательно растеряться. Лида собиралась дошить его. Не прощалась с комнатой, не раздавала вещи, не освобождала её добровольно. Просто оставила себе работу на потом.

Под крючком находилась керамическая кнопка. Тая нажала.

Дневной свет исчез.

За стеклом стало темно, а потом из темноты проступила стена другой комнаты. Совсем рядом. Чужие обои, красные, в мелкую полоску. Висящее боком овальное зеркало.

Тая отдёрнула руку.

Пол под ней выровнялся так быстро, что колени подогнулись. Она упала на одно колено, схватилась за кровать. Где-то позади Орен выругался, очень тихо и с таким чувством, что стало ясно: ругань предназначалась не ей.

В кухне звякнули стойки.

— Стойте! — крикнула Тая, прежде чем поняла, к кому обращается.

Никто не двигался.

Потом Орен убрал ладонь с косяка.

На белой краске остался тёмный отпечаток.

— Теперь можно, — сказал он.

Тая поднялась. Ноги дрожали. На миг она вспомнила о хлебце в пальто, потом увидела, что Лида пытается встать, и шагнула к ней.

— Поможете мне? — спросила Тая.

— Пока нет.

Орен осторожно опустился на пол. Согнуть правую руку он не смог и положил её рядом, ладонью вверх. Тёмные трещины пересекали запястье, уходили под манжету. При движении рукава между ними проступал тусклый свет, как из-под плохо пригнанной двери.

Тая отвела взгляд.

Лида была тяжелее, чем казалась. Когда удалось поставить её на ноги, она повисла у Таи на плече, пахнув потом, машинным маслом и простым мылом. Тая взяла её под локти. Они сделали два шага, остановились, потом ещё один.

— Вам сколько лет? — спросила Лида.

— Тридцать.

— Тогда ещё успеете понять, зачем людям поручни.