Личная помощница для босса

Анастасия Леманн

Личная помощница для босса

ПРОЛОГ.

— Снежана!

Я подняла голову с локтя. Надо мной стояла наша декан Роза Алексеевна Кирсанова, и по её лицу было видно, что стоит она давно.

— Вот что я сейчас сказала?

Аудитория грохнула. Смеяться легко, когда за твою учёбу платят родители, а сам ты не таскал до пяти утра подносы в ресторане и не засыпал потом на третьей паре щекой на тетради. Я стёрла с лица сонное выражение и села прямо.

— Вы сказали, что с первого марта мы идём на практику, Роза Алексеевна.

— Я сказала, что с вами никто не будет возиться и нянчиться! Пятый курс, последний! От рекомендации зависит, возьмут вас потом на работу или нет, и я надеюсь, вы это понимаете, Кошкина! Доброе утро!

Курс заржал снова, как кони. Оля Яхонтова, первая красавица потока и дочь владельца отеля «Яхонт», повернулась ко мне с первого ряда и оглядела от очков до сапог, которым шла третья зима. Год назад она занимала мне место рядом с собой, заказывала на двоих пиццу и называла меня лучшей подругой.

Кирсанова вернулась к кафедре и взяла со стола лист.

— Списки. Слушаем и не переспрашиваем. Яхонтова, компания Ростовских, приёмная.

По рядам прошёл завистливый гул. Ростовские были самой крупной рекламной компанией не только в Петербурге, но и в России, и после их приёмной на работу брали с закрытыми глазами. Оля улыбнулась так, словно ей сообщили, что сессию отменили.

Дальше шли банк, телеканал, сеть гостиниц. Фамилии детей богатых родителей ложились на хорошие места одна за другой, и ни одна меня не удивила. Я ждала свою и думала не о красивой строчке в дипломе. Мне нужна была бумага с печатью, по которой берут на нормальную дневную работу с договором и зарплатой, потому что дома меня ждали Данька и Уля, дети моего брата, а Данина учительница после последнего собрания уже спрашивала, кто у нас в доме взрослый.

— Кошкина.

Я подняла ручку над тетрадью.

— Типография на Обводном, архив. Практика без оплаты.

Кто-то на заднем ряду хрюкнул. Архив типографии был местом, куда за пять лет не отправили ни одного человека с нашего потока, даже тех, кто сдавал экзамены с четвёртого раза. Туда не распределяли, туда ссылали.

— Роза Алексеевна, у меня средний балл выше, чем у половины списка.

— У вас, Кошкина, сон на лекциях выше, чем у всего списка. Садитесь.

— Я не вставала.

— Вот и не вставайте.

Пока был жив Паша, Кирсанова при мне разве что в книксене не приседала. Мой старший брат Павел Кошкин был из тех, о ком пишут в деловых новостях, а я ездила на своей машине и считалась королевой этого самого курса. Потом брат погиб в аварии, счета опустели за два месяца, машину пришлось продать, и оказалось, что королева без денег на нашем факультете называется по-другому. Увы и ах.

Яхонтова обернулась ещё раз и подпёрла щёку ладонью с маникюром цвета спелой вишни.

— Не расстраивайся, Кошкина. Тебя к Ростовским тоже пустят. С подносом.

Курс засмеялся в третий раз, и громче всех смеялись те, кто прошлой зимой пил шампанское у меня дома. Я перевернула страницу пухлой тетради и вывела сверху число. Рука писала ровно, буква к букве, и головы я так и не подняла. Держись, Кошкина. Кошкины не плачут, тем более при Яхонтовой.

— Оля, поднос тоже надо уметь держать. У тебя не получится.

ГЛАВА 1.

— О, Снеж, привет!

Лена вышла в коридор, придерживаясь за косяк, помятая, с отпечатком подушки на щеке, во вчерашнем халате. От неё несло перегаром. Часы в прихожей показывали половину четвёртого, и после лекции у Кирсановой мне только этого не хватало.

— Данька через двадцать минут придёт из школы. Ты Улю забрала?

— Голова болит, Снеж. Я сейчас, я только умоюсь.

— Лена, ты работать вообще собираешься? Мне очень тяжело! Я простой человеческой помощи хочу! Я всё понимаю, но Даня и Уля тебе не чужие, это твои дети!

Она втянула голову в плечи и улыбнулась виновато, как улыбалась всегда, когда сказать было нечего. Я махнула рукой. Господи, хорошо, что брат этого не видит. От того, чтобы выставить Лену из моей квартиры, её спасали двое: Данька и Уля. Квартиру в центре Паша подарил мне на двадцать лет, их собственный дом прошлым летом ушёл за долги, и с тех пор мы жили вчетвером на мои чаевые.

Мне было двадцать три года, я училась на пятом курсе, по ночам носила подносы в ресторане «Семь самоваров», и у меня было двое детей, по бумагам не моих. Мы с Пашей сами выросли в детском доме. Там кормят, одевают и учат, только ты там ничей, и я не понаслышке знала, каково это.

Я сходила в садик за Улей, и всю дорогу обратно она рассказывала мне, что воспитательница разрешила ей быть на утреннике лисой. На нашей лестничной площадке, на ступеньке, сидел Даня с рюкзаком на коленях. Рядом стояла сухая женщина в сером пальто, с папкой на молнии под мышкой.

Даня встал мне навстречу.

— Мама не открывает. Я звонил.

— Кошкины здесь живут? Инспектор опеки. В школе сказали, что мать пришла на родительское собрание нетрезвой.

Я отперла дверь. Прятать мне было нечего, кроме Лены. Инспектор прошла по квартире, ничему не удивляясь: открыла холодильник с супом, котлетами и йогуртами для Ули, заглянула в ванную, постояла в детской, где на столе лежали Данины тетради, а на полке Пашины часы, которые я берегла до Данькиных восемнадцати. Потом она дошла до кухни. Лена сидела там с мокрыми после умывания волосами и держала чашку двумя руками.

— Вы Елена Кошкина? Работаете?

— Я приболела. Да устроюсь я на эту работу, мне уже обещали место!

— Я вижу, чем вы приболели. Кто в доме готовит?

— Снежана, — ответил из коридора Даня. — И уроки со мной делает Снежана. И на собрание пусть в следующий раз она идёт.

Лена заплакала, тихо и привычно, а инспектор кивнула мне на дверь, и мы вышли в прихожую. Уля тут же обхватила мою ногу.

— Вы детям кто?

— Тётя. Сестра их отца.

— Работаете?

— Учусь. Ночью работаю в ресторане, без оформления.

— Значит, по бумагам вы не работаете нигде, а ночью дети остаются с ней.

Возразить было нечем. Она расстегнула папку, что-то записала и посмотрела на меня поверх листа без всякой злости.

— Слушайте меня внимательно. Я вижу, кто в этом доме детям мать. Но по закону мать она, и, пока это так, записать детей на вас я не могу. Через месяц, девятнадцатого марта, я приду снова. Если она по-прежнему пьёт и не работает, я выхожу в суд. Тогда дети идут либо к родственнику, у которого есть жильё и доход по договору, либо в центр. Жильё у вас есть.

— В центр они не пойдут.

— Это решаю не я и не вы. Это решает бумага. Принесите мне бумагу, Снежана.

Дверь за ней закрылась. Улина варежка всё это время была у меня в руке, и я скрутила её в жгут. Месяц. За месяц мне, официантке без оформления, надо было стать человеком с бумагой, а у меня были пятый курс, ночные смены и Лена. И ещё слово «центр», сказанное так буднично, будто речь шла о продлёнке.

Даня стоял у вешалки, не сняв куртку, насупленный, вылитый Паша в детдомовском коридоре.

— Я в центр не пойду. Я сбегу.

— Никто никуда не пойдёт, Дань. Слово даю.

Из кухни вышла Лена с красным носом и встала в дверях, обнимая себя за локти.

— Она что, правда может их забрать? Снеж, ты же ей скажешь, что я хорошая мать? Ты же скажешь?

— Я ей врать не буду, Лена. Она не слепая.

— Ах вот как! Конечно, ты у нас святая, а я дрянь! Ты хоть помнишь, что это мои дети, а не твои?

— Каждую ночь, когда ухожу на смену и оставляю их с тобой.

Она открыла рот и закрыла, потому что через два часа мне и правда надо было на смену, а суп на завтра варить было некому, кроме меня. Даня молча забрал Улю в детскую. В девять лет он уже умел укладывать сестру сам, и гордиться тут было нечем.

Слово я дала, а в пятницу через неделю пришла в деканат за направлением в архив типографии, из которого бумагу с печатью не выносил ещё никто. Из-за двери на весь коридор кричал мужской голос, и через слово в нём звучало «Роза Алексеевна».

Я постучала, вошла и остановилась на пороге. Кирсанова стояла у своего стола, как первокурсница на пересдаче, а по кабинету ходил мужчина в дорогом пальто. Я знала его в лицо: проректор по работе с партнёрами, тот, что каждый сентябрь говорил нам речь со сцены. С высокомерного лица Кирсановой ушли вся спесь и лет пятнадцать. Красавицей она никогда не была, молодящаяся особа с заносчивым характером, и не любил её никто, даже я в свои лучшие времена.

— Максим Фёдорович, вы…

— Роза Алексеевна, Ростовские люди серьёзные! Они попечители этого университета, на их деньги у вас в деканате окна стоят! И я со своего места полечу, и вы вслед за мной, это я вам гарантирую! Парень вашу Яхонтову, видите ли, бросил, и она в приёмную не пойдёт, у неё душевная травма! Да любая была бы счастлива проходить практику у Ростовских, любая! Пётр Валентинович с утра ждёт человека, а мне какую причину называть? Свиристелку парень бросил? Вы декан или кто?

Он резко обернулся и наткнулся на меня. Глаза у него были карие, цепкие, и смотрел он с таким интересом, что я растерялась.

— Девушка, вас как зовут?

Кирсанова схватилась за край стола. Он взял меня за руку выше локтя и поставил между собой и ею, как ставят ребёнка перед гостями: вот, полюбуйтесь.

— Снежана Кошкина.

— Кошкина. Павла Кошкина сестра?

— Родная.

— Вот и отлично. Снежана Кошкина будет у Ростовских!

— Максим Фёдорович, это невозможно, она распределена в типографию, и потом, вы же помните, чем кончилось с Павлом Кошкиным…

— Послушайте, я так сказал, значит, так будет! Снежана, подождите меня за дверью, пожалуйста!

Я вышла и прижалась лопатками к стене. Приёмная Ростовских, место Яхонтовой, досталась мне за полторы минуты. Это сон или Паша наконец упросил на небесах ангелов и мне выдали лотерейный билет?

Брат, я очень скучаю… Если бы ты знал, как мне здесь плохо. Но я буду держаться, ради себя, ради Даньки и Ули. Их я не брошу никогда.

Дверь деканата открылась раньше, чем я успела вытереть нос. Кирсанова вышла первой, прикрыла за собой створку и подошла ко мне вплотную.

— Не обольщайтесь, Кошкина. Вас туда берут не за ум, вами затыкают дыру. Ростовские таких, как вы, едят на завтрак. Через неделю вы вернётесь, и типография покажется вам курортом.

— Через неделю, Роза Алексеевна, я принесу вам оттуда рекомендацию. Повесите в рамочку.

В машине Максим Фёдорович закурил, как только мы встали в пробку на набережной, и опустил стекло.

— Павел был хватким. Да и человеком хорошим. Мне жаль, что так вышло, Снежана.

Я кивнула. С такими людьми я разговаривать не умела даже в те времена, когда Паша возил меня на светские вечера: стояла у стены и молчала. Я вообще-то из деревни. Родители пили безбожно, и нас с братом забрали в детский дом, когда мне было семь.

— Говорят, он играл? И вы закрыли все его долги?

— До копейки. Простите, я не очень хочу об этом говорить.

— Это вы меня простите. Странно только. Я три года сидел с ним в одном деловом клубе и за картами не видел его ни разу.

Он выбросил окурок и закурил снова, а я отвернулась к окну. Долги были, расписки тоже. Их привёз Костя Рыбин, Пашин партнёр, и ещё плакал у нас на кухне.

— Вам не кажется, что в этой компании я буду лишняя?

— Нет, Снежана. Я уверен, лишней вы там точно не будете.

Здание Ростовских поражало. Я, как заворожённая, смотрела на лепнину под потолком холла и на люстру, достойную дворца. У проходной нам навстречу вышла из лифта девушка в шубке с горностаем, у меня когда-то была такая же. На десятом этаже нас встретила приёмная в зеркалах, и что-то мне подсказывало, что рамы на них покрыты не краской под золото. Реклама — двигатель торговли, а хороший понт дороже денег.

— Присядьте, пожалуйста, на диван.

Проректор скрылся за правой дверью. Я села на чёрный диван, взяла журнал, и почти сразу правая дверь распахнулась, и оттуда вылетел рослый молодой мужчина. Из кабинета ему в спину гремел голос.

— Я тебе всё сказал, Богдан! Тебе двадцать восемь лет! Если ты до лета не возьмёшься за ум, офис получит твой старший брат, а ты пойдёшь к нему в подчинённые! Ещё одна твоя выходка, и всё!

Следом вышел седеющий импозантный человек. Ростовского-старшего я узнала сразу: его лицо висело у нас в университете на стенде попечителей. Младший даже не обернулся.

— Папа, там холоп твой из университета приехал!

Тут он увидел меня. Синие глаза прошлись по мне сверху вниз и остановились на дерматиновой сумке на коленях, и рот у него поехал в сторону.

— Да уж. Боюсь, половину клиентов мы потеряем. Папа, пожми холопу руку, он решил разрушить твой бизнес и посадил в приёмную очкарика!

Я едва сдержалась. Да, вижу я плохо, зато очки у меня стильные и модные — последнее, что осталось от прежней жизни, когда я была золотой молодёжью с сумкой из крокодиловой кожи и французскими духами. Если проректор для этого мажора холоп, то стесняюсь спросить, кто тогда я. Ну погоди, Богдан. Ты плохо знаешь, какой стервой я могу быть.

— Перед девушкой извинись!

— Ага, бегу и волосы назад!

Он исчез за поворотом коридора. Я прижала к себе сумку и подняла голову: на меня смотрел его отец большими голубыми глазами, уже спокойно. Ни я, ни мой вид в этот интерьер не вписывались.

Надеть мне сюда в понедельник было нечего: всё хорошее я распродала за бесценок, лишь бы выпутаться из долгов. Может, сбежать, пока не поздно? Кажется, поздно… Господи, пронеси.

— Пойдёмте, Снежана. Не обращайте на него внимания.

В кабинете Пётр Валентинович усадил меня в кресло и сам сел не за стол, а напротив.

— Павла я знал. Теперь к делу. Секретарь у меня ушла в декрет, а практиканток в приёмную я каждый год беру с пятого курса, и называется это у нас теперь по-другому. Личная помощница. Приёмная у нас с сыном одна на двоих: моя дверь направо, его налево. Помогать будете обоим. Справитесь с обоими?

— С вами справлюсь.

— А с ним?

— А его, Пётр Валентинович, в детском доме за «очкарика» оставили бы без компота. Я попробую тем же способом.

Он рассмеялся так, что проректор у окна чуть не пролил чай.

— С понедельника, к девяти. Практикантам я плачу, если есть за что. И запомните, Снежана: боссов в этом здании двое, но ваши бумаги подписываю я.

У лифта стоял Ростовский-младший и крутил на пальце ключи. Двери разъехались, он пропустил меня вперёд и вошёл следом.

— До понедельника, очкарик. Спорим, до пятницы вы отсюда сбежите? Практикантки у отца дольше недели не держатся.

— На что спорим, Богдан Петрович?

— На что хотите.

— На извинение. При всех. С волосами назад.

Он перестал крутить ключи. Лифт пошёл вниз, и до первого этажа мой будущий босс не сказал больше ни слова.

ГЛАВА 2.

— Отлично выглядишь. В какую фирму взяли?

Лена стояла в дверях кухни и держалась за голову. От неё опять несло вчерашним, и настроение, которое я с шести утра собирала по кусочкам, улетучилось сразу. Я как раз заканчивала с лицом у зеркальца на подоконнике: чуть фарфоровой пудры, румяна, от которых кожа кажется здоровой, нежно-розовый блеск. Люди из высшего общества очень любят румяна, это я знала точно. Глаза тронула тушью, а за ухом оставила каплю французских духов из флакона, купленного ещё при Паше.

Белая нейлоновая блузка с кружевом и чёрная юбка-карандаш сидели на мне изумительно. Блузку я любила за мягкую, нежную ткань, а сидела она так потому, что после гибели Паши я сильно похудела. Я помнила, как равнодушно впихивала в себя какую-то еду и ничего не хотела: ни есть, ни пить. Мы с братом всегда были одним целым, в детском доме я бы без него не выжила, а потом в один день его не стало.

— К Ростовским. Лена, отведи детей, пожалуйста! Я опаздываю! Завтрак на плите!

— Голова болит. Снеж, у тебя пятисот рублей не будет?

— Нет. Ты обещала, Лен. До девятнадцатого осталось восемнадцать дней.

— Да устроюсь я на эту работу! Успокойся!

Она налила себе воды из-под крана и ушла в комнату. Хороша она была до сих пор, глазищи цвета морской волны, и Пашу я понимала. Только красотой в ней всё и заканчивалось. Красивая пустая кукла, которой были нужны наряды, мужчины и рюмка, а двое детей в этот список не помещались.

— Иди, — сказал Даня и снял с крючка Улину куртку. — Я сам отведу. Ты опоздаешь.

Уля вышла в коридор в одном сапоге, с зайцем под мышкой, и уставилась на мои губы с блеском.

— Снежа, а ты теперь начальница?

— Нет, зайка. Я помощница начальника.

— А он добрый?

— Он очкариков не любит.

— Тогда сними очки и укуси его.

Даня засмеялся в воротник, и это был первый его смех за неделю. Я застегнула Уле второй сапог и вышла, пока не передумала.

Оставлять детей на Лену я не хотела даже на полчаса, и на душе у меня было гадко, пока я шла к остановке. Маршрутки не было долго. Я стояла на ветру, когда в кармане дёрнулся телефон.

«Улю сдал. Воспитательница спросила, почему опять я. Я сказал: мама болеет».

Врал он за взрослых уже без запинки. Так же маленький Пашка врал соседям, что мама болеет, когда носил нам от них еду. Мама наша, белокурая, кудрявая, городская, влюбилась в первого деревенского красавца, который отслужил, вернулся и пил, как пила вся его родня. Когда мне исполнилось два, пили уже оба.

Я набрала: «Больше за неё не ври». Стёрла и написала: «Спасибо, Дань». Пашка, я справлюсь… Слово даю.

Охранник на проходной сухо кивнул. Пальто я сдала в гардероб, и какая-то шатенка у зеркала проводила взглядом мой воротник. У лифтов стоял автомат с горячими напитками, и я полезла в кошелёк за мелочью на чай с лимоном, потому что с утра ничего не ела. Очки с мороза запотели, я сняла их и стала протирать платком.

— Личная помощница босса чай в автомате не покупает. Заваривать его входит в её обязанности. Забыли? Может, вы и принтером из соседнего кабинета пользоваться начнёте?

Монета выскользнула у меня из пальцев и покатилась по мрамору. Ростовский-младший наступил на неё ботинком, поднял и опустил в щель автомата. Этакий синеглазый мачо, которому никогда в жизни не приходилось считать мелочь.

— Слушайте, помощница, а без очков вы красивее. Правда, веснушки. Тонального крема нет? До первой зарплаты далеко, отец у нас жадный. Хотя такую красоту кремом не скроешь. Ничего, скоро выйдет солнце, ваш лучший друг.

— Почему это оно мой друг?

— Потому что вы Снежана. Снегурочка. Весна на дворе, растаете.

— Крем у меня есть, Богдан Петрович. Совести в продаже не было, а то я бы и вам захватила.

— О, она ещё и кусается! Отец будет в восторге. Он обожает, когда в приёмной кусаются, это отпугивает просителей.

Я забрала стаканчик. Он уехал первым, а я дождалась следующего лифта.

Понятно. Сын шефа решил, что я груша для битья, и травля с нашего курса переехала вместе со мной на десятый этаж. Потрясающе, жизнь не давала мне лёгких вариантов. Веснушки, да, согласна, они преследовали меня с детства. Я не была ни красавицей, ни уродиной, а яркий макияж не любила никогда, даже когда могла позволить себе любой.

На десятом этаже, за углом у приёмной, разговаривали двое, и я остановилась, пока меня не заметили.

— Твой отец реально взял этот отстой на работу? Ты видел её блузку? Что это за кружева и вензеля? Пятидесятые? Или сороковые? Так сейчас не ходят! Ещё и в приёмную посадить такое! Да она всех клиентов распугает! Отстой немодный!

Я осторожно выглянула. Ну конечно: ноги от ушей, короткая юбка, блузка по последнему писку моды и красные лакированные туфли. Свои такие же я продала одними из первых. К этому прилагались фигура без единого изъяна и роскошные каштановые волосы. Незнакомка облокотилась на плечо Богдана, а он вдруг снял её руку, как снимают с пиджака чужую нитку.

— Слушай, Марта, займись лучше делом. Постель не повод, чтобы я постоянно прикрывал тебя перед отцом!

Он поднял голову и увидел меня. Про блузку он не сказал ни слова, и за это я была ему почти благодарна. Я прошла мимо них в приёмную с прямой спиной. Просто прекрасно… Первый рабочий день начинался на ура.

До обеда я разобралась с телефоном, с почтой и с тем, какая из двух дверей как хлопает. В половине первого из правой вышел Пётр Валентинович и положил передо мной папку.

— Снежана, посмотрите, пожалуйста, эти бумаги. Вот это надо распечатать, здесь всё отсканировать, и желательно побыстрее! Это договор с Москвой, с Гараниным, оригинал с подписями. Очень важные для нас бумаги!

— Сделаю, Пётр Валентинович.

— Мне надо отъехать, отдадите Богдану. Кстати, сейчас обед, у нас внизу очень вкусное кафе. Там изумительные колобки с мясом! Есть ещё с изюмом, но с мясом просто объедение, сам иногда туда хожу!

Наверное, моё замешательство он оценил правильно, потому что тяжело вздохнул и полез во внутренний карман.

— Не стесняйтесь, Павел на моём месте сделал бы то же самое. Аванс я вам выпишу. А пока вот, возьмите.

На стол легла пятитысячная купюра. Я отодвинула её обратно, к его руке.

— Что вы, не надо!

— Снежана, перестаньте. Возьмите и идите покушайте. Я уехал!

Сначала я всё-таки сделала дело. Отсканировала договор до последней страницы, сохранила в папку на компьютере приёмной, сняла копии, а оригинал вместе с копиями убрала в шкаф, на вторую полку. Только потом спустилась вниз.

В офисном кафе было чисто и уютно, и на витрине лежали те самые колобки, круглые, румяные, размером с кулак. Я взяла один с мясом, один с изюмом и чай и села подальше от окна. Вот придут деньги, куплю Дане новую куртку, а Ульяне сапожки. Когда-то у них было всё самое яркое и модное, а теперь Даня ходил в куртке, из которой вырос, и ни разу не пожаловался. Может, я и не задержусь в этой крутой фирме, но после неё меня возьмут в другую, попроще, и бумагу для опеки я принесу.

— Пятидесятые!

Звонкий голос за спиной принадлежал той самой Марте, сомнений быть не могло. Я покосилась через плечо. Рядом с ней стояла худая блондинка в чёрном платье, в замшевых ботфортах и колготках в полоску. Красиво. Полосатая оглядела мой поднос и скривила губы, а Марта подошла вплотную к моему столу.

— Эй, помощница. Этот стол наш.

— Здесь свободно ещё три.

— Ты не поняла. В этом здании всё, на что я смотрю, моё. Столы тоже.

— Тогда не смотрите, пожалуйста, на мой колобок. Он один с мясом остался.

Кто-то у кассы хохотнул. Марта медленно выпрямилась и повернулась к подруге.

— Господи, сколько ей лет? Она же студентка! И косметикой не пользуется. На куклу из киоска похожа, только в очках. Ты её личное дело видела?

— Я его оформляла. Детский дом, ночами носит подносы в «Семи самоварах», сама в анкете написала, на руках чужие дети. Благотворительность у нас теперь сидит в приёмной.

Они прошли к кассе, не понижая голоса. Я откусила колобок с мясом, и он оказался таким, что на секунду мне стало всё равно. Да хоть на матрёшку похожа, плевать на них. Пашка обещал мне когда-то: раз родители нам ничего не дали, он всё сделает сам, и я буду жить как принцесса. Слово он сдержал, только ненадолго. Теперь моя очередь держать слово, и я его сдержу, даже если ради этого придётся каждый день обедать под «пятидесятые».

Когда я вернулась в приёмную, Богдан Ростовский уже стоял там у окна. Он обернулся и окинул меня взглядом, быстро и по-кобелиному. Красивый, чего уж там. О нём писали все модные блогеры: самый завидный жених Петербурга.

— Вы где бродите, Снегурочка? Где документы?

— В шкафу, сейчас.

Я открыла шкаф. Вторая полка была пустая. Я переложила с первой журналы, заглянула на третью, присела к нижней и вытряхнула даже коробку со скрепками, хотя папка с договором туда не влезла бы никогда.

— Минутку! Я помню, я оставила их здесь!

Ростовский демонстративно посмотрел на часы.

— Снегурочка, вы отнимаете моё время. Ладно, я подожду, мне же совершенно некуда спешить, у меня всего-то Москва ждёт на телефоне.

Он сел на стул для посетителей, закинул ногу на ногу и стал наблюдать. Я обошла приёмную по кругу, выдвинула каждый ящик своего стола и проверила принтер, а он следил за мной с интересом ребёнка, у которого хомяк впервые побежал в колесе.

— Вот сюда же положила! На вторую полку!

Он встал. Двумя пальцами выдвинул из-под моего стола мусорное ведро, заглянул в него и вынул оттуда папку Петра Валентиновича. С неё капало. Оригинал с подписями и мои копии были залиты сладким чаем, листы слиплись, буквы на первой странице поплыли синими разводами, а из середины торчал ломтик лимона.

— Это что?