Кавказ в огне

При этом бегунки проявляли потрясающую изворотливость и приспособляемость к невзгодам окружающей среды.

Помпрокурора Арамаис Сергеевич любил порассуждать на тему человеческого совершенства и несовершенства.

- Вот смотри, выкини нас в город без денег и документов, мы на второй день взвоем как волки от голода, а на третий попадемся милиции. А эти образины годами где-то бродят, воруют, побираются, добрые люди их кормят-поют. Живут, как хотят.

Действительно – жили, как хотели, благо желания у них были по большей части незатейливые. Одно время в обвинительных заключениях фигурировала стандартная формулировка: «самовольно покинул часть, праздно проводил время». Потом руководители сверху пояснили, что праздно проводить время - это загуливать в кабаках с девицами. А жить в подвале и питаться объедками – это называется «проводить время по своему усмотрению».

Да, усмотрение у них было разное. Один дезертир несколько месяцев жил в лесу и питался чем Бог пошлет, а в конце освоил диету из сосновых шишек. Когда Шершнев приехал осматривать его лежку, там была целая гора ореховой шелухи, сложенная в горочку – как белка нагрызла.

Дезертиры были нередко людьми далеко не безобидными. Многие промышляли преступлениями – в основном, кражами и грабежами. Но бывало и что-то куда хуже. Человек в таком разболтанном психическом состоянии, когда надо хорониться, и весь мир против него, порой легко перешагивает порог и начинает разбойничать, а то и убивать.

В проеденных гласностью и перестройкой СМИ начала будоражиться тема дезертиров и самовольщиков. Идея толкалась простая – бегут исключительно те, над кем издеваются кровожадные командиры и «деды». Тем более, действительно случаи в войсках были совершенно дикие. В Группе войск в Германии и где-то на Севере встречались факты, когда старослужащие экспериментировали, насколько может похудеть «молодой», так что солдатики умирали от дистрофии. Ну, и побои, даже убийства – все было. Были и срывы, когда «молодые», заступив в караул, крошили из автомата сначала «дедушек», а потом на кого Бог пошлет. Так что возникла иллюзия – бегунки это всегда жертвы. Началась широкая кампания за борьбу с неуставными отношениями в армии. Карали за это жестоко и бескомпромиссно. Но в реальности картина была несколько иная.

- Все это чепуха, - объявил прокурор на летучке, когда подняли эту тему. – Запомните, товарищи следователи, никогда не верьте самовольщикам. Они всегда врут.

И был прав - Шершнев потом убеждался в этом не раз. Чаще рассказы об ужасах казарменных издевательств не подтверждались.

Как-то ему попался уникум из славной пехоты. Он бежал уже четыре раза. Хотелось зарыдать от описания казарменных ужасов, которые самовольщик расписывал хорошо поставленным голосом и заученными фразами. Пытки были похлеще, чем в Гестапо, и все почему – потому что с ним служили всегда сплошь звери.

Очнувшись от морока, Шершнев подумал, что картинка слишком драматичная и кинематографичная. Копнул поглубже. Выяснилось, что пехотинец, когда ему надоедало служить, тут же сбегал. Когда его ловили, вешал на уши лапшу или командирам, или сотрудникам прокуратуры, какая он несчастная жертва жесточайшего насилия. И что он повесится, если его не переведут в другую часть. Его переводили. Но доказать факты его избиений никто так и не смог. А он, пообвыкшись на новом месте и утомившись от тягот военной службы, двигал в очередной поход. И все повторялось.

Разобравшись в ситуации, Шершнев доложил обо всем прокурору, который кивнул:

- Я же тебе говорил – они все врут. Дело в суд…

Так вот Шершнев и жил. Выжимание пота по заветам Форда. Работай, пока не сдохнешь. Но человек такая скотина. Ко всему приспосабливается. Даже к конвейеру.

Оглянуться не успел, а уже полгода каторжной службы на благо правосудия пролетело.

Зима в Баку теплая, как правило, без минусовых температур. Но зато в кабинете-веранде стало так зябко, так что зуб на зуб не попадал. Приходилось надевать под китель свитер, что вызывало недоброе, но молчаливое, недовольство у заглядывавших в кабинет офицеров-строевиков с большими звездами. В углу работала самопальная обогревалка, которая однажды закоротила и чуть не сожгла прокуратуру – спасла секретарша, залившая огонь из чайника.

Ладно. Новое дело. Шершнев начал долбить по клавишам пишущей машинки «Москва» - казенной, служебной и расшатанной до безобразия.

«Проживал с января по июнь в подвале с лицами без определенного места жительства»». Пальцы уже стали железными от этой долбежки, скоро наросты костяные появятся.

Надо бы купить на свои «Эрику», но двухсот двадцати рублей жалко. Так что приходится сбивать пальцы о тугие клавиши и исправлять опечатки бритвой и черной авторучкой.

Отодвинув машинку и глядя в черное вечернее окно, Шершнев вдруг задался вопросом – а он вообще доволен своей нынешней жизнью?

С одной стороны, нервы, конечно, истрепаны прилично. Ничего не успевает. И начальство злится. Вместе с тем, если смотреть шире и глубже, то такого количества коллизий, смешных и драматических ситуаций кто-то и за всю жизнь не увидит.

Он ощущал себя в гуще событий. Притом не статистом, а действующим лицом, от которого много что зависит, в том числе и чужие судьбы. Грело это самолюбие – тут уж стесняться нечего, у всех ведь так.

Глава 5

Вечером, вернувшись в общагу, Шершнев увидел на столе большую обгорелую проплешину. А потом соседи подоспели и стали сообщать:

- Представляешь, после смены Сергеич сунул кипятильник в стакан и заснул. Вода выкипела, кипятильник взорвался. Загорелся. Хорошо, мы гарь почуяли.

Шершнев вздохнул. Кипятильник был его собственным. Сколько им чая приготовлено. Да и если бы пожар – вещи бы сгорели. Ничего такого, что нельзя восстановить, но все же жалко. И Сергеича жалко, если бы он сгорел. Да и общежитие тоже.

Подполковник, протрезвев, прятал глаза и чувствовал себя виноватым. Шершнев по такту душевному и паталогической бесконфликтности тему муссировать не стал. Но Сергеич сам заговорил, вздохнув:

- Да, чуток перебрал. Но повод был.

- Достойный хоть повод? – спросил Шершнев устало.

- А как же! Квартиру мне дают. Четырехкомнатную. На вершине горы.

- Видели уже ее?

- Да, смотрел. Ордер подписал. Вот семью привезу.

Не сказать, что это было хорошо. Шершнев с Сергеичем где-то даже душевно сроднился за месяцы жизни бок о бок. И еще неизвестно, какого напыщенного павлина на его место подселят.

С другой стороны, надо было порадоваться за него – все же большая квартира в большом городе, мечта для военного. И семью, наконец, привезет, жена ему столько пить не даст.

На следующий день Шершнев помогал упаковывать немногочисленные вещи, а летчик, переводя дух, все матерился на свое руководство.

- Ты мне скажи, самолет им что – персональный Уазик под задницей? Это самолет. «ТУ-134». Час эксплуатации пять тысяч рублей стоит – столько же, сколько машина. А они его за водкой гоняют.

В Ставке южного направления командующему и члену военного совета было положены по самолету ТУ-134. Генералы ненавидели друг друга, как два альфа-самца, оказавшихся в одном вольере. В Москву на одно совещание летели на разных самолетах. Но это полбеды. Гоняли эти самолеты, как извозчиков. Детей на экскурсии возили. Собак на случку. По идее разбазаривание государственных средств. Но кто ж им попеняет? Тут политический момент нужен, чтобы такие фигуры двигать…

Летчик убыл. На его место вселился резидент.

Без шуток. Резидент был настоящий. Точнее, заместитель резидента ГРУ в Пакистане.

Тоже оказался на редкость комфортным и интересным соседом. Звание имел полковника, служил в разведуправлении Ставки. И все со вздохом вещал, с каким тупым дубьем ему, профессиональному дипломату, приходится работать. То ли дело агентурная разведка за рубежом – кураж, риск, гусарство. А тут – равняйсь, смирно!

Удивительная у него судьба. Сам из глухой деревни. У него было десять братьев и сестер. И многие карьеру сделали. Он вот полковник. Его брат возвысился в иной сфере – дослужился до вора в законе.

Разведчику все время приходилось отписываться, что к брату, как и к ворам, малинам и домушникам, он отношения не имеет. А брата не видел с детства, и какой он там вор - знать не знает и не хочет знать. Такая родня не помешала ему дослужиться до заместителя резидента.

Он тоже любил иногда выпить, но не до свинства. После пары стаканчиков вина приходил в ностальгически-грустное настроение и начинал учить Шершнева жизни и ремеслу. Все напутствовал, как засекать наружку, вспоминал, как от слежки уходил, переодевшись в паранджу.

В Пакистане его «сожрали» собственные подчиненные. Он пропил какие-то копейки на оперативные расходы, и на него донесли со скоростью стука, которая, как всем известно, опережает скорость звука. Такие милые отношения встречались порой во внешней военной разведке - ради карьеры глотки друг другу грызли.

В другой раз, приложившись к бутылке, резидент начинал читать стихи собственного сочинения. Кстати, неплохие.

Глава 6

Теплая зима мягко переходила в теплую весну. За что любил Шершнев юга – морозов и снега нет. У него до сих пор внутри все холодело, когда он вспоминал заснеженный институтский плац, который приходилось долбить ото льда, скрести, очищать.

На работе крепчала клоунада, буффонада и театр абсурда. Подследственные становились все чуднее и забавнее.

В тот день Шершнев безвкусно откушал в «Кафе бифштекс». Еще на подходе к своему кабинету услышал настойчивую трель разрывающегося телефона. Звонили, не переставая. Видимо, сильно он кому-то нужен. Кому и зачем? Аж не по себе стало.

Он поднял трубку. В ней послышался испуганный и полный отчаянья голос адвокатши:

- Вы не представляете, что он плетет!

- Кто? Ромео наш?

- Он. Господи, какой дурак!

История трогательная и глупая, в стиле Шекспира. В ней был не только дурак. Там была еще и дура. Вместе - такие современные Ромео и Джульетта.

Любвеобильный балбес из стройбата спутался с девкой, которая за кражи тянула срок «на химии» – то есть на принудительных работах на стройках народного хозяйства. Полюбили друг друга неземной любовью. От избытка чувств он смылся со своей части, она - со своей «химии».

Месяца два околачивались по подвалам, срывая заветные плоды любви с древа Мироздания. Повязали люди в погонах в итоге обоих. Он во всем признавался и каялся, но требовал, чтобы ему дали адрес, куда отправили его даму сердца. С адресом как-то не получилось, и дело ушло в суд.

Теперь «Ромео» закатил на заседании трибунала истерику и начал нести что-то несусветное, туманно признаваясь чуть ли не в грабежах, убийствах, бандитизме, что было наглым враньем. Дело грозило прийти на доследование.

- Он совсем свихнулся, - чуть не плакала адвокатша в телефонную трубку. – Найдите же этот адрес! Иначе ему лет десять дадут!

- Понял я, - кисло произнес Шершнев.

Взял телефонную книжку. И начал названивать в управление исполнения наказаний МВД Азербайджана.

Удивительно, но адрес «Джульетты» ему удалось узнать довольно быстро. И уже к началу следующего заседания трибунала адвокатша принесла заветную записочку. «Ромео» тут же успокоился, взял все свои старые показания назад, перестал из себя изображать главу мафии.

В общем, дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону. Он поехал в дисбат, а его «Джульетта» за нарушение режима на зону. Интересно, срослось ли у них что дальше? Вряд ли…

А через два дня новые Ромео и Джульетта – молдаванин и азербайджанка. Там все еще гуще замешано было.

Недавно Шершневу попалась статья в «Науке и жизни». Оказывается F 63.9 – это номер, под коим любовь внесена в реестр заболеваний Всемирной организации здравоохранения. Ее отнесли к психическим отклонениям по пункту «Расстройство привычек и влечений», сразу после алкоголизма, игромании, токсикомании, клептомании. И, ох, как же врачи правы.

Шершнев уже насмотрелся инфицированных. Толпа влюбленных идиотов, идущих по своим и чужим жизням, как по пепелищу - только разбитые черепки под ногами хрустят. В порыве страсти люди теряют и разум, и инстинкт самосохранения. Все цивилизационные наслоения с них слетают, как тонкая позолота с чугунной болванки. И открывается необузданное эмоциональное ядро динозавра, яростно скачущего по болотам в поисках своей самки.

Ну, а дальше может быть все, что хочешь. Поножовщины, самоубийства. Недавно молоденький лейтенант, жена которого охотно спала со всем военным городком, но неохотно со своим мужем, в порыве любовной горячки в карауле разнес свою тупую голову выстрелом из пистолета. Но больше всего случается дезертирств.

Приходит из дома солдату письмецо от телки с поселка: «ждать не буду, забудь обо мне, нашла другого!» И замолк оркестр, тушите свет. Погорюет денек юный дурак, да и двигает в самоволку выяснять отношения. Потому что у него любовь и страсть. Потому что его предали. И потому что ему уже плевать вообще на все и всех, и на себя тоже. И хорошо еще, если без стрельбы и поножовщины обойдется. А то, бывало, уходили с автоматами, а потом пострелушки и войнушки.

У Шершнева было дело - один из таких самовольщиков умудрился свалить за два месяца до демобилизации, поскольку девушка написала, что выходит замуж за другого. Это был один из немногих случаев, когда парня было жалко до слез – он весь был какой-то правильный, дисциплинированный, и человек нормальный по жизни. В общем, и командиры по нему грустили, и прокурор. Но закон суров. А любовь зла - полюбишь и овцу.

И вот очередные жертвы болезни. Или у них меркантильный расчет? Вот и выясним.

Молдаванина конвоиры привели на допрос и оставили в кабинете. А в коридоре уже роилась, гудя, как пчелиный улей, толпа - такие аульного вида азербайджанцы. И с ними девушка лет восемнадцати, молоденькая, тоненькая, симпатичненькая и ни бельмеса по-русски не понимающая.

У этого семейства несколько месяцев прятался сбежавший из части молдаванин. И теперь оно пришло за него заступаться - типа, свободу попугаям.

- Чего вы за него подписываться приехали? Он вам что, родня? – удивился Шершнев, оглядывая толпу.

- Он ее муж! – гордо поправил папаху старший аксакал.

Выяснилось, что, оставив родную часть, дезертир прибился на овечью кошару в горах, там и сошелся с дочкой хозяев – той самой симпатичной и молоденькой девчонкой, которая стоит, потупив глаза.

Самое интересное, молдаванин по-русски почти не говорил, а она и вовсе этот язык никогда не знала. И еще он ни в зуб ногой по-азербайджански, а она вообще не представляла, что есть на свете какой-то молдавский язык. Как они общались – непонятно. Наверное, на языке любви.

- Да ладно, - усмехнулся Шершнев, глядя на аксакала.

- Она его жена, - настойчиво долдонил аксакал, тыча пальцем в свою дочурку.

- Жена, да? – едва сдерживал смех Шершнев.

- Да. Жена!

- Ну, а это кто? – спросил Шершнев, проведя аксакала в кабинет и демонстрируя ему справку, из которой следовало, что дезертир уже женат в своей Молдавии.

- Этого не может быть! – покачал головой аксакал, злобно косясь в сторону съежившегося молдаванского Дон Жуана. – Он муж моей дочери. А та жена не при чем… Эта жена настоящая!

Глава 7

- Ровно год назад в это же время я на полигоне разбил морду солдату, - с какой-то мечтательной романтической интонацией произнес Снегирев.

- За дело хоть, Коля? – поинтересовался Шершнев.

- Конечно. Грузин приказы не выполнял, вел себя вызывающе, саботировал работу. Слов человеческих не понимал. Ну, я ему и двинул.

- Выжил он хоть? – Шершнев выразительно посмотрел на атлетическую фигуру Снегирева.

- Да чего с ним, животным, станется? Дал ему в рыло, а он на меня начал что-то по-своему визжать. Я ему: «Не смей говорить со мной на своем обезьяньем языке!» А он мне гордо так, как гадящий орел с вершины Кавказа, кинул: «Мой язык не обезьяний. Мой язык грузиний!..» Ну что, будем, - Снегирев поднял пивную кружку и чокнулся с кружкой своего собутыльника.

Их компания выглядела забавно. За стоячим столиком в пивнушке в центре Баку устроились два лейтенанта – тщедушный Шершнев и здоровенный, двухметровый Снегирев. Сообразно живому весу и питейной практике – перед Снегиревым четыре кружки пенящегося, с недоливом, пива, да и тех хватало ненадолго. Шершнев за это время не успевал прикончить и одну.

Познакомились они на общем совещании, куда собрали всех военных следователей Баку. В городе было три прокуратуры – гарнизонная, Четвертой армии и Каспийской флотилии. И все сотрудники активно общались между собой. Иногда происходили переводы с повышением из одной в другую. Это было такое профессиональное сообщество.

- Заходи в гости. Посидим, поговорим, - предложил Снегирев после короткого знакомства с Шершневым. - Все же земляки.

К москвичам за пределами Москвы все относились с некоторой предвзятостью, считая их зажравшимися и далекими от простого народа. Так что повстречать такого же «зажравшегося» было радостно. А то вокруг одни «незажравшиеся», но часто лоснящиеся от жира.

Снегирева как раз назначили следователем в прокуратуру четвертой армии. Путь его на эту должность был тернист. Окончил он МГУ с отличием. По окончании университета загремел по призыву офицером-двухгодичником, которых еще называли иронично «пиджаками», в мотострелковые войска в районе Ленкорани.

Ему вручили взвод под командование. При этом прошлый командир, сдававший дела, хитро и умело повесил на него выплаты за все недостачи и недоукомплектованность. Редкий лейтенант, имеющий в распоряжении личный состав и технику, получал полную зарплату в двести двадцать рубликов. У него постоянно высчитывали за какие-то порчи и утраты имущества. Вот и Коля целый год платил из зарплаты деньги за запчасти от БТР, которые он не воровал и не терял. Да, кадровому офицеру надуть «пиджака» сам Господь велел.

Двухгодичников в армии всегда воспринимали, как балласт. Никто не рассчитывал, что «пиджак» справится с личным составом. Но Коля справился. Каким образом? Упрямством, хитростью, подвешенным языком и физическим насилием.

С физическим насилием у него все было нормально. Кандидат в мастера спорта по баскетболу и первый разряд по карате - было, чем вразумить зарвавшихся солдат.

В Ленкорани климат тропический, личный состав диковатый, нравы, как в пампасах. Жить трудно, но можно. Хотя осточертевает быстро. На радость Снегиреву, там его нашел, как жемчужину в навозе, прокурор Четвертой армии Медведицкий и перетащил в прокуратуру, заодно списав все его долги перед полком.

Снегирев был примером положительного естественного отбора, образцовый человеческий материал. Двухметровый широкоплечий красавец. Умный, настойчивый, аккуратный, проницательный, коммуникабельный. Такие в Германии пропагандировались как образец истинного арийца – хоть сейчас на плакат. И еще - прекрасный следователь, работящий, самоотверженный.

Недавно его направили осматривать место происшествия. Крановщик навернулся с высотного крана, и нужно было лезть наверх, осматривать, фотографировать. А Снегирев дико боялся высоты – такой врожденный страх, который не вытравить ничем. Лишь тот, у кого он есть, понимает, что это такое. Это когда на высоте ноги подгибаются, тело немеет, не можешь сделать ни шагу, грудь спирает, хочется сдохнуть. Этот страх не принадлежит тебе, ты принадлежишь ему.

И вот с этой фобией Снегирев по скользкой металлической лестнице забрался на самую верхушку трясущегося под порывами бакинских ветров высоченного подъемного крана. Слезать было еще тяжелее. Приехал оттуда бледный, руки подрагивали, но сделал все.

- Как же ты смог? – с сочувствием спросил Шершнев.

- Да потому что я следователь. И потому что надо, - отмахнулся Снегирев, пытаясь сдержать дрожь в руках.

В общем, он был бы идеальный человек светлого будущего, если бы не одно «но». Пристрастие в зеленому змию, с которым он сроднился давно и плотно.

По вступлении в должность ему сразу дали квартиру напротив Прокуратуры армии - это совсем рядом с древней бакинской крепостью, где снимали Стамбул в фильме «Бриллиантовая рука», и артист Андрей Миронов кричал: «Черт побери!»

Квартира была видавшая виды, с просторной верандой и газовой колонкой, а также с сожителями - мышами. Старый фонд, древний добрый Баку. Соседи, пьющие чай на своих верандах и чинно здоровающиеся.

Туда быстренько приехала Василиса – жена Коли, коренная москвичка, красавица, спортсменка – тоже КМС по баскетболу, под стать ему ростом. В Баку последовала за мужем без лишних слов. Детей, правда, оставили в Москве.

Шершнев мало встречал более отзывчивых, компанейских и интересных людей, чем Снегиревы. И очень быстро их квартира стала центром притяжения для всех молодых сотрудников военных прокуратур. Сложилась отличная кампания из людей, с которыми вместе и в огонь, и в воду, и в пивной ларек.

Ох, сколько пьянок и гулянок, сколько откровений в задушевных разговорах было там. Жили, можно сказать, одной семьей - в приличном смысле слова. Точнее – единым братством. Скорее даже, «прокурорской коммуной». Вместе работали до упаду. Вместе отдыхали, максимально используя для этого редкие минуты.

Выезжали на природу. Пьянствовали, потом трезвели. Помогали друг другу, чем могли, ничего не прося взамен и зная, что так же беззаветно помогут и тебе.

Имперские воины на краю Империи, которая набирала скорость и все быстрее летела в пропасть…

Глава 8

- Все достало, - философски подытожил Шершнев, постигнув душой и разумом суть момента бытия. Пнул ногой стену, так что она вздрогнула. И с размаху швырнул на пол пачку документов.

Как-то на совещании, не подумав, Алексеев довел до сведения подчиненных результаты исследований в системе МВД, которые пришли в качестве обзора. Психологи в погонах подсчитали и ужаснулись - семьдесят процентов оперативных работников и восемьдесят процентов следователей МВД находятся на грани нервного срыва. А что за этой гранью?

В военной прокуратуре, понятно, дела обстояли не лучше. Ибо процессуальных напрягов и несуразиц было не меньше, но плюс к этому добавлялись и армейские чудачества.

Следователь – самая адская работа в правоохранительной системе. Это вечный кошмар. Давят удавкой срока следствия, содержания под стражей, вечные вопросы, где найти понятых, переводчика с какого-нибудь горно-киргизского диалекта, как заставить бандита побыстрее ознакомиться с делом и поставить свою закорючку. Суток фатально не хватает. И еще все время погоняют начальственные крики:

- Давай дело. Когда дело в суд направишь? Дело давай!

На Дальнем Востоке в военной конторе служил следак с тонкой душевной организацией. И все эти крики и разносы сильно ранили его трепетную суть. Давай дело, да давай! А где его взять, если свидетели не подошли, обвиняемый не раскололся, адвокат не появился, кругом саботаж, а тут еще куча справок по почте идет и никак не придет! Но прокурора это не интересует, он все орет – давай, грузи, кидай, не останавливайся. И обижаться на начальника грех – он тоже человек подневольный. На некого из прокуратуры округа тоже орут – давай да давай. Всем надо, чтобы следователи уложились в двухмесячный срок следствия. Или, из области догоним и перегоним - в месячный срок с приговором – это вообще высший класс. Но справок-то нет. И времени нет. И кругом одна засада.

Вызвал этого бедолагу следователя на ковер прокурор:

- Давай дела! Когда дела будут?

- Завтра, - честно посмотрел прокурору в глаза следак.

Полковник от абсурдности такого заявления даже накал агрессии сбавил и усмехнулся:

- Ловлю на слове. Иди, работай.

Следак и остался работать. По-стахановски отработал всю ночь. Взял все находящиеся в производстве дела. Написал от фонаря протоколы допросов, ознакомления с материалами дела, обвинительные заключения. Все успел. Сам за всех расписался – за обвиняемых, свидетелей, адвокатов. И утром прокурору все дела на стол:

- Готово! Как обещал!

Прокурор полистал дела. Задумчиво так, по-отечески ласково, посмотрел на следака, на лице которого впервые читалась расслабленность, а глаза лучились энтузиазмом и жаждой жизни. И направил его в психушку на обследование.

Психиатры разобрались быстро, избавили военную службу и следака друг от друга. Но тот почему-то горевать не стал. Самая расслабленная работа для юриста – это юрисконсультом. На работу можно было не ходить, главное вовремя визировать приказы начальства и выступать время от времени в арбитражном суде. Платили немного, но юрисконсульты устраивались по совместительству на три-четыре места и чувствовали себя прекрасно. Вот и этот парнишка пристроился неплохо. Вскоре машину себе купил. И приезжал в прокуратуру к коллегам злорадствовать: