Кавказ в огне

Капитан покаялся перед суровыми чекистами, что все понял, осознал, раскаивается и больше такого не повторится. Но ничего не изменилось. И сын полка, то есть ГУКа, продолжал жить дома.

Потом начкурса поступил в Академию, и только тогда «вольного слушателя» выгнали из Института за неуспеваемость. На курс же пришли командовать в меру хитрые, в меру строгие, в меру доступные, в меру капризные, но в целом абсолютно нормальные курсовики.

Один курсовой офицер, здоровенный капитан, выпускник Московского общевойскового училища, прибыл прямо из Ливии. Там он был советником и со смаком вспоминал, как для поддержки дисциплины целый день держал провинившихся под палящим солнцем при пятидесятиградусной жаре.

- Мы готовим из вас профессиональных убийц! – говорил он перед строем. – Ибо военный и есть профессиональный убийца!

Насчет убийц он погорячился. А вот профессиональными крючкотворами они стали. И вполне успешными.

До конца обучения с курсантами могли выкинуть такой фокус – за плохое поведение выстроить в аэродинамической трубе – между столовой и казармой, где вечный ветер, а ты в одном ПШ – полушерстяном обмундировании, а температура минус десять. И продержать так минут двадцать, чуть-чуть не до воспаления легких. Но это рабочие вопросы – все злились, но никто особо не обижался. В целом все было пристойно, в рамках традиций и по правилам игры.

Тоскливее всего приходилось курсу на год старше. Там правил стальной дланью непоколебимый и непробиваемый начальник Родионов, кличка Рэд. Он держал своих в таких ежовых рукавицах, что они ходили по струнке, были почти все сплошь отличники и ненавидели его страшно. По окончании на год выписали ему журнал «Свиноводство». Может быть, он даже и подчерпнул оттуда что-то новое в работе с личным составом. Интересно, что из его птенцов многие сделали головокружительную карьеру – один уже в независимой России дослужится до заместителя генерального прокурора.

Самоходы – то есть самовольные отлучки. Трудно молодому парню месяцами за колючкой сидеть. Некоторые «переводы» вообще жили в самоволках, утром толпами возвращались, перелезая через забор – все это напоминало массовую миграцию животных. У юристов с этим было построже, но любители все равно находились. Сами выписывали себе увольнительные, сами ставили поддельные подписи и печати.

Увольнение в город – камень преткновения для курсанта. Первые три казарменных года в выходные согласно уставу полагалось увольнение не более тридцати процентов личного состава. И никого не колыхало, что это не строевая часть, а ВУЗ – уставы для всех писаны. Так что в месяц максимум человек мог выбраться на волю, в пампасы, пару раз. Но это в лучшем случае. Два балла, незачет по физкультуре – сиди в выходные и не возмущайся, читай учебники или на брусьях отжимайся. Шершнев однажды так не видел воли два месяца – какие-то двойки исправить не мог. Были люди, которых вообще не выпускали за забор, и спасались они лишь самоходами.

Время от времени кто-то за эти фокусы заезжал на губу. Но на гауптвахте Московского гарнизона принимали юристов неохотно. Один посидел там пять суток и такую прочувственную телегу накатал, что Московская гарнизонная прокуратура оттуда долго не вылезала и весомых плюшек всем выписала. Потом при одном упоминании о юрфаке ВКИМО начальника губы всего перекашивало от злости.

Были массовики-затейники, которые ради увольнения потрясающие фортели выкидывали. Один курсант, просто прирожденный артистический талант, лучше любого эстрадного пародиста имитировал чужие голоса. И пристрастился по внутреннему телефону звонить начальнику курса, приказывать от имени генерал-лейтенанта Дородного отпустить себя, драгоценного, в увольнение. Генерал, человек в возрасте и маразме, все время что-то вдохновенно вещал с трибун, и в институте каждый знал специфические интонации его голоса. Боялись его из-за непредсказуемости страшно, и никто бы не стал никогда переспрашивать о причинах того или иного его решения. Фокус срабатывал всегда – главное было не перебарщивать и не звонить слишком часто.

Развлекался имитатор и в вечной войне с переводчиками. Лежит на плацу мусор. Хитрый юрист звонит в соседнюю казарму и голосом Дородного говорит:

- Немедленно убрать.

Те тут же застучать соседей рады:

- Так это юристы бросили.

- Вот именно. Они бросили. А вы за ними ходите и подбирайте, подбирайте!

И подбирали, подбирали…

Неприятие всего военного, как говорили «дубового» - этот нигилизм жил в курсантах достаточно долго. Знак суворовца считался значком потерянного детства, а его носители неисправимыми «дубами». Суворовцы и правда были накачаны сверх меры милитаристской пропагандой, читали книги исключительно про армию и войну, чем приводили остальных курсантов в состояние ироничное и снисходительное.

Антагонистами ВКИМО считались кремлевские курсанты – из Московского ВОКУ, самого образцового мотострелкового училища Советской Армии. Там всех гоняли, как скаковых лошадей, и были они здоровенные, грубые и прямо-перпендикулярные. То есть плебеи – так курсанты ВКИМО думали, по молодости не догоняя, что каждый занят своим делом и приобретает для этого необходимые качества.

А как ненавидели курсанты строевую подготовку, хотя стрельбы воспринимали благосклонно. Не переносили лагеря, где ползали брюхом по снегу, изображая роту в наступлении.

В общем, дисциплина, уставы и порядок во ВКИМО воспринимались как обуза. Какого-то воинственного духа не было. Один курсант получил пять суток губы, когда побрил виски ровно, под пацифиста – только появилось такое неформальное молодежное движение. За это вообще едва не вылетел из института.

Однажды по исправительно-трудовому праву повезли курсантов на экскурсию в подмосковную зону общего режима. Провели везде, показали, как там житье бытье. И дали пообщаться с заключенными. Общение было такого плана. Курсанты спрашивали:

- А как вы на ужин, обед ходите?

- Строем, - отвечали им зеки.

- И мы строем. А вот как вы к доктору отпрашиваетесь – как заболели, или как начальник решит?

- Начальник решает.

- И у нас командир решает.

В общем, уставной порядок с распорядком ИТУ пересекались процентов на девяносто…

Дисциплина, дисциплина, дисциплина. Военная косточка.

Самое смешное, что после окончания курсанты и станут теми, про кого ерничали – дисциплинированными, ответственными, с маниакальным стремлением к порядку. То есть теми же «дубами», и не будут видеть в этом ничего плохого. Вся эта система трансформации сознания сработает стопроцентно. И, кстати, она послужит основой, что большинство добьется успеха и проживет жизнь не зря. И позже мальчишеские взгляды будут восприниматься больше с улыбкой – ну, возраст такой был дурной и мелкий, когда тридцатилетние командиры курса воспринимались глубокими старцами.

С каждым курсом самодисциплина и ответственность прорастали все глубже. За пять лет учебы залеты были единичные. Были и ЧП, но в принципе незначительные. Курсанты-юристы становились по-настоящему взрослыми людьми. И отношения были друг с другом больше какие-то семейные. Друг за друга стояли горой.

Марш-бросок. Бросить товарища нельзя. А были те, кто сдыхали. И тащили их на своем горбу их же товарищи, матерясь всеми мыслимыми словами. Приходили к финишу чуть ли не первыми. И снисходительно прощали со смехом доходяг:

- Ладно, не ной. Ну, сдох и сдох. Больше надо спортом заниматься!

Конечно, и конфликты были, и склоки, и подзуживали друг друга, и высмеивали, не всегда добро. Но чего не было никогда – это взаимного озлобления. И никому в голову не приходило, что одногруппники - осетин, армянин, ингуш, чем-то отличаются от общей массы. Все были советскими курсантами одного из самых престижных ВУЗов. И были братьями.

Кстати, национальности были представлены практически все. Кроме одной, известно какой. В Институте был единственный еврей – на него показывали пальцем, как на диковинку, хотя в остальном был он полностью своим. Его дед, генерал-полковник, был исторической личностью еще времен войны…

Глава 4

Учили на юридическом факультете хорошо, больше делали упор на прикладные моменты. Недаром в аспирантуру и на преподавательскую работу брали только тех, кто не менее трех лет отдал практике - считалось, нельзя преподавать то, чего сам не пощупал.

Государственное право вел Владимир Стрекозов – будущий судья Конституционного суда. Преподаватели были разные - от любимых до глухо ненавидимых. Больше всего начинающие сыщики, Эркюли Пуаро и Шерлок Холмсы в погонах, любили все, связанное с криминалистикой. Завкафедрой был Антонов, блестящий лектор и практик-криминалист, которого следственные органы постоянно привлекали к раскрытию наиболее запутанных преступлений. Он вводил курсантов в романтику интеллектуального поединка с преступниками.

Любимыми были занятия по криминалистике. Выезжали начинающие юристы в лагерь в Свердловке, осматривали там места происшествий, а именно - роняли Васю, так звали резиновую куклу в солдатской форме, и составляли протокол, схемы, думали, кто его, беднягу, грохнул и каким орудием. Допрашивали друг друга. Занимались криминалистическими играми – когда дают вводную, и пишешь, что надо сделать. Потом новая вводная. В результате преступление раскрыто. Снимали отпечатки пальцев. Отстреливали раритетное оружие – в институте была уникальная коллекция, начиная с 19 века. Судебная медицина – в кабинете, называемом «комната страха», были заспиртованные части тел с различными ранами. На судебной фотографии фотографировали «Зенитом». Снимали фильмы на видеокамеру - даже цветные. Проявить цветную кинопленку – трудно с чем-то сравнить этот адский труд с несколькими сменами химикатов и заранее не известным итогом.

Любимым занятием многих преподавателей было разносить в пух и прах книжных и киношных героев с точки зрения тактики расследования преступлений.

- Эта дура Агата Кристи понятия не имеет, как преступления раскрывать! – эмоционально восклицал на лекции бывший прокурор-криминалист Московского округа – настоящий мастер, поднявший множество глухих преступлений.

Другой преподаватель паразитировал на фильме «Место встречи изменить нельзя», разбирая каждую серию с точки организации оперативно-розыскных мероприятий и следственных действий – все не так, все неправильно. Допросы осуществлены отвратительно. Оперативные мероприятия – халатно. Нужно было по-другому. И вообще не читайте на ночь братьев Вайнеров, а читайте книги Родионова про следователя Рябинина – там все верно расписано, хоть и скучновато.

- Да ладно, вся эта ваша криминалистика, - махал рукой преподаватель гражданского права остроумный и циничный Беспалов. - Следы зубов на потолке. Настоящая юриспруденция – это гражданское право. Все остальное – это его следствия.

Одни предметы преподавали интересно, ярко. Другие просто методично вдалбливали молотками так, чтобы все отскакивало от зубов. Преподаванием уголовного права и процесса заправлял вальяжный и умный доктор наук Тер-Акопов. Его ближайшего помощника шебутного профессора Бражника за глаза называли «точка зрения» - он на любой юридический вопрос отвечал долго и обстоятельно, заявляя в итоге: «А вот есть еще одна точка зрения». Точек зрения на самый простой вопрос у него было столько, что создавалось ощущение, будто в юридических науках вообще нет устоявшихся истин. Одни точки зрения.

По юридическим дисциплинам проводили что-то типа олимпиад. Обычно в них участвовали военные юристы, Высшая школа милиции и Высшая школа КГБ, иногда МГУ. Самые невежественные в юриспруденции были чекисты. Их больше учили иностранным языкам и военным премудростям. Милиционеров готовили хорошо, с упором больше на практику, чем на теорию. Военные в теории права и юридических казусах разбирались куда лучше. Зато милицейских коллег обучали таким дисциплинам, о которых во ВКИМО и слыхом не слыхивали – оперативно-розыскная деятельность. Считалось, что про агентурную работу военным юристам знать необязательно - а зря. Это то, чего часто не хватало в работе.

Самые тоскливые дисциплины были общественно-политические. Политэкономию еще можно было терпеть – преподаватели были идейно выдержанные, но вместе с тем позволяли себе порой крамольные высказывания, расписывая преимущества и недостатки социализма. А вот История КПСС – это было нечто. В связи с тем, что ВУЗ почему-то считался идеологическим, вместо двух семестров изучали ее целых три.

Главного лектора по истории КПСС, судя по всему, готовили сперва на гипнотизера – так он мастерски усыплял аудиторию за каких-то пару минут. Особенно когда курсанты вставали в шесть утра и шагали через пол-Москвы строем в баню, лютой зимой, в холодрыгу. А потом первая лекция была по истории КПСС. Отключались все и сразу, но лектор был не злобный и лишь изредка призывал проснуться и внимать.

Самой большой головной болью была военная подготовка. Куча всяческих военных дисциплин – ОМП, тактика, бронетехника и вооружение, еще Бог знает что. Юристы все это сразу внутренне отвергали. «Это все дубовая кафедра, это нам не нужно, потому что мы элиты, мы юриспруденция, наш кумир не воинственный Наполеон, а мудрые Перикл и Хаммурапи с их законами». В этой позиции был максимализм мальчишек, одетых в военную форму, лишенных свободы передвижения, разлинованных уставами, но вместе с тем постигавших философию и смысл бытия в ракурсе юриспруденции. В общем-то, это было простое юношеское высокомерие.

Тактику учили все пять лет. И достаточно по-дурацки. Потому что обучали не как в военных училищах – максимум действия роты, батальона. Обучали действиям общевойсковых армий. В результате как командовать фронтом Шершнев по выпуску имел некоторое представление, а как водить БТР и командовать взводом – очень приблизительное, хотя при необходимости уж ротой выпускники обязаны были уметь руководить.

Забавные были занятия по военной топографии. Давали карту, ориентиры, и юристы группами шатались по подмосковным лесам и поселкам, выходя к цели. Оказалось, что это задача не такая уж легкая.

Военные дисциплины тоже преподавали уникумы. Преподаватель огневой подготовки полковник Шульга - за ним надо было записывать. Просто народный трибун, генератор афоризмов.

Он страшно любил выступать с речами перед личным составом, особенно в лагерях, где был старшим. Вот и брякнул то, что потом прилипло к юрфаку, как скотч к заднице:

- Эти юридические лица, которые ходят без строя.

Так курсанты Четвертого факультета стали «юридическими лицами», только без бухгалтерии и отдела кадров.

Огневая подготовка с ним – это длиннющие лекции, что патрон стоит как булка хлеба, а сколько мы хлеба, сволочи косорукие, сожрали без толку своей бесцельной стрельбой. Кулак у него был огромный, он складывал пальцы в кукиш и объяснял:

- Вот она, мушка-целик. Проводим мнительную прямую.

Курсовой офицер был из потомственной генеральской семьи, слушал «Битлов», был гламурный и тоже мечтал стать генералом. Во ВКИМО он перекантовывался перед карьерным взлетом. И на стрельбище ему Шульга орал на все округу:

- Старлей, быстро сюда!

- Вы почему на меня кричите? – возмущался курсовой. - Я все же офицер!

- Гавно ты, а не офицер!

Притом «гавно» произносилось со смаком и слышалось как «Хаф-фно» - с ударением на первый слог.

Отдельная песня - физо. В основном бег – бегали как лошади. Преподавателем был чемпион Олимпиады по марафону. Он мечтал сделать из своих подопечных марафонцев и прославился своей безжалостной методикой: «так, километр бежим, быстренько так. Теперь километр отдыхаем легким бегом. Потом километр с напряжением».

С беготней у Шершнева всегда было плоховато. Вот с гирями нормально – руки сильные. А с беготней на все дистанции, лыжами и метанием гранаты совсем швах. И его постоянно вместо увольнений в город оставляли тренироваться в субботу и воскресенье, загоняли в спортзал, где он любовался на институтских качков, тягающих блины, и каратистов, самозабвенно молотящих по груше.

Помимо учебы курсанты старались работать над собой и соответствовать понятиям «человек думающий, образованный». И командиры эти устремления разделяли. Например, вырваться в увольнение было затруднительно, но если ты брал пару билетов в театр, то тебя туда пускали группой без проблем. То же касалось и музеев.

В институте была хорошая библиотека, и курсанты читали и классику, и новомодные книги. И Стейнбека, и Фицджеральда, и Булгакова.

Модным был в ту пору Габриэль Маркес. «Осень патриарха». «История одной смерти, о которой знали заранее». Шершнев однажды попросил у библиотекарши выдать его. Он был в дефиците, постоянно на руках, так что нужно было его еще поймать.

- Тебе какой том? – сухо спросила библиотекарша.

- Несите все, - обрадовался Шершнев.

- Хватит дурака валять! – возмутилась библиотекарша. - Говори точно, какой том Карла Маркса нужен!

Зачитывали некоторые книги до дыр. Затевали дискуссии. Чуть ли не до мордобоя доходило в спорах, какой поэт описал метания серебряного века лучше. Притом это считалось как бы обязательным – быть культурным и широко образованным. Хотя тоже всякие курсанты попадались. Некоторые были явно не отягощены излишней культурой. Но запрос на интеллект имелся.

Постоянно в институт привозили лекторов, которые порой не стеснялись скользких политических тем. Политолог и международный журналист Бовин выдавал явно что-то не предусмотренное официальной идеологией, испытывая явные симпатии к Израилю и недолюбливая арабских друзей СССР.

Приглашали в клуб института артистов. Показывали фильмы. В общем, командование старалось воспитывать из курсантов разносторонних людей, за что Шершнев потом был сильно благодарен своей Альма Матер…

Глава 5

Если у тебя чего-то нет, скажи об этом прапорщику, насмеши его.

Материально невероятная элитарная престижность ВКИМО курсантами не ощущалась от слова никак. Сколько потом Шершнев ездил по войсковым частям, нигде не видел, чтобы кормили настолько скудно и скучно.

Располагались едоки в столовой по четыре человека за столом, столовые приборы из нержавейки, все внешне очень пристойно. А потом начиналась раздача пищи. На стол ставилась миска якобы с мясом, где в каком-то машинном масле плавали куски неопределенного происхождения, часто со щетиной. И бачки со свалявшейся в комья перловкой или макаронными рожками. Притом эти рожки были такие склизкие, что сосед Шершнева по столику обожал, перемешивая их вилкой, брезгливо восклицать:

- Опарыши!

Шрам у Шершнева на руке – порезался, когда таскал австралийские туши то ли кенгуру, то ли баранов из Госрезерва, еще пятидесятых годов. Тайна, что это за мясо такое, так и осталась до конца не раскрытой.

По воскресеньям давали вареные яйца, и курсанты ели не только положенные им, но еще и за товарища, судьбой закинутого в увольнение. По большим праздникам на столы выкладывали котлеты, вполне вкусные, но происходило это очень редко – в ресторан «Пекин» чаще ходили.

Спасением служил чипок – так называли буфет, где «голодающие» обычно брали яйцо с майонезом или просто сырое яйцо, которое взбалтывали в стакане с кусочками белого хлеба. Там еще были шикарные эклеры. Правда, это стоило денег, курсанты получали тогда по семь рублей в месяц, на старших курсах по пятнадцать. Но на одной столовке долго не протянешь. Так что тратили деньги на еду.

Объяснялось это безобразие с питанием просто. Зампотылу был армянин-полковник в шапке-аэродроме и очень богатый.

Прапорщики – это отдельная песня. Они как амбарные мыши жадно опустошали все запасы, до которых дотягивались лапками. Куда они девали все эти сапоги, форму, простыни – совершенно необъяснимо. Но их меркантильная активность в итоге вышла им боком.

Схема была простая до изумления. Разворовываешь свой склад. Перед ревизией звонишь такому же прапорщику из Академии Фрунзе и из других московских академий, завозишь с их складов имущество, чтобы отчитаться перед комиссией. Когда в академии проверка – помогаешь друзьям тем же. Особисты прознали об этом. Были организованы одновременные встречные проверки во всех академиях и ВКИМО. С последующими уголовными делами.

Однажды преподаватель военной истории полковник Ионченко, которого обожал весь институт за юмор и блестящие лекции, будучи дежурным, поймал прапорщика, тащившего домой увесистый краденный шмат мяса, и гордо конвоировал его по институту, как на расстрел.

Впрочем, сапоги яловые давали, обмундирование тоже, так что страждущими курсанты не выглядели. Только первые два курса воровали друг у друга хлястики для шинели. Стоит одному хлястику пропасть, как все начинают снимать их у соседей, потому как без хлястика нельзя – нарушение формы одежды.

Интересно, что были некие маркеры, кроме курсовок на рукаве, отмечающие срок службы. Распущенные ремни, как у дембелей в армии, были не приняты, хотя на первом курсе все ходили затянутые до ужаса, потом ослабляли ремни, но не до разгильяйства. А вот сумки – это другое дело.

Для тетрадей и учебников выдавали клеенчатые сержантские сумки. В них мало что влезало, и были они страшненькие. Но командиры следили строго, чтобы все ходили именно с ними. На втором курсе начали позволять менять их на кожаные офицерские. А родители у многих были офицеры, поэтому и снабжали ими своих чад. Но это было еще так, шуточки. Настоящий престиж начинался с четвертого курса, а у «переводов» - со второго-третьего. Когда негласно разрешали носить «дипломаты». Обычные портфели не котировались. Вот «дипломат» – это да, это престиж и статус. Тогда в ходу были индийские «ВИП» - стоили они дорого, да еще и дефицитные. Их доставали правдами и неправдами, и владельцы сразу переходили в категорию людей серьезных, которым положено завидовать.

Но за «переводами» юристам было не угнаться. Те во время заграничных практик накупят таких «дипломатов», которых в России и не видывали – с отливом, роскошными замками. Это было как бы обозначение – кто есть кто. Юристы завидовали. Но без злобы.

Еще один заскок был – но это уже на пятом курсе. Институт был выше по статусу, чем обычное высшее военное училище, давал академическое образование, и выпускников страшно бесило, что они получали значки об окончании ВУЗа в виде синих «поплавков». По статусу вполне имели право цеплять на китель белые академические «поплавки», но их никто не выдавал. И перед выпуском прапорщики развернули широкую торговлю белыми значками. Стоили те десятку. Пришлось раскошеливаться. Но зато в войска уехали не какие-то там синие поплавковые «дубы», а «академики».

Кстати, на местах эта пыль в глаза действовала. Не раз Шершнев потом слышал: «такой молодой, а уже академию закончил». Потому что поступление в Академию было мечта для строевого офицера, а тут лейтенант – и уже оттуда. Завидно же!

Ах, эта показуха. Слаб человек, тянет его к дешевым эффектам…

Глава 6

На четвертом курсе курсантам объявили, что они теперь взрослые люди. Осталась за спиной казарма, состоялся переезд в общагу - многоэтажное здание на территории института, где были комнаты на два-четыре человека и один санузел на две комнаты. Ну, роскошь же просто нереальная.

Переводчики общежитие давным-давно прозвали «Хилтоном». Еще более приятным выглядело то, что курсантам, кто еще недавно иногда по полгода без увольнительных сидел и столицы не видел, разрешили ночевать в городе. В девять, после самоподготовки, уезжаешь. И приезжаешь к восьми утра. Ну, шикарно же. На метро покатаешься, где люди ходят не только в военной форме. Себя покажешь, такого красивого.

Правда, счастье это было москвичам. И еще женатиками.

На третьем курсе все начали стремительно жениться, обрастать тещами и детьми. И даже появился женсовет – при нем курсанты собрались юркие, настырные, все время требовали какие-то преференции, чем раздражали всех. Курсант, ответственный за работу этого комитета, отличался завидным энтузиазмом и бестолковой энергией, жить никому спокойно не давал, все права качал, за что его так и прозвали - «самый женатый человек на курсе».

Была одна заковырка. Домой не отпускали двоечников и залетчиков. То есть схватил пару, не пробежал лыжню на время – гуд бай, родной дом. Сиди в «Хилтоне». А так как у Шершнева постоянно что-то там не срасталось, то он нередко зависал безвылазно за фигурным чугунным забором.

Через некоторое время такой жизни становится вообще все равно, что там на воле происходит. Ну, не отпустили в воскресенье в «увал», сидишь, лопаешь за весь курс масло, яйца, на новое кино в клуб сходишь – лепота.

Глава 7

Комсомольцы-активисты. Это была отдельная каста. По традиции лучше всего распределялись по окончании института именно они, ну, еще иногда отличники. Дети хороших родителей были вне этой суеты, у них все всегда было просто прекрасно и расписано на многие годы вперед.