Его сводное искушение

Меняла мокрые полотенца на лбу — сначала холодные, потом чуть тёплые, когда озноб начинал бить меня волнами. Руки у неё были спокойные, движения точные, без лишней суеты.

Она не говорила «всё будет хорошо» или «потерпи, солнышко». Просто делала то, что нужно: поправляла одеяло, если я скидывал его в бреду, давала пить, измеряла температуру каждые два часа.

В какой‑то момент, ближе к трём ночи, меня начало колотить по‑настоящему. Зубы стучали, тело сотрясала крупная дрожь, хотя кожа горела.

Мила встала, принесла ещё одно лёгкое одеяло, укрыла меня, а потом села ближе и просто положила руку мне на плечо. Не гладила, не обнимала, просто держала.

Тепло от её ладони пробивалось сквозь озноб. Я лежал с закрытыми глазами и вспомнил, что в детстве, когда болел, рядом была мама. Но мама обычно нервничала, плакала и всё время спрашивала у отца: «Что делать‑то?»

А здесь было тихо. Только дыхание Милы и шорох полотенца.

Где‑то около пяти утра дверь в комнату скрипнула. Я не спал, просто лежал в полубреду, когда температура слегка отпустила.

В полумраке увидел Лику.

Ей тогда было двенадцать. Она была в своей пижаме с длинными рукавами, волосы растрёпаны после сна. В руках — её старый плюшевый заяц, тот самый, с которым она никогда не расставалась. С одним ухом короче другого.

Она подошла на цыпочках, думая, что я сплю. Остановилась у кровати, посмотрела на меня, потом на Милу, которая дремала в кресле.

И осторожно, чтобы не разбудить никого, наклонилась и положила зайца мне под бок, ближе к руке.

Плюш был мягкий, чуть вытертый от времени, и пах её фруктовыми духами, которыми она иногда пользовалась. Она постояла секунду, поправила зайца, чтобы он не упал, и тихо вышла, закрыв дверь за собой почти без звука.

Я не пошевелился. Сделал вид, что сплю глубоко. Но зайца не убрал. Он остался лежать рядом, прижатый к моему боку. Ощущение в груди было странным: не радость и не нежность, а тяжесть с острыми краями, будто внутри под кожей засела заноза. И кто‑то взял и ткнул пальцем прямо в то место, которое саднило.

Я лежал и думал: зачем она это сделала? После всего, что я ей устроил, она принесла своего зайца. Разве она не должна меня ненавидеть?

Утром температура спала до тридцати восьми. Мила заставила меня выпить ещё чаю, дала таблетку и сказала, что сегодня я никуда не иду.

Отец вернулся с работы рано утром, заглянул в комнату, потрогал лоб и только кивнул: «Отлежись». Он не ругался, не говорил, что я сам виноват из‑за того, что не оделся нормально. Просто ушёл спать после смены.

День тянулся медленно. Я то спал, то лежал с открытыми глазами и смотрел в окно, где дождь всё ещё моросил. Мила заходила каждые полтора часа — меняла полотенце, приносила лёгкий бульон, который я еле глотал, потому что горло саднило.

Она не сидела постоянно, давала мне пространство, но всегда была рядом, когда нужно. Один раз я услышал, как она тихо разговаривает по телефону с врачом и спрашивала про дозировку лекарств и когда можно вызвать, если не спадёт.

Лика пришла после школы. Я услышал, как она скидывает рюкзак в коридоре, потом шаги к моей двери. Она приоткрыла её и заглянула. Увидела, что я не сплю.

— Как ты? — спросила шёпотом, будто боялась, что громкий голос мне навредит или разозлит.

— Нормально, — ответил я хрипло.

— Можно… я зайду? — спросила она робко.

Я лишь кивнул.

Она вошла, села на край кровати, возле моих ног. Посмотрела на зайца, который так и лежал у меня под рукой. Я не убрал его даже днём.

— Он помогает, когда мне плохо, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Когда температура была, я его всегда клала рядом. Он и тебе поможет.

Я кивнул. Не знал, что сказать. В горле стоял ком, и не только от простуды. Я вспомнил, как портил её вещи, как швырял в неё словами, желая задеть.

А теперь она сидела здесь и разговаривала со мной, как будто ничего этого не было. Или как будто это уже не имело такого значения.

— Спасибо, — выдавил я наконец.

Лика пожала плечами, но уголки губ чуть приподнялись.

— Не за что. Ты же мой брат.

Это прозвучало просто, без пафоса. Просто факт. Я отвернулся к окну, чтобы она не увидела, как у меня щиплет глаза. Не от жара, от стыда и чувства вины.

Вечером температура снова поползла вверх. Мила снова сидела рядом, меняла компрессы. Лика принесла свой планшет и предложила посмотреть что‑нибудь лёгкое — мультфильм или старые видео с котами.

Мы смотрели молча. Она сидела на стуле, я — в кровати, под двумя одеялами. Заяц всё так же лежал сбоку. Иногда она комментировала что‑то смешное тихим голосом, и я хмыкал в ответ, хотя смеяться было больно.

Ночью снова было тяжело. Озноб вернулся, голова кружилась, мысли путались. Мила не спала почти до утра. Она говорила мало — только «пей», «подними голову», «всё нормально, температура держится».

Но её присутствие словно облегчало боль. Я не чувствовал себя один в этой жаре и ломоте. А когда Лика снова заглянула утром проверить, не нужно ли чего, я уже не притворялся спящим. Просто кивнул ей.

К третьему дню температура наконец начала спадать. Я смог сесть, поесть нормальной еды, а не только бульон. Тело всё ещё болело, но уже не так остро. Мила улыбнулась, когда увидела, что я сам допил чай.

— Молодец, — сказала она. Просто и спокойно. Без нравоучений.

Лика заглядывала ещё пару раз. Я перестал автоматически огрызаться, когда она заходила в мою комнату за чем‑то. Мы всё ещё не были «дружной семьёй» из тех, что показывают в рекламе, но уже и не были совсем чужими.

Я по‑прежнему держал дистанцию, но теперь она перестала быть враждебной.

Однако заяц всё ещё лежал у меня на кровати. Он смотрел на меня своими пуговичными глазами с немым укором, будто ждал от меня чего‑то, только я никак не мог понять чего.

8.

Прошло ещё несколько дней, прежде чем я смог нормально встать. Чувствовал я себя уже гораздо лучше и постепенно возвращался к жизни.

Признаюсь, первые дни после выздоровления были странными. Я избегал взгляда Лики, словно боялся, что она напомнит мне о моей слабости или, что хуже, о моей вине. Но она не напоминала. Продолжала жить своей жизнью, ходить в школу, играть с куклами.

Я уже почти не кашлял, только иногда по утрам в горле ещё першило. И я решил, что пришло время вернуть Лике любимца. Отец ушёл на работу, Лика была в школе, а Мила пошла в магазин. Это был самый подходящий момент.

Я схватил игрушку и пошёл в комнату Лики.

В её спальне царил беспорядок, словно она утром опаздывала и собиралась в спешке. Я поднял её пижаму и повесил на стул, затем прошёл к кровати и посадил на неё зайца. Осторожно поправил его, чтобы он сидел ровнее.

Медленно огляделся, замечая то, на что раньше просто не обращал внимание. Над кроватью висел постер с героями её любимого мультфильма — яркие, улыбающиеся персонажи, будто застывшие в середине весёлого приключения.

У зеркала лежала открытая шкатулка с детскими украшениями: разноцветные резинки для волос, блестящие заколки, пара бус с пластиковыми цветами.

Всякие девчачьи штучки, которые Лика так любила.

Я уже обернулся, чтобы уйти, как вдруг взгляд зацепился за розовую тетрадку на столе. Она была открыта.

Я подошёл ближе. Это был дневник Лики.

Между страницами что-то торчало. Я осторожно потянул за край и извлёк засушенный цветок. Нежный, почти прозрачный, бережно сохранённый.

Наверное, она нашла его где-то во время прогулки, решила, что он красивый, и оставила на память.

Я аккуратно вложил цветок обратно на то же место, стараясь не повредить.

Тонкие страницы с клеткой, украшенные наклейками по краям, лежали раскрытыми. Наверху стояла дата — та самая ночь, когда она принесла мне зайца. Рука сама потянулась к тетрадке, и я начал читать.

«15 марта. Сегодня Влад сильно болеет. Я слышала, как Мила говорила по телефону с врачом. Температура высокая, он почти не встаёт. Я хотела зайти к нему вчера, но он так на меня посмотрел… будто я — пустое место. Но сегодня я всё равно решила отнести ему зайца. Онвсегда помогает мне, когда я болею. Может, и Владу станет легче. Я положила его рядом с ним, а он, кажется, спал. Надеюсь, заяц поможет. Мне так хочется, чтобы он поправился. И чтобы мы пересталибыть… врагами».

Я замер. Пальцы невольно сжали край страницы. Перелистнул дальше.

«16 марта. Влад сказал „спасибо“. Просто „спасибо“, и всё. Но он это сказал мне. И не отмахнулся, когда я предложила посмотреть мультфильм. Мы сидели и смотрели котов на планшете. Он даже хмыкнул пару раз. Мне кажется, он становитсядобрее. Или это я просто хочу так думать? Но заяц всё ещё лежит у него на кровати. Значит, он его не выбросил. Я так рада».

Сердце забилось чаще. Я взглянул на следующую запись.

«17 марта. Сегодня я заглянула к нему утром. Он не притворялся спящим! Просто кивнул мне. Просто кивнул. Это так много для меня. Может, он больше не будет меня обижать? Может, мы сможем играть вместе? Мне бы так этого хотелось».

Дыхание перехватило.

Но я продолжал читать, не в силах оторваться».

«18 марта. Влад выздоровел. Он вышел на кухню, сел напротив меня. Мы пили чай. Он не говорил много, но и не огрызался. Это был хороший день. Самый лучший за долгое время. Я думаю, он меняется. И я тоже. Я больше не боюсь его таксильно. Я верю, что мы сможем стать ближе».

Я листал и листал. Страницы дрожали в руках. Все записи были в таком же духе:

«Он посмотрел на меня и не нахмурился — это уже победа».

«Может, завтра он улыбнётся мне?»

Я не подозревал, что моя холодность настолько ранит её, думал, что ей всё равно. Что со временем она смирится и отстанет. Не смирилась.

Я закрыл дневник, но слова продолжали звучать в голове: «Я верю, что мы сможем стать ближе».

На полях одной из страниц я заметил маленький рисунок: два человечка, держащиеся за руки. Один повыше, другой пониже. Рядом — солнце и несколько птиц в небе. Рисунок был сделан цветными карандашами, кое-где краска смазана, будто Лика долго водила по нему пальцем.

Сердце сжалось. Сколько раз она, наверное, перечитывала эти строки, рассматривала этот рисунок, надеясь, что однажды всё станет так, как она нарисовала?

Я вспомнил, как ломал её игрушки, обзывался, отталкивал, когда она хотела поиграть вместе.

А она верила. Всё это время она верила в меня, даже когда я этого не заслуживал. Она не держала зла, не напоминала о моей жестокости, не требовала извинений. Она просто… надеялась. Надеялась, что я стану лучше. И продолжала бороться за моё внимание. По-своему.

Взгляд снова упал на косого, сидящего на кровати. Теперь он смотрел на меня уже не с укором, а с пониманием. Будто говорил: «Она простила тебя. Теперь твоя очередь».

Я аккуратно положил дневник обратно на стол, точно так, как он лежал. Проверил, что всё на своих местах — пижама на стуле, заяц на подушке, тетрадь открыта на той же странице.

Сделал шаг назад, оглядывая комнату. Беспорядок остался, но теперь он казался не небрежностью. Здесь жила девочка, которая верила в чудеса и в то, что люди могут меняться.

Дверь скрипнула, когда я её приоткрыл. Я замер на секунду, прислушиваясь. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Никто не видел, что я был здесь. Никто не узнал, что я читал её дневник.

Вышел в коридор и тихо закрыл дверь. В груди что-то изменилось — не тяжесть, а тупая ноющая боль, как тогда, когда она оставила мне своего любимого зайца.

Остановился у своей комнаты, обернулся на дверь Лики. В голове крутились её слова из дневника: «Мы сможем стать ближе». Я глубоко вдохнул и выдохнул.

— Да, — прошептал я в пустоту коридора. — Сможем.

Развернулся и вошёл в свою комнату. Сел на кровать, посмотрел на окно. Дождь, который моросил все эти дни, наконец, закончился. Сквозь тучи пробивались первые лучи солнца.

Я знал, что делать дальше. Когда Лика вернётся из школы, я подойду к ней. Не просто кивну. Скажу что-нибудь. Может, спрошу, как прошёл день. Что угодно. Главное — начать.

Перед глазами стоял листок, исписанный детским почерком:

«Я знаю, что Влад иногда злится. Но я всё равно его люблю. И я верю, что он может быть добрым. Я буду ждать».

Пальцы сжались в кулаки. Я покажу ей, что её ожидание не было напрасным.

Я попробую стать тем, кого она заслуживает.

9.

Я сидел на краю своей кровати, уставившись в потёртый ковёр под ногами. В голове крутилась одна и та же мысль, как заезженная пластинка: надо что-то делать. Надо мириться с Ликой. Но как? С чего начать?

После всего, что я натворил — голый Пушок, испорченная кукла, залитый рюкзак, — простое «прости» звучало бы глупо и пусто. Она не поверит. И я бы на её месте тоже не поверил.

Я встал, прошёлся по комнате. Половицы тихо скрипели под ногами. Руки сами сжались в кулаки, потом разжались. Внутри всё ещё ныло от стыда и какой-то тяжёлой, мутной вины. Раньше я бы просто отмахнулся, сказал себе «да ладно, переживёт», но теперь…

Теперь это не работало. Я вспомнил, как она смотрела на меня в тот вечер — не со злостью, а с затаённой болью, словно уже устала ждать, что я перестану быть чудовищем.

Надо начать с мелочей, решил я. Не с громких слов, а с действий.

Вечером после ужина, когда Мила ушла мыть посуду, а отец уткнулся в телефон, я подошёл к Лике. Она сидела на диване с книжкой в руках, ноги поджала под себя. Свет лампы падал на её волосы, делая их золотистыми.

Она не подняла глаз, когда я остановился рядом. Пальцы у неё были тонкие, с обгрызенными ногтями — признак того, что она нервничает чаще, чем показывает.

— Слушай… — начал я, голос вышел хрипловатым. Я откашлялся. — Я хотел извиниться. За Пушка. За куклу. За рюкзак… Я не хотел, чтобы так вышло. Правда.

Лика перевернула страницу. Медленно, словно давая себе время подумать. Она молчала. В комнате повисла тишина, только часы на стене тикали.

— Я могу… ну, помочь с уроками или типа того. Если что не понимаешь, — добавил я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Она наконец подняла глаза. В них не было злости. Только усталость — глубокая, взрослая, как у человека, который уже слишком часто разочаровывался.

— Зачем тебе это? — спросила она тихо, почти шёпотом.

Я пожал плечами, сунул руки в карманы джинсов, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Просто… надоело всё это. Война. Хочу, чтобы… нормально было.

Лика несколько секунд смотрела на меня, потом вернулась к книге.

— Ладно.

Это было не «да», но и не «отвали». Я решил считать это хорошим началом. Сердце слегка отпустило. Я ушёл в свою комнату с ощущением, что сделал первый, крошечный шаг. Но внутри всё ещё было тяжело — как будто я нёс на плечах груз вины.

Каждый день я старался делать маленькие шаги навстречу. Не навязчиво. Просто быть рядом.

Когда она мыла пол в гостиной, я взял вторую тряпку и встал рядом. Не говорил ничего, просто водил ею по доскам, стараясь не мешать. Лика сначала напряглась — плечи поднялись, движения стали резче. Я видел, как она ждёт подвоха. Но я просто работал. Молча.

Через пару минут она расслабилась. Мы закончили быстрее, чем обычно. Когда я вылил грязную воду, она тихо сказала «спасибо». Не улыбнулась, но и не отвернулась.

Вечером я передал ей пульт от телевизора, когда она попросила. Она взяла его без слов, кивнула мне в ответ.

Это всё были ничего не значащие мелочи, но мы словно поменялись местами.

Теперь Лика обходила меня стороной. В её глазах проскальзывала осторожность — будто она ждала, что я снова сорвусь и всё испорчу. Это ранило. Но я понимал: она имеет право не верить. Я сам себе не верил до конца.

Однажды после школы я увидел, как она стоит на крыльце с тяжёлым рюкзаком. Ремень врезался в плечо куртки, она чуть сутулилась. Осенний ветер трепал её волосы. Я подошёл, молча взял рюкзак из её рук.

— Давай.

Она не сопротивлялась. Мы пошли домой молча. Два квартала. Только листва хрустела под ботинками, и где-то вдалеке лаяла собака. Воздух был прохладным, с запахом мокрой земли и дыма из чьей-то трубы. У дома она забрала рюкзак обратно и смущённо пробормотала:

— Спасибо.

Я старался. Правда старался. Утром мы выходили из дома вместе, но шли по разным сторонам тротуара. Я держался в десяти шагах позади, не обгонял и не отставал. Но Лика ни разу не обернулась.

В школьном дворе она сразу сворачивала к своим подругам, а я — к пацанам из класса. Иногда я ловил на себе её взгляд — быстрый, осторожный. Она сразу отводила глаза, но я замечал: она смотрит.

На большой перемене я обычно торчал у автоматов с водой или в спортивном уголке. Однажды увидел, как Лика несёт тяжёлую стопку тетрадей для классной. Учительница литературы всегда нагружала её — «Лика, ты же у нас ответственная». Я подошёл, молча забрал у неё стопку.

— Давай помогу.

Она не отказалась. Мы пошли по коридору молча. На лестнице она чуть не споткнулась на ступеньке, но я вовремя подхватил её за локоть. Лика смутилась, щёки порозовели.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что.

Больше ничего. Но после этого она два дня подряд сама подходила ко мне после уроков, и мы шли домой вместе. Не разговаривали много — просто шли. Рядом. Это было странно и приятно одновременно. Как будто между нами появилась тонкая, но уже прочная ниточка.

Раз она спросила, не видел ли я её синий пенал. Я не видел, но пошёл искать вместе с ней. Нашёл под батареей в их классе — кто-то из одноклассников, видимо, стащил для прикола. Я вытащил его и вернул ей без лишних слов.

Лика кивнула и в этот раз улыбнулась — маленькой, благодарной улыбкой. У меня внутри потеплело так, что я даже растерялся.

Я подумал, что если продолжу в том же духе, то через месяц-другой она перестанет вздрагивать, когда я вхожу в комнату. Может, даже начнёт доверять.

В пятницу я решил сделать что-то большее. Мила пекла пирог с яблоками. Запах корицы и ванили разносился по всему дому, уютный, домашний. Я зашёл на кухню.

— Можно я помогу?

Мила повернулась, вытерла руки о фартук. В глазах — удивление, но приятное, тёплое.

— Конечно. Нарежь яблоки.

Я взял нож, начал резать. Старался делать ровные кусочки, не огромными ломтями. Лика сидела за столом, делала уроки. Я чувствовал её взгляд иногда — осторожный, изучающий. Когда закончил, поставил миску рядом с тестом.

— Готово.

Мила улыбнулась:

— Спасибо, Влад.

Лика подняла голову. Посмотрела на миску, потом на меня. Я сел напротив неё.

— Что задавали?

— Математика. Задачи.

— Покажи.

Она подвинула тетрадь. Я посмотрел, решил одну, объяснил вторую. Голос был ровным, спокойным, без обычного ехидства или превосходства.

Лика слушала внимательно, кивала. Один раз даже спросила:

— А если вот так?

Я поправил, не закатывая глаза, не вздыхая. Просто показал на бумаге.

Когда мы закончили, она сказала «спасибо». Тихо, но искренне. Я улыбнулся:

— Обращайся.

И вышел из кухни с ощущением, что сделал ещё один шаг вперёд. Это был маленький прогресс. Я почувствовал тепло в груди — лёгкое, как первый луч солнца после долгой зимы.

Но уже в своей комнате это ощущение начало таять. Я лёг на кровать, уставился в потолок и подумал: а что, если она просто притворяется?

Из страха, что я снова что-нибудь выкину. Или из жалости к Миле и папе. Эта мысль засела внутри, как заноза, и не давала покоя.

10.

Несколько недель после этого всё шло неплохо. Я продолжал делать маленькие шаги: помогал по дому, иногда спрашивал, как прошёл день, даже подвинул ей стул за ужином.

Лика отвечала коротко, но уже не отводила взгляд. Иногда в её глазах мелькало что-то похожее на удивление или даже осторожную надежду. Я цеплялся за это, как за соломинку.

Но я замечал, как легко она смеётся с подружками, как оживлённо болтает с одноклассником на переменах. А со мной — короткие ответы, осторожные взгляды.

«Это нормально», — повторял я про себя, стискивая зубы. Но каждый её смех за моей спиной отзывался в груди тупой болью.

И в субботу всё пошло наперекосяк.

Отец уехал на работу ещё утром, Мила отправилась в магазин за продуктами. Мы с Ликой остались дома вдвоём. Она сидела в гостиной с наушниками, смотрела что-то на планшете и тихо улыбалась.

Я прошёл мимо кухни и случайно увидел на экране видео: парень из её класса (тот самый, с которым она часто болтала на переменах) снимал смешное видео. Лика смеялась — искренне, легко, так, как давно не улыбалась мне.

Внутри что-то неприятно дёрнулось. Старое, знакомое раздражение смешалось с ревностью.

Я остановился в дверях.

— Это кто? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Ликасняла один наушник.

— Одноклассник. Снял, как учитель на физре упал. Смешно получилось.

— А ты часто с ним общаешься?

Она пожала плечами.

— Часто. Мы иногда вместе готовимся к контрольным. А что?

Это задело меня сильнее, чем должно было.

Я сжал руки в кулаки. Вдох-выдох.

«Успокойся. Она имеет право дружить с кем хочет», — мысленно уговаривал я себя. Но голос внутри шипел: «А с тобой она не подружится. Никогда. Ты для неё — угроза».

Я сел рядом на диван — ближе, чем обычно. Руки снова сжались в кулаки.

— Слушай, я же стараюсь. Помогал с полом, с уроками, портфель нёс. А ты с ним смеёшься, с подругами болтаешь, общаешься с кем попало, а со мной, как с чужим.

Лика посмотрела на меня внимательно, сняла второй наушник. В глазах не было страха, но была усталость, та самая, которую я уже видел раньше.

— Я не с кем попало. И ты сам начал только недавно. Раньше ты…

Она не договорила, но я понял. Раньше я был тем, кто портил ей жизнь.

— Я же сказал, что сожалею, — ответил я, чувствуя, как внутри начинает нарастать знакомый жар.

— Сказал. Но слова — это не всё, Владик.

Я встал, прошёлся по комнате. Руки чесались что-нибудь сделать. В голове крутилось: она легко находит общий язык с кем угодно, кроме меня. Смеётся с ними, доверяет им, а я для неё никто.

— Ты думаешь, мне легко? Смотреть, как вы с Милой шепчетесь, как отец теперь только с ней, а я… что я?

Лика молчала секунду, потом тихо сказала:

— Ты сам всех отталкиваешь, Владик. Мы все хотим, чтоб ты стал нормальным.

Слово «нормальным» ударило, как пощёчина.

Внутри что-то сорвалось. Я схватил планшет с её колен и швырнул его на пол. Экран треснул с громким хрустом.

Лика вздрогнула, губы задрожали. На секунду показалось, что она сейчас заплачет, но она резко выдохнула, сжала планшет в руках и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Он был новый. Папа подарил на день рождения.

Она быстро отвернулась, смахнула слезу, потом посмотрела на меня. В глазах не было злости, только какая-то горькая обида и разочарование.

— Зачем? — спросила она.

Я стоял, тяжело дыша. Удовлетворение, которое я раньше чувствовал от таких выходок, теперь было горьким, смешанным с тошнотой.

Трещина на экране планшета шла от края до края, как раз по лицу того парня. Словно сама картинка раскололась — так же, как и то, что я пытался построить последние недели.

— Потому что ты не веришь, что я могу измениться. Никто не верит.

Я вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Ну вот, опять. Опять я всё испортил.

В своей комнате я сел на пол, обхватил голову руками. Внутри всё дрожало. Не от злости — от страха. Страха, что она права. Что я действительно сам всё ломаю. И что самое страшное — я не знаю, как это остановить.

Меня трясло. Я злился на себя, на Лику, на весь мир.

Потому что легче было злиться, чем признать, что я боюсь.

Боюсь, что если стану «нормальным», то окончательно растворюсь в этой новой семье, где для меня словно нет места.

За окном шёл дождь, капли стучали по стеклу, будто отсчитывая секунды. Каждая капля была как ещё один шаг в пропасть, куда я сам себя загнал.