Его сводное искушение

Но неожиданно мачеха встала между нами. Мила мягко положила ладонь отцу на плечо и тихо сказала, что не стоит, что я ещё ребёнок и все мы совершаем ошибки.

Ведь она должна была злиться — я испортил шикарные локоны её дочери. А вместо этого она была слишком доброй и понимающей. И это выводило меня из себя ещё больше.

Почему она не кричит? Почему не требует, чтобы меня наказали по‑настоящему? Её спокойствие казалось мне предательством по отношению к собственной дочери.

В итоге отец всего лишь лишил меня карманных денег на месяц. Денег было жалко, тем более что я уже несколько месяцев собирал на новую приставку — ту самую, о которой мечтали все пацаны в округе.

Каждый вечер я представлял, как сижу в своей комнате и играю часами напролёт.

Но в итоге я решил, что оно того стоило, когда шмакодявка пошла на первое сентября подстриженная почти под мальчика. Короткий, неровный ёжик, который ей сделали в салоне, чтобы вырезать жвачку.

Она шла по двору, низко опустив голову, и причитала, что теперь все в школе будут её дразнить.

Конечно, ей было непросто. Новенькая в классе, да ещё и с такой эксцентричной причёской, которая сразу выделяла её среди всех аккуратных девочек с бантиками.

Но тогда меня это совершенно не волновало. Я был весьма горд собой. Вечером того дня я лежал на своей кровати и улыбался в потолок, представляя, как она краснеет, когда одноклассники показывают на неё пальцем. Маленькая победа в моей личной войне.

Меня огорчало только то, что отец расстраивался. Я видел, как он смотрит на Лику с виноватой нежностью, как гладит её по коротко остриженной голове и говорит, что волосы быстро отрастут. Он старался быть справедливым, но я чувствовал — ему больно видеть, как мы с ней не ладим.

Но на войне все средства хороши, поэтому чем‑то приходится жертвовать. Даже отцовским спокойствием.

4.

Я отловил Пушка вечером, когда он мирно дремал на подоконнике в комнате Лики. Кот уже давно перестал быть маленьким пушистым комочком — стал крупным, белым, с ленивым взглядом. Я уволок его подальше от дома, чтобы никто не услышал, и взял отцовскую бритву.

Шерсть летела клочьями, кот шипел и царапался, но я держал крепко. Когда я закончил, на земле лежала целая гора белой шерсти, а Пушок выглядел жалко — голый, розовый, с редкими торчащими волосками и испуганными глазами. Жалкое зрелище. Но вместо жалости я почувствовал горькое удовлетворение.

«Вот так. Теперь ты такой же нелепый, как я себя чувствую в этом доме», — пронеслось в голове.

Я отпустил его, кот удирал от меня со всех ног, а я сел прямо на землю, обхватив руками колени, и думал о том, что теперь мне точно влетит.

Я сам не мог тогда до конца понять, зачем творю всё это, но остановиться уже не мог. Кот не сделал мне ничего плохого.

В голове всплыло лицо Лики. Как она будет смотреть на этого несчастного, голого кота? Она обожает Пушка. Он был частью её мира. Милого, уютного, где всё правильно и красиво. А я только что вырвал кусочек из этой картинки.

Пусть теперь и у неё будет что‑то уродливое, нелепое, выбивающееся из гармонии. Пусть почувствует хоть каплю того, что чувствую я.

И может она наконец тоже возненавидит меня. А не будет смотреть своими оленьими глазами, с какой‑то непонятной мне надеждой.

Я не мстил коту. Не пытался что‑то доказать. Я просто… срывался. Так же, как на Лике, на отце, на всём мире.

Я поднялся, отряхнул штаны. Руки всё ещё дрожали, но внутри закипала злость — уже не на кота, а на себя. На свою слабость. На то, что единственный способ выплеснуть эту боль — сделать кому‑то больно.

Я пнул камешек носком ботинка. Тот покатился по земле и упал в траву.

«Глупо, — подумал я. — Бессмысленно. Но… по крайней мере, я хоть что‑то сделал».

Но триумф, которого я ожидал, так и не пришёл. Вместо него внутри нарастала пустота. Холодная, липкая. Словно дыра в груди, которая образовалась после смерти мамы, стала ещё больше.

Тишина вокруг давила. Я побрёл домой, готовясь встретиться с последствиями своего поступка.

Отец был в ярости. Он ворвался ко мне в комнату, схватил за плечо так сильно, что пальцы впились в кожу, и почти прорычал:

— Это уже переходит все границы, Влад!

Я почувствовал, как внутри всё сжалось — не от страха, а от какого‑то странного, холодного облегчения. Наконец‑то я его довёл.

Но Мила снова встала между нами. Положила руку отцу на грудь и тихо сказала:

— Слава, не надо. Он сам всё понимает.

Но я ничего не понимал. Я смотрел на неё — на эту женщину, которая всегда улыбалась, всегда прощала, всегда находила слова, — и чувствовал, как внутри меня что‑то ломается.

Почему она не злится? Почему не кричит на меня? Её спокойствие было хуже любого ремня. Оно делало меня ещё более виноватым и одновременно ещё более злым.

Они вышли из моей комнаты, а я прокрался следом по коридору и остановился за углом, прижавшись спиной к холодной стене. Дверь в их спальню была приоткрыта. Свет ночника падал на пол узкой полосой. Я выглянул осторожно, стараясь не дышать.

В тот день я впервые услышал, как Мила плачет. Не при мне. А тихо в спальне, так, чтоб я не слышал, всё так же защищая меня при отце.

— У меня не получается, Слава! — всхлипывала она, голос дрожал и ломался. — Я стараюсь, очень стараюсь, но у меня ничего не выходит.

Я замер, услышав её плач. Сердце пропустило удар. Я сжал кулаки, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Не плачь, — пытался успокоить её отец, голос у него был хриплый, растерянный. — Я надеру ему уши!

— Не надо, Слава, — голос мачехи сорвался, и в нём слышалась настоящая мольба. — Он хороший! Очень хороший! Просто ему тяжело принять нас с Ликой. Зря мы с тобой это всё затеяли, — с горечью добавила она, — я говорила тебе, что ничего не получится.

Выглянув из‑за угла, я видел, как слёзы текут по её лицу, она вытирала их тыльной стороной ладони, но они всё равно продолжали бежать.

Как она в бессилии заламывает руки, как пальцы переплетаются и снова разжимаются. Как её плечи опустились, будто на них легла вся тяжесть этого мира.

Она выглядела такой маленькой и уставшей, что у меня вдруг сжалось горло. Я никогда раньше не видел её такой — без привычной мягкой улыбки, без того спокойствия, которое всегда меня бесило.

И вдруг злость, которая всё это время кипела во мне, испарилась. Я почувствовал вину. Она вонзилась в самое сердце: это из‑за меня она плачет. Из‑за моих поступков, из‑за моей злости, которую я обрушивал на всех вокруг.

Отец опустился у её ног на колени, обхватил её колени руками, будто боялся, что она сейчас встанет и уйдёт:

— Но я люблю тебя! Я устал от одиночества! Устал ложиться в холодную постель. Марта хотела бы, чтоб я жил дальше, чтоб у Влада была мать. Она неоднократно просила меня об этом, чтоб я не закрывался от всего мира в своём горе, когда её не станет. Я не хотел, чтоб так вышло. Не хотел снова жениться. Но ты заставила меня снова почувствовать себя живым, спустя столько лет.

Мила гладила его по волосам, как маленького, прижимая к себе. Её пальцы дрожали, но движения были нежными, почти механическими.

— Я знаю, Слава, всё знаю. То, что пережили вы двое, это страшно даже представить, но он несчастлив. Я так не могу. Не могу быть с тобой ценой его счастья. Мы с Ликой должны уехать.

И в этот момент до меня дошло: они любят друг друга. По‑настоящему. А я… я только мешаю. Боль ударила неожиданно — не физическая, а какая‑то другая, глубокая. Я сжал кулаки, чувствуя, как глаза начинает щипать.

Её всхлипы доносились до меня, будто сквозь вату. Я прижался спиной к стене, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Внутри меня всё смешалось. Стыд, злость, страх, что они действительно уедут и отец снова станет тем пустым человеком, каким был после смерти мамы.

Я представил, как дом опять наполнится тишиной, как отец будет сидеть вечерами в кресле и смотреть в одну точку. И как я останусь один на один с с этой виной.

Я тихо отошёл от двери и вернулся в свою комнату. Сел на кровать, обхватил голову руками. Пушок, голый и жалкий, прошмыгнул мимо двери и скрылся где‑то в коридоре. Я знал, что Лика увидит его и снова заплачет. Знал, что Мила опять будет улыбаться мне сквозь усталость.

И всё равно где‑то глубоко внутри меня всё ещё кипела та старая, детская злость. Я не мог просто взять и перестать. Не мог стать хорошим братом за одну ночь. Но мысль о том, что они могут уехать из‑за меня, впервые по‑настоящему напугала меня.

Я лёг и долго смотрел в потолок. Мысли крутились, сталкивались, путались. Перед глазами стояли голый Пушок, шмыгнувший прочь, слёзы Милы, дрожащие руки отца и отчаяние, с которым они цеплялись друг за друга.

Апатия, сковывавшая меня последние месяцы, вдруг треснула. Я осознал: дело не в них. Дело во мне. В моей злости, в моём страхе остаться одному, в моей неспособности принять новую семью. Я стиснул зубы. Хватит. Пора что‑то менять.

Я понял, что должен хотя бы попытаться наладить отношения со шмакодявкой. Ради Милы. Потому что она была хорошей и заслуживала этого.

5.

Проснулся я от запаха блинчиков. Пахло сладко, с лёгкой ноткой ванили — так, как умеет только Мила. Я лежал, уставившись в потолок, и слушал, как на кухне звенит посуда, как свистит, закипая чайник, как где-то вдалеке проезжает машина.

Вчерашний вечер будто накрыло пеленой. Сцены всплывали отрывками: голый Пушок, слёзы Милы, отчаяние в голосе отца. Внутри всё ещё ныло, но теперь это была не злость — а что-то другое. Тяжёлое и мрачное.

Я поднялся, натянул футболку и джинсы. Руки слегка дрожали — не от страха, а от какого-то странного волнения. В зеркале отразился взлохмаченный парень с тёмными кругами под глазами.

«Пора», — сказал я себе. Пора перестать прятаться за злостью. Пора попробовать быть другим.

Я спустился на кухню.

Мила стояла у плиты, слегка покачиваясь в такт мелодии из приёмника. Её волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на шею. Она перевернула блинчик — тот ловко перевернулся в воздухе и плюхнулся обратно на сковороду.

Я замер в дверях. Хотелось развернуться и уйти, спрятаться в комнате, как раньше. Но я сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

— Доброе утро, — голос после сна был хриплым.

Мила обернулась. На её лице мелькнуло удивление, тут же сменившееся мягкой улыбкой:

— Доброе, Владик. Как спалось?

Она спросила так просто, так по-домашнему, что у меня защемило в груди. Вчера она плакала из-за меня, а сегодня всё равно спрашивает, как я спал.

— Не очень, — признался я. — Можно… можно мне с вами... с тобой... поговорить?

Её улыбка чуть дрогнула, но она кивнула:

— Конечно. Садись, сейчас блинчики будут готовы.

Я сел за стол, сжимая и разжимая пальцы. Как начать? Как сказать то, что нужно? Мысли путались, а слова застревали в горле.

— Мила… — начал я и замолчал.

Она поставила передо мной тарелку с тремя румяными блинчиками, политыми сиропом. Рядом положила вилку и салфетку.

— Ешь, пока горячие, — сказала она.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было ни упрёка, ни осуждения. Только тепло и ожидание. И это вдруг помогло.

— Я хотел попросить прощения, — выпалил я. — За вчерашнее. За всё. За Пушка, за то, что натворил, за то, как себя вёл всё это время. Я… я не хотел делать тебе больно. Правда. Просто… просто я не знаю, как по-другому.

Она замерла, держа в руках чашку с кофе. Потом медленно поставила её на стол и села напротив меня.

— Спасибо, что сказал это, — тихо произнесла она. — Это очень важно для меня.

И я понимаю, что ты чувствуешь, честно. Никто не заменит твою маму, и я не пытаюсь это сделать, лишь хочу стать тебе другом. Если ты позволишь.

В груди что-то дрогнуло.

— Позволю, — выдохнул я. — Я больше так не буду, — добавил я, чувствуя, как становится легче. — Я постараюсь. Честно. Я понимаю, вы не виноваты в смерти мамы, никто не виноват. Вы просто хотите, чтобы у нас была семья. А я всё испортил.

Мила протянула руку через стол и на мгновение коснулась моей ладони:

— Владик, мы все делаем ошибки. Главное — уметь их признавать. И хотеть исправиться.

Я кивнул, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Но это были не слёзы злости или обиды — а облегчение. Как будто гора свалилась с плеч.

— А Пушок… — начал я.

— С ним всё в порядке, — улыбнулась Мила. — Лика его отмыла, завернула в плед и теперь лечит, как раненого солдата. Говорит, что будет делать ему компрессы из лопуха, чтобы шерсть быстрее отросла.

Я невольно усмехнулся:

— Типично для Лики.

— Да, — её глаза потеплели. — Она очень добрая девочка. И очень любит тебя, знаешь?

Я опустил взгляд:

— Иногда мне кажется, что ты слишком добрая для меня.

— Ты просто дорог мне, — мягко произнесла она, — как и твой папа.

Мы помолчали. Я взял вилку и откусил блинчик. Он был тёплым, сладким, с лёгкой кислинкой варенья.

— Вкусно, — пробормотал я.

— Рада, что нравится, — она сделала глоток кофе. — Я рада, что ты решил извиниться. Это очень смелый мужской поступок. Я горжусь тобой.

Я поднял глаза:

— А если я опять сорвусь?

— Мы снова поговорим, — просто сказала она. — Ты всегда можешь прийти ко мне и рассказать, что тебя беспокоит. И я помогу.

Я замер. Никто никогда не предлагал мне помощи так просто, без условий. Кроме мамы.

— Спасибо.

Мила встала, обошла стол и остановилась рядом со мной. Я замер, не зная, что делать. Она слегка наклонилась и положила руку мне на плечо:

— Всё будет хорошо. Мы справимся. Вместе.

И тогда я решился. Поднялся со стула, неловко распрямил плечи и сделал то, чего не делал никогда, — обнял её.

Это было странно. Неловко. Мои руки будто не знали, куда деться, а сердце стучало так громко, что, казалось, она услышит. Но Мила не отстранилась. Наоборот — она обняла меня в ответ, крепко и слегка погладила по спине.

Тепло её рук проникало сквозь футболку, и впервые за долгое время мне не хотелось отстраняться. Я услышал, как она тихо вздохнула — не устало, а облегчённо, будто дождалась чего-то очень важного.

— Всё хорошо, — шепнула она. — Всё будет хорошо.

Я уткнулся лицом в её плечо. Запах ванили и кофе, тепло её рук — всё это вдруг стало таким родным, таким нужным. И я понял, что не хочу больше отталкивать её. Не хочу быть причиной её слёз.

— Прости ещё раз, — пробормотал я, не отрываясь от её плеча.

— Прощаю, — ответила она. — И всегда буду прощать, если ты будешь говорить со мной. Обещаешь?

— Обещаю, — я отстранился, вытирая рукавом глаза. — И… спасибо. За всё.

Мила улыбнулась, на её глазах тоже блеснули слёзы:

— Хорошего дня, Владик. И удачи в школе.

Я схватил рюкзак и уже направился к двери, но остановился. Обернулся.

Мила всё ещё стояла у стола.

— Я… постараюсь не подводить тебя больше, — выпалил я и вышел, прежде чем она успела ещё что-то сказать.

На улице воздух был свежий, с лёгкой утренней прохладой.

Я вдохнул полной грудью — и впервые за долгое время не почувствовал тяжести на душе. Наоборот было легко и спокойно.

Я решил больше не делать гадостей Лике. Не из-за неё, а из-за Милы. Потому что она была хорошей и заслуживала счастья, а я… я хотя бы мог попытаться не усложнять ей жизнь.

6.

Месяц прошёл на удивление спокойно. Я ложился и вставал, ходил в школу, делал уроки — и всё это под странным ощущением, будто я учусь ходить заново. Каждый шаг нужно обдумывать: что сказать, как отреагировать, куда деть руки, когда Мила улыбается мне за завтраком.

Она старалась не давить. Никаких лишних вопросов, никаких попыток «поговорить по душам».

Просто: «Будешь чай?», «Не замёрзнешь без шапки?», «Успел пообедать?».

И от этой простоты было ещё сложнее.

Лика же, напротив, будто решила взять меня штурмом.

— Влад, смотри, что я нарисовала! — она подскочила ко мне в коридоре после школы, размахивая листом бумаги. Её косички подпрыгивали, а глаза горели восторгом.

— Угу, — буркнул я, пытаясь обойти её к лестнице.

— Это ты! Видишь, у тебя тут меч, ты рыцарь! — она развернула рисунок прямо перед моим носом.

На нём был высокий мальчик с огромным мечом, стоящий перед замком.

— Я специально сделала тебя самым большим!

— Неинтересно, — я ускорил шаг, чувствуя, как внутри поднимается привычное раздражение.

Её улыбка дрогнула, но она побежала следом, чуть не спотыкаясь о свои же ноги:

— У меня новая настольная игра — «Эволюция динозавров». Там надо создавать виды и выживать. Но она для двоих, а мама занята. Сыграем?

— Нет времени, — отрезал я и скрылся в своей комнате, захлопнув перед её носом дверь.

Почему она просто не оставит меня в покое?!

Но она не сдавалась. Вечером она зашла без стука в мою спальню, когда я делал уроки.

Я поднял глаза:

— Чего припёрлась, шмакодявка?

Она стояла у дверей, переминаясь с ноги на ногу, и сжимала в руках картонную коробку.

— Я подумала… — начала она и запнулась, — Мы могли бы… Может, ты согласишься вместе со мной собрать пазл? У меня новый, с драконами! Там целых пятьсот деталей!

Я насупился:

— Ты что, читать не умеешь? Там же на двери крупными буквами написано: «Посторонним вход запрещён!» Уходи, и больше не заходи в мою комнату никогда! Поняла?

Она поникла и шмыгнула носом:

— Поняла.

Дверь захлопнулась за ней.

За стеной послышался тихий вздох. Потом — удаляющиеся шаги. Я прислонился к двери, слушая, как затихает её топот.

Вечером за ужином Мила как ни в чём не бывало рассказывала о работе, отец кивал, а Лика молчала, ковыряя вилкой котлету. Она больше не улыбалась, и косички её теперь висели уныло, как две верёвочки.

— Лик, а ты как день провела? — спросила Мила.

— Нормально, — буркнула та. — В школе задали поделку для ярмарки. Надо сделать домик из веток.

— О, это интересно! — оживилась Мила. — Влад, может, поможешь ей завтра после школы? Ты же хорошо мастеришь.

Я замер с вилкой в руке. Вот оно. Опять. Они хотят, чтобы я играл роль доброго брата.

— Я иду играть в футбол с пацанами.

— Может, пропустишь один разок? — мягко спросила Мила.

— Не могу, я уже пообещал, — я отодвинул тарелку. — Я пойду, мне уроки делать.

Выходя из-за стола, я случайно встретился взглядом с Ликой. В её глазах стояли слёзы. Она быстро опустила голову, делая вид, что увлечена едой, но я успел заметить, как дрожат её губы.

В своей комнате я сел за стол, но сосредоточиться не получалось. Перед глазами стояло её обиженное лицо.

«Ну и что? — твердил я себе. — Это не мои проблемы. Я и так уже слишком много делаю: не делаю ей пакости, не устраиваю скандалов, даже улыбаюсь иногда. Но притворяться, что я рад иметь младшую сестру… Это уже слишком».

На следующий день после уроков я уже собирался улизнуть через запасной выход, но меня окликнули:

— Владик!

Я обернулся.

Лика стояла у шкафчиков, сжимая в руках пакет с ветками и клеем. На плече у неё висел рюкзак с изображением единорога — такой же розовый и нелепый, как и вся её настойчивость.

— Я… я подумала, может, ты всё-таки поможешь? — она говорила быстро, не поднимая глаз. — Просто показать, как лучше склеить, и всё. Я сама всё сделаю, честно!

Внутри всё сжалось. Её голос звучал так отчаянно, будто от моего ответа зависело что-то очень важное.

— Слушай, — я постарался говорить

ровно, — у меня дела. И вообще, я не мастер по поделкам. Попроси Милу.

— Она уже помогала… — прошептала Лика. — Но я хотела с тобой.

Я почувствовал, как снова начинаю злиться. Почему она не понимает с первого раза?

— Я не твоя нянька, ясно? — слова вырвались резче, чем я хотел. — Занимайся своими поделками сама.

Лика вздрогнула, как от пощёчины. Пакет выскользнул из её рук, ветки рассыпались по полу. Она молча нагнулась, начала собирать их дрожащими пальцами.

Мне вдруг стало стыдно. Я сделал шаг вперёд:

— Послушай, я…

— Всё нормально, — перебила она, не глядя на меня. — Я сама. Извини.

Развернулась и пошла прочь. Её плечи подрагивали, и мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Я стоял и смотрел ей вслед, сжимая кулаки. «Ну вот, — подумал я. — Опять. Я опять это сделал. Довёл её до слёз. А ведь мне просто хотелось, чтоб она отстала от меня».

Вечером ко мне в комнату постучал отец:

— Влад, мы можем поговорить? — спросил он тихо.

Я отложил телефон с онлайн-игрой и повернулся к нему.

— Заходи, — буркнул я, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Ты не обязан любить Лику, — сказал он. — И не должен притворяться. Но она очень ранимая. И она правда тянется к тебе.

— А если я не готов? — вырвалось у меня. — Если я вообще не хочу её к себе подпускать?

Отец вздохнул:

— Понимаю. Но она твоя сестра. Ты должен…

— Она мне не сестра! — сорвался я, вскакивая с кровати. — Я разве тебя об этом просил? Просил сестру? Я просил собаку! Но ты не разрешал! Никогда! Почему ей можно было завести кота, а мне собаку нельзя? Это всё из-за неё! Я её ненавижу! Ненавижу!

За дверью что-то глухо упало, а потом раздался быстрый топот детских ног по коридору. Шмакодявка всё слышала.

«Тем лучше, — зло подумал я, — теперь она не будет лезть ко мне со своими дурацкими просьбами».

Отец поднялся, тяжело вздохнул и потёр переносицу.

— Я понимаю твою обиду, но ты сейчас не прав. Лика здесь ни при чём… Дай ей шанс, — мягко добавил он. — И себе тоже.

С этими словами он вышел, оставив меня одного сжимать кулаки в бессильной ярости.

Должно же было стать легче, я же высказал отцу всё, что накопилось внутри. Должно же было?

Но не становилось. Было муторно и гадко. Словно я извалялся в грязи. И эта грязь въелась, став частью меня, пропитав до самых костей.

«Так даже лучше», — твердил я себе в ту ночь, пытаясь уснуть, но почему-то сам в это уже не верил.

7.

Больше Лика ко мне не подходила, а я старательно делал вид, что её не существует.

Пока мне не исполнилось четырнадцать.

В тот год я сильно заболел. Всё началось с обычной простуды — горло першило, голова была тяжёлой, но я решил, что пройдёт само. На физре пробежал пару кругов, потом ещё посидел в раздевалке с мокрой спиной, а на улице дождь лил как из ведра.

Домой пришёл уже с ознобом. К вечеру температура подскочила до тридцати девяти.

Я лежал в своей комнате, завернувшись в одеяло, хотя под ним было жарко и липко.

Тело ломило так, будто меня пропустили через мясорубку: суставы ныли, мышцы тянуло, а в голове стучало ровным, тупым ритмом. Свет от лампы на столе резал глаза, даже когда я их прикрывал.

Каждый вдох отдавался дискомфортом в груди. Я не хотел никого звать. Просто лежал и смотрел в потолок, думая, что мне точно влетит от родителей.

Мила заметила первой. Она зашла проверить, почему я не вышел ужинать, и сразу положила ладонь мне на лоб. Ладонь была прохладная, с лёгким запахом ванили от её крема. Я хотел отмахнуться, сказать, что всё нормально, но голос сел, и вместо слов вышел только хрип.

— Температура высокая, — сказала она тихо, не паникуя. — Сейчас принесу что нужно.

Отец был в ночь на смене, так что она взяла всё на себя. Принесла градусник, таблетки от жара, стакан воды. Я выпил, поморщившись, каждый глоток давался с трудом.

Потом она ушла на кухню и вернулась с чаем. Чай пах малиной и мёдом, от него поднимался густой пар. Она села на край кровати, помогла мне приподняться и поднесла кружку к губам.

Я пил мелкими глотками, обжигаясь, но внутри становилось чуть легче, хоть что‑то тёплое разливалось по телу.

Ночь вышла длинной. Температура не спадала.

Я то проваливался в тяжёлый, липкий сон, то просыпался от того, что пот заливал глаза, а простыня под спиной была мокрой. Мила не уходила. Она сидела в кресле у моей кровати, иногда дремала, но стоило мне пошевелиться или застонать, как она сразу поднималась.