Вы оставили меня тварям III

GPS-трекер? Под плюшем прятался пластиковый модуль, маленькая антенна и мигающая лампочка. Похож на активный. Проверять устройство в телефоне сейчас некогда.

Сердце пропустило удар. Если брелок отправлял сигнал прямо сейчас, кому-то было известно наше место ещё до нового эха. Куда уходил сигнал, я не мог выяснить по мигающей лампочке. На сервер Реестра? Коллекторам? Кому-то третьему? Её отец мог возить чужие грузы — или просто проиграть деньги. Я отложил догадки. Передо мной лежал предмет, который мог выдать ребёнка, и этого хватало.

Я сунул брелок под пластиковый кожух оставленного грузовика, не обрывая провод внутри. Лампочка продолжала мигать. Если они идут по нему — найдут кабину. Пока он работает, у нас есть иллюзия контроля. Мы можем вести врага за собой. Только я больше не собирался вести его к школе. Уходить самим, а этот след оставить здесь.

Аня потянулась к медведю. Я поймал её ладонь раньше.

— Подождём, — сказал ей. — Я тебе другого найду. С двумя ушами.

Она посмотрела на оторванное ухо, потом на меня. Не улыбнулась. Но руку убрала. Я уже приготовился объяснять снова и замолчал. Не поверила обещанию про другого медведя — или просто устала спорить. Всё равно послушалась. Хотелось погладить её по голове, но мои пальцы были в крови. Я так и оставил ладонь у себя на колене.

— Нам нужно идти, — я застегнул куртку над двумя половинами договора, поднял с бордюра аптечку. Аня держалась за моё левое предплечье, пока вставала.

Она кивнула, не задавая вопросов. Она привыкла, что взрослые всегда куда-то идут и всегда что-то скрывают.

Мы двинулись вдоль стены склада. Мои ноги казались свинцовыми. Я ещё удерживал Сцепку, будто грузовик мог рвануть вслед, хотя он уже не нёс нас. Отпустил это движение. Тяжесть осталась в руках и голове, но ноги больше не тянуло назад к кабине. Я чувствовал себя куском мяса, прикрепленным к земле гравитацией. Зато шаг сделать сумел. Потом ещё один. Аня успевала, прихрамывая. Я подстроился под неё.

В голове звучал не Хмурый, не Глеб. Там был тихий, равнодушный голос водителя. Не требовательный, а констатирующий факт. *«Тяжелый груз. Не тащи лишнего».*

Это было не предупреждение. Это было описание состояния. Я тащил лишнее. Его страх, его смерть, не отпущенный навык. Саму Аню к лишнему я не относил. Синева осталась на кистях, под курткой жгло плечо. Я проверил салфетку поверх рукава: кровь больше не текла вниз. Значит, можно пройти до угла. Дальше увидим.

Аня шла рядом. Она не плакала. Она смотрела на мои синие руки с любопытством, как на странную болезнь.

— У тебя тоже есть долг? — она держалась за мой рукав, перепрыгнула тонкую струйку воды и сразу остановилась: нога заболела. Я дождался, пока опять поставит пятку.

Я остановился, прислонившись спиной к стене. Голова кружилась. Перед глазами плыли темные пятна.

— У всех есть долг, — я опёрся лопаткой о стену, оставляя ей работающую левую руку. — Просто некоторые платят деньгами. А другие — собой.

Она посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах не было страха перед моим видом. Только понимание. Она знала эту цену лучше, чем я.

— Папа говорил, что деньги — это бумага. А жизнь — это вес. Его нельзя сбросить, — она прижала пальцем край моих разорванных половин, торчавший из кармана. Бумага размокла от дождя, и Аня убрала руку, чтобы не порвать ещё.

Я закрыл глаза. Вспомнил момент, когда прыгнул в кузов грузовика. Когда почувствовал, как чужая воля входит в мое тело. Тогда я думал, что получаю оружие. Теперь я понял, что вместе с оружием получаю балласт. Его страх за эту девочку. Но оружие сработало. Покрышка, удержанный поворот, дверь между ножом и Аней. Я вынес её из кабины. Осталось довезти. Этого обещания я назад не забирал.

Нам нужно было уйти с парковки. Диспетчер не дурак, он проверит мою ложь. Названный коллектор и брелок в грузовике вели в разные точки. Оба следа я оставлял позади. В кармане завибрировал Димин телефон — возле открытого проезда наконец нашёл сеть.

— Ты где? — голос Димы дробился помехами. — Электрокар у ворот оставил, я уже на своей. Ехать за тобой?

Я прикрыл трубку от дождя левой ладонью.

— За торговым центром, у склада. С девочкой. Живой.

— Какая ещё девочка? — он затих, что-то лязгнуло у него рядом. — Стой там. С какой стороны?

Я назвал вывеску мастерских, которую видел над углом. Он попросил выйти к боковому проезду, не к главному входу. Нажал отбой первым. Я убрал телефон и посмотрел на Аню: пока я говорил, она стояла на целой ноге, второй касалась земли только носком. Пешком три часа я её не поведу.

Я посмотрел на Аню. Она была жива благодаря тому, что я стал монстром. Благодаря тому, что я убивал тех, кто лез в кабину, ломал кости, перевернул их машину. Кто выжил в ней, я не проверял. И она знала это. Она видела кровь на моих руках, слышала хруст костей в машине. Она не благодарила. Она боялась. Но она шла за мной, потому что бежать было некуда.

Это и была цена веса. Ты становишься сильнее, но теряешь легкость души. Ты сохраняешь жизнь, но покупаешь право на смерть других.

Я подтянул Анин рукав, чтобы она не наступила на длинный край. Она подалась ближе. Я удерживал её левой, правый локоть — у себя. Сильнее я стал. Только дверь машины теперь всё равно попросил бы открыть другого.

— Куда теперь? — спросил я сам себя, хотя ответ был очевиден.

Школа. Туда, где её ждут. Туда, где закончится мой временный союз с мертвым водителем и начнется настоящая охота.

Я поднялся, опираясь на стену. Синие пятна пульсировали в ритм сердца. Грудь болела, как после удара молотом.

— Идем, — сказал я Ане.

Она взяла меня за свободную руку. Её пальцы были маленькими, теплыми и сухими. Этот контакт странно успокоил эхо водителя. Голос в голове затих, сменившись ощущением покоя. Я не стал объявлять это правилом нового навыка. Может, он просто услышал, что я её не оставляю. Может, я сам наконец перестал пытаться держать грузовик за спиной. Холод в пальцах не исчез. Но её ладонь я чувствовал.

Это означало, что я привязан к ней. Насмерть.

Мы пошли прочь от грузовика, оставляя его дымиться на пустой парковке. Дождь усиливался, смывая кровь с асфальта, но не с моих рук. Город вокруг спал или делал вид, что спит. За углом уже слышался гул моторов. Ближе. Быстрее.

Я сжал левую кисть вокруг её пальцев осторожно, чтобы хватка не схватила вместо меня. Правая рука висела в перевязи, бесполезная, синяя, тяжелая. Я прижал документы в кармане локтем. Со мной были новый голос и девочка, которой я обещал довезти.

Я был Наследником. И теперь я нес в себе не только чужую силу, но и чужую вину.

Фары показались за мастерскими. Я остановил Аню у стены, дождался, пока узнаю Диму за рулём. Он вышел сам, открыл заднюю дверь, подставил ладонь ей под локоть. Я только тогда отпустил её руку.

— Отец где? — Дима увидел бинт на её ноге, потом мою кровь на куртке. Я качнул головой. Аня слышала. Он больше не спросил. Подложил ей под пятку свёрнутую рабочую куртку, дал сесть, не сгибая раненую ногу.

Я проверил замок ремня левой, закрыл дверь и сел впереди. Водительский голос внутри толкнул к школьному крыльцу. Я назвал адрес. Дима посмотрел на моё плечо, потом на перевязь справа.

— Сначала к твоей матери. Здесь ты с таким рулём уже накатался. Я довезу.

Я хотел спорить. Повернулся к Ане: она прижимала ладонь к ремню, ждала, что решу.

— До школы потом вместе, — я выставил перед Димой два сложенных пальца вместо кивка. — Не высаживаешь её. Не одного меня везёшь.

Он посмотрел в зеркало на девочку, протянул мне пачку чистой ткани для плеча.

— Вместе, — сказал и включил передачу.

Машина тронулась. На заднем сиденье Аня перестала держать ремень кулаком, положила ладонь на куртку под ногой. Я прижал ткань к плечу, увидел на приборной панели повреждённый планшет. Дима накрыл его моей старой рабочей перчаткой. Копии не исчезли. Третий голос у меня тоже остался.

*«Довези».*

— Довезу, — ответил я тихо и посмотрел в зеркало. Аня услышала. Подняла глаза на меня. Мать ещё не знала, кого я привезу вместе с собой.

Глава 5

Тишина после грозы

Я держал левой край сиденья и считал повороты до дачи: довезти Аню до маминой аптечки, потом проверить школьный адрес. Девочка сидела сзади, пристёгнутая, с Диминой курткой под перевязанной голенью. На ухабах тянулась ко мне, но не звала: только шуршал рукав по спинке. Машина Димы вела себя как живая, но больная тварь. Руль бил по Диминым ладоням, подвеска скрипела на каждой яме промзоны, а двигатель утробно хрипел, не желая тянуть нас к спасению. Я сидел на переднем пассажирском, прижавшись виском к холодному стеклу. В голове стоял белый шум. Не тишина, а именно шум — тот самый статик на пустом канале, только громче и злее. Хмурый и Глеб дрались внутри черепа, перебивая друг друга. Третий, водитель, всё ещё требовал довезти дочь. Я оглядывался на заднее сиденье при каждом его толчке, хотя Аня никуда не исчезала. Хмурый орал, что нужно держать строй, что груз тяжелый, что руки слабеют. Глеб шипел сквозь зубы: «Не дыши так часто, собьёшься». Я не мог выбрать ни одного из них. Тело слушалось плохо, мышцы сводило судорогой от остаточного эффекта «Сцепки массы», которой удерживал грузовик в столкновениях. Кровь капала с разбитой губы на воротник куртки, горячая и соленая.

— Лёша, держись, блядь, держись! — кричал Дима, перестраиваясь через двойную сплошную. Его лицо было белым, глаза выпучены от ужаса и концентрации. — Мы почти доехали. Почти.

Я попытался ответить, но язык заплетался. Боль в правой руке была такой острой, что мир вокруг мерцал красными вспышками. Осколки стекла, застрявшие в предплечье, пульсировали в ритме сердца. *Тук-тук. Тук-тук.* Каждый удар отдавал в мозг электрическим разрядом.

— Ехать... быстрее, — выдавил я, посмотрев в зеркало на Аню. Она держала ладони под коленями, не давала раненой ноге прыгать. Голос звучал чужим, хриплым.

— Куда быстрее? — Дима сдёрнул руль с очередной ямы, выровнял машину между двумя грузовиками. — Тут до центра час езды без пробок, а сейчас вообще ад!

— Молчать, — приказал я. Это вышло само собой. Интонация Хмурого. Жесткая, командная, не терпящая возражений. Дима замолчал, хотя плечи его напряглись. Он боялся, что я опять полезу к рулю. Я оставил левую на колене. Я увидел в зеркале, как Аня убрала руки из-под коленей, прижалась к дверце. Ей показалось, что я кричу и на неё. Я разжал левую ладонь, повернулся настолько, насколько пустила перевязь. — Не тебе, Ань. Прости. Она ничего не ответила. Только снова подложила ладонь под голень. Дима перестроился молча. Я ещё раз оглянулся на неё. Она смотрела в окно, не на меня.

Мы мчались по ночному городу. Фонари мелькали за стеклом как стробоскопы, выхватывая из темноты силуэты зданий, людей, машин. Меня тошнило. То ли от крови, которую я глотал, то ли от того, что эхо Глеба начинало просчитывать траектории падающих тел, которых вокруг не было. Призрачная война в голове мешала видеть реальные дороги.

Дача появилась внезапно. Серый забор, покосившаяся крыша, темные окна дома. Место, где я вырос, где отец «просто гулял» по вечерам, а мать варила борщ, пахнущий укропом и безопасностью. Теперь это место выглядело как декорация к фильму ужасов.

Дима заглушил мотор. Машина вздохнула и затихла. Тишина обрушилась с оглушительной силой.

— Дальше сам, — сказал он тихо, положив обе ладони на руль и глядя между ними. — Если увидят, скажут, что я увёз тебя. Или что ты умер. Мне надо жить, Лёша. Извини.

Я не ответил сразу. Откажусь — он останется, будет ждать под чужими окнами. Отпущу — дойти с Аней придётся самому. — Ты обещал вместе, — я повернул голову к заднему сиденью. Аня ждала, не вылезала сама. Дима потёр ладонью край руля. — До школы довезём. Утром. Я приеду. Сейчас мне надо уйти от дороги. — Девочке дверь открой. Дальше доведу. Он вышел, открыл заднюю дверь, убрал куртку из-под её ноги. Я открыл свою. Нога соскользнула на мокрый асфальт. Я едва не упал, удержавшись за край кузова. Левые пальцы царапали металл, оставляя кровавые полосы. Правую руку я держал в перевязи. Дима подвёл ко мне Аню, подал её рюкзак; я накинул одну лямку на левое предплечье, не на раненое плечо. Она сама ухватилась за нижний край моей куртки. — До крыльца, — сказал я. — Там мама. Она нас обоих поругает. — За что меня? Аня посмотрела на собственную повязку, как будто её можно было спрятать. — За компанию. Меня одного ей мало. Дима придержал меня за локоть, пока нога нашла землю. Потом отпустил. Машина ушла без фар до поворота; дальше красные задние огни всё-таки вспыхнули.

Вокруг было темно. Только месяц пробивался сквозь облака, да редкие фонари освещали улицу тусклой оранжевой сеткой. Нужно войти в дом. Тихо. Без свидетелей.

*«Не тащи лишнего»,* — напомнил водитель. Я поправил лямку Аниного рюкзака; чужого груза больше не было, только то, что нужно девочке.

Пошёл вдоль забора, ставя ноги на траву, а не на хрустящий гравий. Левая рука могла держать рюкзак и Анин рукав, но не могла ещё и цепляться за каждую доску. Я опёрся спиной о забор, переждал спазм в плече, сделал шаг. Потом ещё один. Трава шуршала под подошвами. Аня ставила ногу вслед за моей, старалась не ступить на раненую голень всем весом.

Где-то за соседним участком залаяла собака. Резкий, лающий звук разрезал ночь.

Я замер. Сердце заколотилось о ребра. Эхо Хмурого зарычало в голове: *«Стоять! Ты жив? Проверь периметр!»*

— Заткнись, — прошептал я одними губами, прижавшись спиной к столбу. Аня остановилась рядом; я сразу показал ей ладонью, что это снова не ей.

Собака продолжала лаять, потом захрипела и замолчала. Кто-то включил свет в окне соседей. Свет упал на забор, выхватил мою тень. Длинные пальцы, сутулая спина, пятна крови на одежде.

*«Уходи!»* — крикнул Глеб. *«Они видят тебя!»*

Я не мог уйти. Мать была там. Внутри этого дома.

Соседская дверь открылась. Вышел старик в растянутом халате, шаря взглядом по двору. Он заметил движение у нашего забора. Посветил фонарем. Луч прошел по мне, по лицу, по окровавленным рукам. Аня оказалась за моим боком; я не отступил, закрывая её от света.

Старик моргнул. Я отвёл лицо, капюшон закрыл лоб. Он щурился в собственный луч, потом сплюнул.

— Опять эти алкаши, — пробурчал он себе под нос, опуская фонарь к крыльцу. — Иди домой, дед, чего уставился. «Дед» — это он себе. Мне вдруг очень захотелось, чтобы и меня тут не узнали до утра.

Он закрыл дверь. Свет погас.

Я выдохнул. Легче стало только на секунду. Нервная система была перегружена до предела. Любое движение теперь требовало огромных усилий воли.

До входной двери оставалось три метра. Пять ступеней крыльца. Деревянная дверь, облупившаяся краска. Я потянулся левой к ручке, Анин рюкзак сполз к запястью. Она перехватила его за лямку, дала мне освободить ладонь. Ручка была холодной. Металлический скрежет открываемого замка показался мне пулеметной очередью.

Дверь приоткрылась. Пахло пылью, старыми книгами и чем-то сладковатым — возможно, вареньем, которое мать варила летом. Этот запах ударил меня сильнее боли. Он разрушал броню, которую я выстроил за последние дни. Броню убийцы, выжившего, монстра. Под ней снова был двадцатилетний парень, который просто хотел домой.

Я пропустил Аню внутрь. Вошёл следом, закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел в пустом зале.

В доме было темно. Только свет луны падал на пол кухни, вырисовывая квадраты окон. Я прислонился спиной к стене в коридоре, пытаясь восстановить дыхание. Голова кружилась. Мир покачивался.

На кухне скрипнула половица.

— Алло? — голос матери был сонным, тихим. — Лёша? Это ты?

Она вышла в коридор. В руках она держала кухонное полотенце, которым вытирала руки. Увидев меня, она замерла. Полотенце упало на пол.

Её глаза расширились. Не от удивления, а от ужаса. Она смотрела не на мое лицо, а на мои руки. На черные пятна крови, стекающие по пальцам. На рваную одежду. На порез куртки у левого плеча, на старую перевязь справа.

— Боже мой... — выдохнула она. Голос сорвался на визг. — Лёша! Что случилось?!

Она метнулась ко мне. Быстро, неожиданно быстро для женщины её возраста. Придержала меня под левым локтем, притянула к свету. Плечи болели оба; я дёрнулся, и она тут же опустила руку ниже. Пальцы дрожали, когда она начала ощупывать мои руки, проверять грудь, живот.

— Драка... — начал я, удерживая левой край дверного косяка. Голос был слабым, жалким. — В клубе. Подрезали кого-то. Не повезло. За моим боком Аня переступила через порог. Мама увидела детскую ногу с бинтом и перестала слушать моё враньё.

Мать подняла на меня глаза. В их серой глубине читалось недоверие, смешанное с паникой.

— Не повезло? — переспросила она. Она взяла мою правую руку. Посмотрела на глубокий порез, на котором все еще виднелись осколки стекла. Посмотрела на старый ожог под краем повязки. Посмотрела на синяки, которые проступали даже через кожу, словно отпечатки чьих-то пальцев на шее. — Это не драка, Лёша. Это пытали. Тебя пытали.

— Нет... — я попытался отдернуть руку, но сил не было. Хотелось спрятать её под стол, будто тогда мама не заметит всей крови. Глупость, но всё равно хотелось. Только теперь грязь ещё можно было смыть, а всё остальное мама уже увидела. Я перестал тянуть. Пусть держит, если ей так легче.

— Да! — она повысила голос, впервые за весь вечер. В нем была сталь. Та самая скрытая сила, которую я всегда принимал за мягкость. — Ты думаешь, я дура? Я видела таких раньше. До того как твой отец... До того как всё изменилось.

Она схватила меня за рукав и потащила на кухню. Я сопротивлялся, но слабость взяла верх. Я опустился на стул, когда она подвела его под мои колени. Мать начала рыться в аптечке, доставая антисептик, бинты, обезболивающие. Ане показала на второй стул, под ногу поставила низкую табуретку. Рюкзак сняла с её рук сама, положила на пол так, чтобы девочка его видела. — Тебя как зовут? Мама раскрывала аптечку, но смотрела на ребёнка, не на замок. — Аня. — Девочка выпрямилась на стуле, перестала прижимать ладони под коленями. — Аня, держи полотенце. Сначала ему руку, потом тебе ногу. Девочка прижала чистое полотенце обеими ладонями. Ей дали дело — и она перестала прятаться за моим стулом.

— Сиди, — приказала она, прижимая чистое полотенце к краю стола перед моей перевязью. — Не трогай руками ничего. Грязь.

Она налила антисептика в миску, намочила салфетку. Протянула руку к моей ране на предплечье.

— Будет больно, — сказала она спокойно, поддерживая мой локоть над сложенным полотенцем.

— Я знаю, — ответил я, отвернувшись от пинцета к Ане. Ей смотреть туда тоже не стоило. Хотел сказать что-нибудь смешное, но мама уже поднесла пинцет, и вся моя храбрость ушла на то, чтобы не отдёрнуть руку. Аня смотрела на меня. Я приподнял бровь: видишь, пока держусь.

— Тогда молчи. — Мама подвинула мою ладонь ближе к свету, дождалась, пока я перестану её отдёргивать.

Антисептик коснулся кожи. Боль была такой резкой, что я подавил крик, стиснув зубы до скрипа. Мать действовала методично, как хирург. Она не смотрела мне в лицо, она работала с раной. Убирала пинцетом осколки, которые торчали наружу и выходили без сопротивления. На глубоком остановилась; закрыла участок чистой салфеткой. Старая шина осталась на кисти, перевязь она поправила, не поднимая руку за плечо. Правую она оставила на сложенном полотенце, чтобы не тянула рану собственным весом.

— Кто это сделал? — спросила она, не прекращая работы.

— Кланы, — коротко ответил я, удерживая левую ладонь открытой на столе. Правдивый ответ, но неполный.

Мать замерла. Пинцет повис в воздухе.

— Кланы? — повторила она. Слово прозвучало как приговор. Она посмотрела на меня. Впервые за много лет я увидел в её глазах не маму, а женщину, которая знает цену этому слову. Цену крови, цены жизни, цены смерти. — Ты стал одним из них. Пробужденным. Теперь я вижу, что это значит.

Это был не вопрос. Это было утверждение.

— Да, — сказал я, не вытаскивая правую из её рук. Она уже знала про Реестр и класс; теперь увидела, с чем я оттуда возвращаюсь.

Мать медленно положила пинцет обратно. Продолжила перевязку. Но движения её стали жестче.

— Твой отец тоже приходил таким, — сказала она тихо. — Перед последним рейдом. Он говорил, что это работа. Что это деньги. Что это защита. А потом...

Она не договорила. Не нужно было. Я помнил этот вечер. Помнил, как он уходил, как хлопнула дверь, как через неделю приехала полиция и сказала, что он погиб на объекте. «Несчастный случай».

Повязка была закончена. Мать откинула грязные бинты в ведро.

Потом приняла у Ани полотенце и осторожно открыла повязку на голени. Рана не разошлась. Мама смыла грязь вокруг неё, вернула чистую салфетку на место. — Держишься? Она придержала девочкину пятку, пока тянула бинт. — Я не смотрю, — ответила Аня, прижав к губам кулак. — Вот и правильно. Я посмотрю за двоих. Я закрыл глаза. Две минуты назад хотел быть тем, кто здесь всё решает. Теперь очень хотелось посидеть именно на этом стуле, пока мама решает за нас.

— Ешь, — сказала она, поставив ложку ручкой к моей левой ладони. — Потом спать. Завтра решим, что делать.

Она поставила передо мной тарелку с супом. Разогретым, вчерашним. Запах бульона ударил в нос. Голод, который я игнорировал несколько дней, вдруг проснулся зверем.

Я взял ложку левой. Рука дрожала. Суп попадал в рот, обжигая горло. Но каждый глоток возвращал силы. Я задерживал ложку над тарелкой, ждал, пока кисть перестанет ходить ходуном; мама не торопила. От этого хотелось есть ещё быстрее. Впервые за весь день за мной смотрели не затем, чтобы понять, когда я упаду.

— Спасибо, — сказал я, отодвигая тарелку от края: иначе смахнул бы её очередным спазмом.

Мать села напротив. Смотрела, как я ем. Её лицо было каменным.

— Тебе нужно мыться, — сказала она. — Кровь смывается плохо.

Я кивнул. Встал. Ноги подкосились. Я едва не упал, ухватившись за край стола. Мать помогла мне добраться до ванной. Включила воду. Теплую, приятную.

Я умывался над раковиной, оставляя перевязь и свежие повязки сухими. Мама держала полотенце под правым локтем, пока левой смывал кровь с лица. Вода перестала уходить в слив розовой. Пока стирал грязь с целой кожи, в голове стало чище. Эха успокоились, переходя в режим ожидания. Боль стала фоновой, тупой.

Выходя из ванной, я почувствовал слабость. Ноги были ватными. Я добрался до гостиной, где стоял старый диван. Упал на него. Потолок плыл. Глаза закрывались сами собой.

Мама уложила Аню на раскладушке рядом с диваном, под голень подсунула валик из пледа. Медведя с её рюкзака положила у подушки. Девочка заснула раньше, чем я успел обещать ей школу утром. Я проверил телефон, написал Диме: «Обе дома. Нога перевязана. Утром в школу». Он ответил коротко: «Приеду».

Остаток ночи прошёл урывками.

Проснулся я от звука. Тихого, металлического скрежета. Где-то снаружи. Во дворе.

Эхо Хмурого мгновенно активировалось. *«Периметр нарушен! Вставай!»*

Сердце заколотилось. Я сел на диване, озираясь. В комнате было темно. Луна светила через окно, создавая длинные тени.

— Лёша? — позвала мать из спальни.

— Спи, — шепнул я в сторону спальни, придерживая край дивана левой. — Показалось.

Но голос внутри не замолкал. *«Проверь. Если не проверишь — умрешь во сне.»*

Я встал. Ноги слушались хуже, чем хотелось бы. Подошел к окну. Аккуратно, чтобы не задеть раму. Посмотрел во двор.

Тишина. Ни ветра, ни листьев. Идеальная, мертвая тишина дачного поселка.

*«Пульс»,* — подсказал Глеб. *«Замри. Сначала своё дыхание.»*

Я закрыл глаза. Сосредоточился. Замедлил сердцебиение. Мир вокруг стал четче, контрастнее. Я слышал шум холодильника на кухне. Шум воды в трубах. Шум дыхания матери за стеной.

И... ничего больше.

Ни шагов. Ни шороха веток. Дальше стен я слышать не мог; чужие сердца Глеб мне отсюда не показал.

Просто показалось? Просто нервная система перегруженного организма играла шутки?