Встреча на Ангаре. Бывшие

Глава 8. Как тебе Братск?

Занятия заканчиваются.

Волнение от встречи со Смирновым нарастает.

Я иду в учительскую. Кладу на место методички. Заходит Вероника Львовна и вся рассыпается в любезностях.

— Дети в восторге. Я слышала, как они пели эти ваши песенки. A is for apple. B is for ball. Прелесть.

Я киваю. Не слышу. Не слушаю.

— Учительница первого класса сломала ногу, как я вам сказала. Серьёзно. Очень серьёзно. Мы сейчас отбираем кандидаток. Я выберу из предложенных. Но пока — вы. Вы справитесь. Я в вас уверена.

Я киваю. Опять. Как болванчик. Как кукла. Как та кукла, которую я так и не заказала.

Телефон. Смс.

«Машина в школьном дворе. Водитель ждёт».

Выхожу. Джип. Чёрный. Огромный. Как будто его специально сделали таким, чтобы все понимали: здесь едет кто-то важный. Или кто-то, кто хочет казаться важным.

Едем. Водитель не разговаривает, ведёт машину очень внимательно, медленно притормаживает, осторожничает на поворотах. Весь в дороге.

Вижу реку. Я ещё не гуляла по её берегам, я почему-то откладываю её на потом.

Подъезжаем.

Здание — стекло и бетон. Как школа, только больше. Внутри — просторно, холодно, стильно, дорого.

Меня ведут по коридору. Люди смотрят. Кто-то узнаёт после корпоратива. После того, как я стояла рядом с Фомичёвым. После того, как Смирнов смотрел на меня через зал.

Двери открываются.

Кабинет.

Стеклянная стена. Во всю стену. За ней — Ангара. Река уходит вдаль. Туда, где плотина. Туда, где Братское море. Я не вижу плотину отсюда. Но я знаю, что она там. Она всегда там. Где-то в тридцати километрах отсюда, если верить географии . Но река — вот она. Прямо передо мной. Широкая, спокойная, могучая.

Евгений встаёт из-за стола. Идёт навстречу. Улыбается.

Я знаю эту улыбку. Хотим мы этого или нет, но улыбка прилепляется к человеку навсегда. Это его визитная карточка. Восемь лет назад Смирнов улыбался точно так же.

Когда говорил: «Папа хочет, чтобы я вернулся. Там серьёзный бизнес». И когда говорил: «Я вернусь за тобой. Обещаю».

Он не вернулся.

— Есения. Здравствуй.

Голос. Тот же. Хрипловатый, спокойный. Как будто мы виделись вчера. Как будто не было восьмилетней разлуки. Он хочет, чтобы всё выглядело именно так – ерунда, мы не виделись несколько лет, ну и что?

— Здравствуй, Евгений.

Я стою напряжённо. Не знаю, чего ждать.

Он садится в кресло и приглашает меня жестом сесть напротив.

Я не хочу поддерживать его наигранную лёгкость. Во-первых, из принципа не хочу, чтобы ему было легко, а во-вторых, мне совсем не легко.

Молчание. Долгое. Как река за стеклом.

— Как тебе Братск? — спрашивает он.

Как тебе Братск?

Не «прости». Не «я скучал». Не «почему ты не писала». Просто «как тебе Братск».

— Нормально, — говорю я. Голос ровный. Или почти.

— Воздух тяжёлый, да. Но привыкаешь. Я привык.

— Я тоже.

— Хорошо. Это хорошо. Значит, останешься.

Он улыбается. Как будто это решено. Как будто я уже осталась. Как будто у меня нет выбора.

Скажи что-нибудь. Скажи, что ты помнишь. Скажи, что ты знаешь. Скажи, что тебе жаль. Женя!

— Я рад, что ты согласилась. Школа — это важно. Для города, для детей, для будущего. Ты — профессионал. Я это знал ещё тогда в Москве.

Тогда в Москве.

Восемь лет назад. В бабушкиной квартире на подоконнике. Он сидел, смотрел в окно и говорил: «Папа хочет, чтобы я вернулся в Братск. Занялся лесом. Он стареет».

Я тогда сказала: «Ты взрослый человек. Ты сам решаешь».

Он кивнул. Согласился. И через неделю уехал. К папе.

Я не писала. Не звонила. Не искала. Гордость. Или страх. Или что-то ещё. Что-то, что я до сих пор не могу назвать.

А он не искал меня. Никогда. Восемь лет. Ни звонка. Ни письма. Ни слова.

И вот теперь — «как тебе Братск».

— Евгений, — говорю я. Медленно. Как будто пробую слово на вкус. — Ты помнишь?

Он смотрит. Улыбка не уходит. Но что-то меняется. В глазах. Или мне кажется.

— Помню что?

— Всё.

Он молчит. Секунду. Две. Три.

— Есения, — говорит он. — Прошлое — это прошлое. Мы были молоды. Мы были другими. Сейчас у нас есть работа. Есть школа. Есть будущее. Это важно. Остальное — неважно.

Неважно.

Восемь лет. Мои слёзы. Моё ожидание. Моя пустота. Всё это — неважно.

Скажи это. Скажи, что ты не помнишь. Скажи, что ты забыл. Скажи, что это была ошибка.

— Я хочу, чтобы ты знала. У меня есть семья. Жена. Всё хорошо. Я не хочу, чтобы что-то изменилось. Понимаешь?

Понимаю.

Он женат. У него семья. У него всё хорошо. И я не должна ничего менять. Я не должна напоминать. Я не должна существовать в его прошлом.

— Понимаю, — говорю я.

И это правда. Я понимаю. Всё понимаю.

Я понимаю, что он не знает. Не знает о том, что я осталась с ребёнком. Не знает, что я потеряла его. Не знает, что я восемь лет жила с этим. С этой пустотой. С этой болью. С этим молчанием.

Он не знает. И я не скажу. Не сейчас. Может, никогда.

— Хорошо, — говорит он. Встаёт. Протягивает руку. — Удачи тебе, Есения. На профессиональном поприще. Я рад, что ты здесь.

Я встаю. Смотрю на его руку, на его лицо, на его глаза, которые смотрят на меня и не видят. Или видят, но не помнят.

Я не беру руку. Просто киваю.

— Спасибо.

И выхожу.

Коридор. Люди. Стекло. Бетон. Ангара за окном. Река. Как будто она видела всё. И ей всё равно.

Я иду. Ноги сами несут. Куда — не знаю. Просто иду.

Телефон. Смс. Фомичёв.

«Как прошло?»

Откуда он взялся? Откуда он знает, что я у Главного? Спрошу обязательно. Но это какое-то нездоровое любопытство. Это невежливо, в конце концов.

«Нормально. Как в Братске. Тяжело, но привыкаешь».

Отправляю. Убираю телефон.

Выхожу на улицу.

Он не знает. И не узнает. Никогда.

И это — самое страшное. Не то, что он бросил. Не то, что не вернулся. Не то, что забыл. А то, что он не знает. О том, что был ребёнок. О том, что я была одна. О том, что я потеряла. Всё сразу.