Встреча на Ангаре. Бывшие

К концу урока они знают, как задавать вопросы в Present Simple. Не потому что я объяснила. Потому что они сами захотели узнать, кто они.

Звонок. Они не хотят уходить. Буду считать это хорошим знаком.

Перемена. 9:15.

Я выхожу в коридор. Смотрю на детей. Они бегают. Они кричат. Они играют в телефоны. Они — как московские дети. Но не совсем.

Московские дети — они шумные. Они наглые. Они привыкли, что мир — это их площадка. Братские дети — они тоже шумные. Но по-другому. Они шумные, потому что им некуда деться. Школа-пансионат. Второй и третий корпус. Они живут здесь. Они не уходят домой. Дом — это здесь. Поэтому они бегают по коридорам, как по собственной квартире. Только квартира большая и много соседей.

Московские дети знают, что они особенные. Братские дети знают, что их родители особенные. Это разные вещи. Разные.

Исключения, конечно, есть.

Восьмой класс. 9:30.

Захожу. Двадцать человек. Двенадцать мальчиков, восемь девочек. Они старше. Они спокойнее. Они смотрят на меня с интересом. Но не с таким, как седьмой. Они уже знают, что я — «Учитель года». Они уже знают, что я из Москвы. Они уже знают, что я буду ставить Шекспира. Я сама ещё этого не знаю.

— Мы будем играть в грамматику? — спрашивает девочка с первой парты. Рыжая. Веснушки. Смелая.

— Будем.

— А если мы не хотим?

— Тогда вы будете учить грамматику. По учебнику. Всем классом. Хором.

Она смеётся. Класс смеётся. Я выиграла. На этот раз.

Игра другая. Называется «Суд». Каждый получает роль. Кто-то — судья. Кто-то — обвиняемый. Кто-то — адвокат. Всё на английском. Они должны спорить. Доказывать. Убеждать. Present Perfect. Past Simple. Всё в деле.

Они спорят. Они кричат. Они перебивают друг друга. По-английски. С ошибками. Но перебивают. И это работает.

Перемена. 10:15.

Я иду по коридору. Смотрю на детей. Восьмой класс — они уже не бегают. Они стоят. Группами. Мальчики — отдельно. Девочки — отдельно. Они смотрят друг на друга. Но не подходят. Это как в Москве. Только в Москве они хотя бы делают вид, что не смотрят. Здесь — смотрят. Открыто. Как будто это нормально.

Может, здесь это и нормально. Потом я перестану всё это замечать.

Десятый класс. 10:30.

Захожу. Семнадцать человек. Десять мальчиков, семь девочек. Они сидят. Развалились. Смотрят на меня. Оценивают. У них уже голоса. Низкие. Подростковые. Они уже не дети. Но ещё не взрослые. Это самый опасный возраст. Для них. И для меня.

— Good morning, — говорю я.

— Morning, — отвечают они. Не хором. Вразнобой. Кто-то вообще молчит. Смотрит в телефон.

— Уберите телефоны.

— А если не уберём?

Это староста. Игорь Оружейников. Сидит на последней парте. Руки в карманах. Взгляд — как у человека, который привык, что ему всё можно. Лидер. Настоящий. Не назначенный. Просто лидер. Я это вижу. И он видит, что я вижу.

— Тогда я расскажу вашему отцу, чем вы занимаетесь на моих уроках. Нам это зачем?

Он усмехается. Но телефон убирает. Остальные — тоже. Медленно. Нехотя. Но убирают.

Я начинаю урок. Не по учебнику. По игре. Но игра другая. Для них. Называется «Переговоры». Они — бизнесмены. Я — представитель китайской компании. Они должны убедить меня подписать контракт. На английском. С грамматикой. С аргументами. С логикой.

Они входят в роль. Быстро. Оружейников — главный. Он говорит. У него плохой английский. Репетиторы не помогли. Или помогли, но не так, как надо. Но он говорит. Он не боится. Он привык, что его слушают. Даже если он говорит с ошибками.

Я слушаю. Я задаю вопросы. Я не даю контракт. Пока. Они должны заслужить. Они стараются. Они спорят. Они перебивают друг друга. Они — команда. И это работает.

К концу урока они знают, как использовать Conditionals. Не потому что я объяснила. Потому что они хотели получить контракт. А контракт — это conditional. Если вы сделаете это, то получите то.

Оружейников подходит после звонка.

— Miss Sandunova.

— Yes?

— Вы не такая, как другие.

— Какая?

— Не знаю. Другая.

Он уходит. Я смотрю ему вслед. Думаю: «Ты тоже не такой, как другие. Но ты это знаешь. И это проблема».

Последняя перемена. 11:15.

Я спускаюсь вниз. В вестибюль. Второй и третий корпус — там живут дети. Школа —полу пансион. Младшие классы. Первоклашки. Они бегают. Они кричат. Они дерутся.

Я вижу их. Два мальчика лет семи что-то делят. Кричат. Один толкает другого. Тот падает. Плачет. Первый стоит. Не жалеет. Просто смотрит.

Я подхожу. Растаскиваю. Говорю: «Нельзя драться. Это не решение проблемы». Они смотрят на меня. Первый — с вызовом. Второй — с обидой.

И тут я вижу его.

Первого. Того, кто толкнул.

У него нос. Такой же, как у меня. Точно такой же. Прямой. С небольшой горбинкой. И глаза. Серо-синие, в зависимости от настроения. Светлые. Как у меня. И чёлочка. Тёмная, как у меня. В детстве.

Меня пронзает. Как молния. Как ток. Как что-то, чего не бывает.

Такого не может быть. Это совпадение. Это случайность. Это Братск. Здесь всё странное. Здесь воздух промышленный. Здесь дети дерутся. Здесь у них носы, как у меня. Несу я какую-то чушь.

Он смотрит на меня. Долго. Как будто тоже что-то чувствует. Но не понимает. Он ребёнок. Он не должен понимать.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я. Голос почему-то хриплый.

— Максим.

— Максим. Не дерись. Понял?

— Понял, — говорит он. Но не верит своим собственным словам. Я вижу.

Он уходит. Я стою.

«Это совпадение. Это просто совпадение. У всех детей носы. У всех детей глаза. У всех детей чёлочки».

И это хуже, чем всё остальное. Хуже, чем Братск. Хуже, чем воздух. Хуже, чем Фёдор с его обручалкой. Хуже, чем Шишкина с её запросом.

О чём я?

Глава 5. Корпоратив

После последней перемены я стою в учительской. Ноги гудят. Голова — тоже. Первый день — это всегда марафон, даже если сто раз первый. Так и есть.

Подходит Фомичёв. Говорит насмешливо, как всегда.

— Как деcятый?

— Оружейников — лидер. С английским плохо. Но задатки есть.

— У всех задатки есть. Только не все хотят их развивать.

Он достаёт телефон. Вызывает такси.

— Вас подвезти? Мы, кажется, в одном доме живём.

Не понимаю.

— В одном доме?

— Ну да. Почти все учителя живут в вашем доме. Михайлов так устроил. Служебное жильё. Чтобы все были под рукой и в шаговой доступности.

— Он тоже?

— Тоже. На восьмом этаже во втором подъезде.

— А машина? — спрашиваю я.

— Что машина?

— Фёдор обещал машину. Но, кажется, только после десятого сентября. Накладочка.

Фомичёв усмехается.

— Накладочка. Это по-нашему. В контракте прописано?

— Прописано.

— Тогда верьте ему безоговорочно. Контракт — это святое. Особенно когда его нарушают.

Мы смеёмся. Такси подъезжает. Мы выходим на улицу, садимся в машину, едем.

В салоне пахнет ёлкой. Освежитель. Дешёвый. Как в Москве. Мир похож сам на себя.

— Вы поедете на корпоратив? — спрашивает Фомичёв.

— А надо?

— Надо. Первое сентября. День знаний. «АнгарЛес» устраивает приём. Все учителя приглашены. Это не обсуждается.

— А если я не хочу?

— Тогда вы будете единственным человеком в Братске, который не хочет. И это заметят. Поверьте.

Я вздыхаю. Думаю: «Корпоратив. Сбор гостей к восьми. Клуб "АнгарЛеса"». Вслух говорю:

— Хорошо. Поедем, что ли, вместе?

— Поедем вместе.

Такси останавливается у нашего дома. Мы выходим. У подъезда стоит женщина. Лет сорока. Полноватая. В очках в чёрной оправе. Химичка. Из Екатеринбурга. Я её видела на собрании. Светлана.

— О, вы уже вместе, — говорит она. — Простите, что сморозила пургу. Я тоже в этом доме. Третий подъезд. Пойдёмте вместе на корпоратив? А то одной как-то...

— Пойдёмте, — говорит Фомичёв. — Вместе веселее. Или страшнее. Как повезёт.

Светлана смеётся.

— Какие же мужики трусы.

Я не смеюсь. Я думаю: «Корпоратив. Клуб "АнгарЛеса". Главное начальство. Сам Смирнов приедет. И что?»

К восьми подъезжаем.

Здание — современное. Стекло, бетон, дерево. Вписано в лес. Как школа. Только больше. И дороже. На фасаде — огромные буквы: «АнгарЛес». Подсвечены. Видно издалека.

Внутри — просторно. Зал для приёмов. Стоят круглые, застеленные белыми скатертями столы, сервированные для гостей. Свечи. Цветы. Слева — небольшая сцена. Зрительный зал. Или танцпол. Пока непонятно. Стильно, дорого, как в Москве, только лучше. Потому что Сибирь.

Народ уже собирается. Человек сто. Может, больше. Мужчины в костюмах. Женщины в платьях, но не в вечерних — в коктейльных. Все — элита и все, по сути, приезжие: менеджеры первого звена, руководители, их жёны, их мужья, родители детей из нашей школы.

Коктейль. Стоячий. Все движутся, улыбаются. Все говорят, но никто никого не слушает. Это нормально. Это светская беседа. Она для того и придумана, чтобы никто никого не слушал, чтобы шуметь.

Я стою с Фомичёвым. Светлана рядом. Она пьёт белое вино. Я — воду. Фомичёв — виски со льдом.

— Видите вон того? — Фомичёв кивает на мужчину в сером костюме. — Это начальник отдела кадров. Он вас нанял. Точнее, согласовал.

— А вон тот? — киваю я на женщину в красном.

— Финансовый директор. Она считает деньги. Все, даже наши.

— А вон тот?

Я показываю на человека, который только что вошёл. Высокий, молодой, спортивный, лет тридцати с небольшим. Тёмные волосы, серые глаза, дорогой костюм.

От шума, новых впечатлений, новых знакомств и от самого первого сентября, которое никак не закончится, мне кажется, что у меня галлюцинации. Как будто я знаю этого Смирнова, но откуда, не помню. А даже если и помню, то этого никак не может быть.

Беру с подноса бокал с шампанским и делаю глоток. Холодное, настоящее шампанское. Брют.

Фомичёв смотрит. Молчит. Потом говорит:

— Это Смирнов. Евгений Сергеевич. Главный.

— Главный? — переспрашиваю я. Чего он главный, я уже не понимаю. Главный по Братску или по Сибири?

— Главный. Унаследовал бизнес от отца. Тридцать четыре года. Управляет всем. Лес. Заводы. Люди. Школа. Мы.

Главный идёт через зал. Люди расступаются.

Он подходит к сцене. Берёт микрофон. Говорит:

— Добрый вечер! Спасибо, что пришли. Сегодня первое сентября. День знаний. Мы открыли школу. Наш лицей. Для наших детей. Для будущего. Я хочу сказать спасибо всем, кто участвовал в подготовке этого большого и важного для нас проекта. И всем, кто будет работать. Учителям. Особенно учителям. Вы делаете то, что не можем сделать мы. Вы делаете людей.

Он говорит тихо. Все слушают. Вероника Львовна даже развернулась в его сторону одним ухом. На ней крупные золотые серьги-висюльки. Они отдельно, очки отдельно, она отдельно. Не важно.

И тут Главный поворачивает голову и находит глазами меня в толпе. Смотрит. Внимательно. Как будто тоже что-то чувствует. Но не понимает.

Меня трудно не заметить при всём желании. Я высокая, я в синем платье с глубоким V-образным вырезом, который оголяет немного плечи, не грудь, грудь у меня маленькая, если что, У меня своеобразная причёска с чёлкой. Нос с горбинкой всегда при мне. Жёлтой шали, как на портрете Альтмана, у меня нет, но и этого всего достаточно, чтобы узнать, кто понимает.

Я замираю. «Бежать!»

Фомичёв замечает. Спрашивает:

— Вы его знаете?

— Нет, — говорю я. Быстро. Слишком быстро.

— А он вас, кажется, знает.

— Не может быть. Я первый раз в Братске.

— В Братске всё может быть. Это Братск.

Смирнов отводит взгляд. Продолжает говорить. Про будущее. Про детей. Про школу. Про регион. Я не слушаю. Я думаю: «Бежать!»

Но я не бегу. Я стою. Потому что некуда бежать. Потому что это моя работа. Потому что контракт. Потому что Братск.

А потом начинается рассадка. Круглые столы. Ужин. Смирнов садится за центральный стол. Я сажусь за свой. С Фомичёвым, со Светланой, с физичкой, с географом, ещё с кем-то новым. Не смотрю в его сторону.

Глава 6. Танцы

За столом говорят. Много.Хорошо. Правильно. Настроение у всех приподнятое. Ждут хороших жизненных перемен.

— Кабинеты — чудо. Спектрометры — последняя модель. Дети в восторге, — говорит женщина в красном. Финансовый директор. Она ест салат и считает калории.

— История — новый курс. Не хронология, а проблемный подход. Дети сами ищут источники, — говорит мужчина в сером. Начальник отдела кадров. Он ест мясо. С кровью.

— Химия — супер. Вытяжка — как в ЦЕРНе. Почти, — говорит Светлана. Она пьёт вино. Второй бокал. Или третий. Я сбилась.

Я молчу. Ем. Смотрю в тарелку. В тарелке — рыба. Какая именно, я не разбираюсь.

Фомичёв наклоняется. Тихо:

— Вы не участвуете в беседе.

— Я участвую. Молча. Вспоминаю, что такое ЦЕРН, и почему там вытяжка.

— Да, оставьте. Мало ли что она там спьяну наговорит.

Он усмехается. Отпивает виски. Смотрит на меня. Насмешливо. Но не обидно.

— Ладно. Давайте я вас развлеку. Что вы хотите знать?

— Всё.

— Это слишком много. Выбирайте.

Я думаю. Потом спрашиваю:

— Что вы делаете в Братске? Откуда вы? Развелись, наверное, и приехали за новой жизнью?

Щурится. Потом ставит стакан.

— В точку. Развёлся. Приехал за новой жизнью. Только она не новая. Она просто другая.

— Дети есть?

— Нет. Не успели. Или успели, но не получилось. Тут как повезёт. Все здоровы. Метафизические тайны бытия, — иронизирует. — А вы?

— Что я? —пожимаю плечами. Как же я не люблю разговаривать на тему своей личной жизни. Зачем только его спросила про всё это? Нахваливала бы лингафонные кабинеты, новые учебники, да всё равно что.

— Замужем? Дети? — продолжает Фомичёв. А как же!

Я качаю головой.

— Замуж не хочу. На всякий случай декларирую. Чтобы вы сразу знали. Сразу — на берегу. Дружить могу. Замуж — нет.

Он смеётся. Тихо. Не обидно. Верит или не верит — его дело.

— Принято. Дружба. Это тоже неплохо. Иногда даже лучше, но сложнее.

На сцене появляется ведущий: молодой, энергичный, в голубом смокинге, с микрофоном и байками. Байки про первое сентября, про детей, про родителей, про учителей. Шутки — средние, нейтрально-толерантные, хотя и новые для меня. Я смеюсь вместе со всеми. Отчасти потому что надо, потому что корпоратив, потому что в стае.

Я смеюсь. Украдкой смотрю в сторону стола Смирнова.

Его там уже нет.

Я не заметила, когда он ушёл. Как будто его и не было. Как будто он мне привиделся. Как будто это был не человек, а знак из прошлого. Или предупреждение.

Стало легче. Немного. Такое впечатление, что кто-то выключил яркий свет, который мешал.

Я начинаю разговаривать с Фомичёвым, со Светланой, с кем-то ещё. О школе, о детях, о Братске, о воздухе. Обо всём. Ни о чём.

Играет музыка. Танцы. Фомичёв встаёт и протягивает руку.

— Один танец.

— Только один.

— Только один.

Мы танцуем. Он ведёт. Уверенно. Я не сопротивляюсь. Музыка — медленная. Что-то советское, знакомое, но давно забытое. Я не знаю, но Фомичёв знает и напевает. Тихо. Мне в ухо.

— Лев, — говорю я.

— Что?

— Вас зовут Лев. Лев Фомичёв. Я только сейчас поняла.

— Большое дело. Что значит поняла? Вы меня пугаете, Есения. Вы думали, я безымянный?

— Я думала, вы литератор. У литераторов не бывает имён. Только фамилии.

Он смеётся. Я тоже. Белиберда какая-то.

Танец заканчивается. Я возвращаюсь за стол. Мне хочется скорее домой, но я держусь. Потому что нельзя. Потому что контракт. Потому что Братск.

Светлана допивает вино. Смотрит на часы. Говорит:

— Завтра рабочий день, коллеги. П-пора домой, — ей немного грустно как будто.

Она ждала, что её кто-нибудь пригласит на танец, но не случилось.

Я встаю. Быстро. Слишком быстро. Фомичёв тоже встаёт.

— Подвезти?

— Мы же в одном доме.

— Точно. Забыл.

Придуривается.

Мы выходим. На улице — воздух. Промышленный, тяжёлый, но сейчас он кажется легче. Может, привыкла. Может, устала. Может, всё сразу.

Такси. Едем. Молчим. Светлана дремлет, откинувшись на спинку сиденья. Фомичёв смотрит в окно. Я смотрю в окно. За окном — Братск. Огни. Трубы. Лес.

Поднимаюсь в квартиру. Открываю дверь. Тишина. Фикус на подоконнике. Молчит.

Иду в спальню. Падаю на кровать, не раздеваясь. Смотрю в потолок.

Итак.

Смирнов. Евгений. Тридцать четыре. Унаследовал бизнес. Вот он где. Мне и в голову не могло прийти, что встречу его здесь. А надо было подумать. Его отец всегда занимался лесом. Изменился, но не очень. Просто возмужал. Конечно, он меня узнал. Он увидел меня на второй минуте своей речи. Если уж Фомичёв заметил, то бабы в зале точно заметили. Это потом.

Я закрываю глаза.

Завтра рабочий день. Завтра десятый класс. Завтра Оружейников. Завтра всё будет по-другому.

Но это неправда. Всё будет так же. Только я буду знать, что Смирнов где-то рядом. А ведь почти освободилась от него и перестала ждать. Совсем перестала.

Я встаю. Иду на кухню пить воду. Открываю холодильник. Там — разные мелочи, которые прихватила в маленьком магазинчике по дороге: два йогурта, пачка яиц. Беру бутылку воды с газом и с силой отвинчиваю пробку.

Дзын. Сообщение.

«Есения, видел тебя. Хочу повидаться. Завтра после уроков пришлю за тобой машину в школу. Евгений».

Нормально так написал. По существу. А что ещё он мог написать в коротком СМС? Подробности завтра при встрече.

Лицо горит, руки холодные, не знаю, куда себя деть.

Надо было прилететь в Братск, за тысячи километров, чтобы его встретить наконец.

И что я ему скажу? Что я восемь лет приходила в себя и так и не завела себе даже самого паршивенького бой-френда?

Сначала я послушаю, что он скажет. А потом уже решу, достоин ли он моих откровений.

Глава 7. День из подсознания

Я просыпаюсь в шесть. Не от гудка. От мысли.

Смирнов.

Боюсь открыть глаза и столкнуться с реальностью.

Ещё несколько минут и встаю.

Восемь лет.

Восемь лет прошло. Ну и что? Он каким был, таким и остался. Да, заматерел, в дорогом костюме, Главный, важный, уверенный. Он всегда таким и был. А сейчас он тот, ради чего бросил всё в Москве и уехал. Стал тем, кем его хотел видеть отец.

Живёт и руководит. Меня в его жизни нет. Так, в памяти иногда что-то, наверное, простреливает, когда слышит про Ахматову, например, или про куклы. Он подарил мне одну куклу в мою коллекцию. Привёз из Германии, из антикварного магазина. Фарфоровая, с настоящими волосами, в синем платье. Подбирал под меня, но я не люблю её. Она так и лежит у мен в шкафу в коробке.

И вижу его. Молодого. Ему двадцать шесть. Он в старой клетчатой рубашке, с растрёпанными волосами до середины шеи, сидит на подоконнике в моей бабушкиной квартире и говорит: «Папа хочет, чтобы я вернулся в Братск. Занялся лесом. Он стареет. Ему нужна помощь».

Я тогда сказала: «Ты взрослый человек. Ты сам решаешь».

Он кивнул. Согласился. А через неделю уехал к папе. И не вернулся.

Не позвонил. Не написал. Не объяснил. Просто исчез. Как будто меня никогда не было. Как будто нас никогда не было. Как будто всё, что было между нами, — это сон. Долгий. Тёплый. И неправда.

Я ждала. Первый месяц. Второй. Третий. Я постоянно смотрела на телефон. Я не спала. Я ходила по Москве и искала его в толпе. Я спрашивала у общих знакомых. Они пожимали плечами. «Уехал. В Сибирь. К отцу. Больше не знаем».

Я запретила себе думать о нём. Стёрла. Удалила. Как файл. Как фотографию. Как всё.

Сейчас бы так не сделала. Если бы у меня тогда были сегодняшние мозги… зачем об этом? Бессмысленно.

Я научилась просто, мудро жить,

Смотреть на небо и молиться Богу,

И долго перед вечером бродить,

Чтоб утомить ненужную тревогу.*

А теперь он здесь. В Братске. В клубе «АнгарЛеса».

Встаю. Иду в душ. Сегодня день, который подсознательно я ждала много лет.

Что он скажет?

Что-нибудь такое, что должно всё расставить по местам.

«Есения, добро пожаловать в мою школу. Я польщён твоим выбором. Но дело такое — я счастливо женат. И наши отношения давай оставим просто в памяти. Их уже нет. Хочу это тебе напомнить. Не мешай мне тут жить, если у тебя есть намерения их воскресить».

Может? Вполне.

Или не так: «Прости. Я был молодым. Я был дураком. Я не знал, что делаю». Или: «Я искал тебя. Долго. Но не нашёл». Или: «Я не хотел. Так вышло».

Мне есть, что ему предъявить. Может выбирать любой вариант из того, что я придумала, что он скажет. Моя история от этого не изменится. И готовиться мне, по сути, нечего.

Я не буду оправдываться. Не буду объяснять. Не буду просить. Я просто залеплю ему пощёчину для начала. И расскажу, как было. Как я мучалась. Как я не спала. Как я ждала звонка. Как я смотрела на телефон. Как я думала, что сойду с ума. Как я ходила по Москве и искала его в толпе. Как я поняла, что он исчез. Навсегда. Что он не вернётся. Что он выбрал папу. И лес. И дочь его партнёра. И новую жизнь. Без меня.

Я представляю, как говорю это. Спокойно. Без слёз. Без истерики. Просто. Как факт. Как погоду. Как воздух в Братске. Тяжело, но обычно.

«Откуда мне было знать, где ты. Ты не сказал. Ты просто ушёл. Так получилось».

Я выхожу из душа, вытираюсь, одеваюсь, смотрю в зеркало: нос, синие глаза, чёлочка. Ахматова в молодости, только старше. На восемь лет старше. И мудрее. Подмигиваю себе в зеркало.

Иду в школу. Пешком. Воздух — промышленный, тяжёлый. Привыкаю.

«Сегодня девятый класс. Ещё один Оружейников. Потом одиннадцатый. Потом...»

Звонок. Телефон.

Директриса.

— Есения Борисовна? Вероника Львовна.

— Доброе утро, — что-то стряслось.

— Доброе. У нас ЧП.

— Что случилось?

— Учительница первого класса вчера после корпоратива сломала ногу, представляете? Прийти не может. Мы распределяем часы первоклашек между учителями. У вас вторая пара — английский.

Я останавливаюсь. Посреди улицы. Смотрю на трубы. Первоклашки. Английский. Я с мелюзгой не работала никогда.

Вслух говорю:

— Вероника Львовна, я с маленькими не работала.

— Знаю. Но что делать. Методички в учительской есть запасные. Посмотрите. Они там буквы изучают. По две в день. Или что-то устное. Не помню. Вы справитесь.

— Хорошо.

— Сегодня у вас девятый и одиннадцатый. А между ними — первый. Справитесь?

— Справлюсь.

На ходу придумываю игру для первоклашек. Что-то связанное с буквами. Может, поиграть в азбуку? Надо успеть просмотреть методички. Начальная школа в круг моих обязанностей не входит.

Урок в девятом прошёл, как по маслу. Тихие какие-то, внимательные. Интересные.

После перемены иду в первый.

Захожу. Двадцать человек. Маленькие. Сидят, ждут, смотрят на меня, как на чудо. У них всего-то второй школьный день в жизни.

Я не искала его специально, но глаза сами моментально его находят.

Максим.

Он сидит у окна. Рядом с ним девочка с косичкой.

Не могу оторвать от него глаз. Что это? Что это такое?

Он поворачивается. Смотрит на меня. Как будто тоже чувствует. Но не понимает. Он ребёнок. Он не должен понимать.

— Good morning, — говорю я. Стараюсь звучать звонко.

— Good morning, — отвечают они. Хором. Как в Москве. Как везде. Уже научились.

Я начинаю урок. Буквы. Две буквы. A и B. Я говорю: «A — это apple. B — это ball». Они повторяют. Смеются. Играют.

Максим как будто меня изучает. Как будто пытается понять. Что-то. Что-то важное. Что-то, что он не может вспомнить. Но чувствует.

Я подхожу к нему. Ближе. Ещё ближе. Смотрю на его нос. Такой же, как у меня. С небольшой горбинкой. Глаза. Серые. Или синие. Светлые. Как у меня. Чёлочка. Тёмная. Как у меня в детстве.

— Максим, — говорю я. Тихо. Только для него.

— Да?

— Ты знаешь букву A?

— Знаю.

— Покажи.

Он показывает. На карточке. A. И apple. Он показывает. Правильно. Молодец.

— Хорошо, — говорю я. — Молодец.

Он кивает. Смотрит. Потом спрашивает:

— А вы откуда?

— Из Москвы.

— А почему приехали?

— Работать.

— А зачем?

— Чтобы учить таких, как ты.

Он молчит. Потом говорит:

— У вас нос, как у меня.

Я замираю. Мы — как два зеркала, которые отражают друг друга. И не понимают, что отражают.

— Правда? — спрашиваю я. Голос — шёпот.

— Правда. Я заметил. Вчера. Когда вы нас разнимали.

— И что?

— Ничего.

Я продолжаю урок. Всё хорошо.

Чувствую, как что-то поднимается во мне. Из глубины. Из тех мест, куда я запретила себе заглядывать. Что-то тёплое. И болезненное. Как старая рана, которая вдруг заныла.

- -

*«Я научилась просто, мудро жить…» - Анна Ахматова, стихотворение из сборника «Чётки», 1912