Предпоследнее желание

Щурясь от южного солнца, дулом винтовки приподняв пробковый шлем, молодой лорд Эдвард взирал на наследника, с которым никогда не встречался (и уже не встретится) с родительским благословением. Его светлый хлопковый костюм сливался с сухой охристой землёй и белёсым от жары небом. Яркими пятнами выделялись плоские кроны акаций и громадный оранжевый лев, который растянулся у ног Эдварда Локсли в позе послушной собаки.

— Он мне нравится, — протянул Бастьен.

— Вы бы тоже ему понравились, сэр, — вежливо ответил Бенджамин Блюм и вернулся к Важным Делам. — Вам нужно утвердить расходы на ремонт парохода Кассиопея и продлить страховку для межконтинентальных рейсов. А также приготовиться к торжественному приёму в честь вашего вступления в наследство, который состоится сегодня вечером. Приглашения были разосланы на рассвете, и мы уже получили небывалое количество положительных ответов. Понимаю, сэр, что это слишком скоро…

Вопреки опасениям секретаря Бастьен оживился.

— Приём? — Он с трудом разорвал зрительный контакт с нарисованным львом. — Музыка, веселье, шампанское?

— Полезные знакомства, светские беседы, танцы.

Неизвестно, какая из перечисленных обязанностей смутила Бастьена сильнее, — секретарь решил не выяснять. Он пообещал прислать портного и отправился раздавать распоряжения тем, кто понимал их с первого раза.

Ненадолго стало тихо. Мысли, разные мысли клубились в воздухе вместе с пылью.

Данте считал время до обеда и маленькие круглые пуговицы на манжетах Лоры — их было всего две, как и рукавов, как и рук, но он зачем-то считал. Бастьен выбирал, какое желание загадать следующим: вмиг выучить всю родословную, разобраться в финансовых делах или же освоить приличные танцы. Лора представляла, как выглядит портной и можно ли считать его волшебником. До сегодняшнего дня все платья доставались ей готовыми, поэтому о человеке с измерительной лентой и булавками, который превращал скучный отрез ткани в многослойный наряд, она без трепета думать не могла.

— Танцы, — наконец протянул Бастьен.

Сэр Годфри из-под забрала своего шлема глянул на пра-пра-пра-и-так-далее-внука явно неодобрительно. Лучше бы выбрал меч и копьё!

— Я тебя научу! — выпалила Лора.

— Но…

— С чего начнём? Вальс! Раз-два-три, раз-два-три… Только не загадывай желание!

Заведённой юлой докружившись до Бастьена, Лора повернула его лицом к себе. Любопытные предки застыли в своих рамах ещё неподвижнее, чем раньше.

— Тут даже музыки нет. — Бастьен скривился. — И настроение у меня совсем не танцевальное. Вообще-то, сегодня самый ужасный день в моей жизни, я собирался провести его в беспамятстве.

— Нет-нет, сегодня другой день, — ответила Лора.

— Какой это?

— Пятница. Не веришь, посмотри в календаре или спроси у секретаря.

Кажется, у неё за спиной раздался короткий смешок. Не обернувшись, Лора продолжала:

— И у тебя есть три варианта, как провести эту пятницу. Ты можешь жалеть себя. — Лора загнула мизинец. — Или злиться на других. — Безымянный и средний пальцы. — А можешь положить правую ладонь мне на талию. Выбирай.

Бастьен нехотя сделал шаг навстречу. С одобрительным кивком — так тётя Лу наблюдала за работой посудомойщика в трактире — Лора потянулась к его плечам и развернула их чуть-чуть назад. Легонько сжала кисти рук, одну завела себе за спину (пришлось подойти) и установила на три дюйма выше поясницы.

— Это не талия, — хмыкнул Бастьен.

Он был выше на полторы головы. Стоя так близко, Лора видела только воротник новой белой рубашки. Его вторую руку она за край рукава подняла вверх.

— Сложи ладонь так, будто в ней сидит голубь, — велела она. — Не цыплёнок, а голубь — такой нахохлившийся, с распушённым хвостом. И не сжимай, он ведь хрупкий. Вот… примерно так.

Лора вложила свою руку в его, проверила угол сгиба локтя. Отклонилась назад и подняла голову. При дневном свете на носу Бастьена обнаружились веснушки, а на гладковыбритом подбородке — ямочка. Его глаза оказались зелёными, сейчас это был тёмный оттенок листвы после дождя.

— Раз-два-три, — напомнила Лора. — Когда я начну считать, делай шаг правой ногой, потом левой, правой и… пауза для вздоха. Готов?

Кивнуть Бастьен не мог — его шея и плечи окаменели. А ответить он не успел: помешало (или спасло?) сдержанное покашливание.

В противоположном конце галереи появилась худосочная женщина в тёмном, тесном, колючем платье с удушливым воротником. Если она и сочла танцевальные экзерсисы неподобающим поведением — а судя по количеству шпилек в седых волосах и поджатым губам она сочла, — то виду не подала, только произнесла чопорно:

— Ванна для мисс готова.

И в воздухе закружились воображаемые пузырьки.

Лора не сразу догадалась, что «мисс» — это про неё. Аккуратно освободившись из стальных объятий, она сделала несколько танцевальных шажочков к выходу.

— Для меня? Целая ванна?

— Да, мисс. — Женщина посторонилась.

— Но у меня нет с собой специального шампуня для очень длинных и тонких волос, который тётя Лу специально заказывает… — Лора закусила губу.

— Мы найдём для вас другой шампунь, мисс.

Другой шампунь! Это всё равно, что заставить чайку кукарекать или фокусника — достать из шляпы вместо кролика утюг. Или перекрасить радугу в серый цвет. С другой стороны… наверняка бывают шампуни не тёмно-фиолетовые и вязкие, с запахом можжевельника, дымного древесного угля и ржавых гвоздей, а какие-нибудь… розовые.

Когда шаги Лоры стихли, Бастьен догадался, что танцы отменяются и руки можно опустить. Повисло молчание — неловкое, как крок-месье без начинки. Очевидно, что связующим сыром в их разношёрстной компании была Лора, а без неё два сухих куска хлеба не умели друг с другом взаимодействовать.

— Она такая… — наконец пробормотал Бастьен себе под нос.

— Забавная?

— Странная. Странная… Кстати, о странностях! Почему здесь никто ничему не удивляется? Со мной дело ясное, я, кхм, вроде как наследник. Но для вас двоих мы даже легенду не придумали. А где это видано в высшем обществе, чтобы юная незамужняя леди гостила в доме постороннего мужчины?

Бастьен потряс головой, чтобы вернуть волосам привычный рыжий беспорядок. Потом стянул узкий пиджак, расстегнул манжеты, закатал рукава и сразу задышал свободнее.

— Это побочный эффект волшебства, — ответил Данте. — В него трудно поверить, и когда случается что-нибудь удивительное, люди сами придумывают объяснение. А потом их память вовсе вытесняет, замещает, вписывает в рамки нормальности.

Вероятно, в этот момент каждый подумал о Лоре, которая видела волшебство даже там, где его не было, но вслух никто не признался. Данте оттолкнулся от гобелена, прошёлся вдоль стены — потрогал рамы, глиняные вазы, бронзовые бра — и остановился за левым плечом Бастьена.

— Может, загадаешь желание? — спросил он как бы безучастно. — Могу за секунду научить тебя танцевать и различать столовые приборы. Хочешь приумножить своё богатство? Способность пить сколько влезет и не страдать от похмелья? А может, пожелаешь стереть свою память и чувства?

Бастьен хмыкнул.

— Вчера я был пьяным и дурным, — заявил он самонадеянно. — Бездумно столько желаний потратил. Сегодня ты меня не проведёшь, знаю я эти ваши уловки.

— Уловки? — Данте насупился. — Вот так сидишь столетиями в бутылке, ведёшь себя как добросовестная звезда, а потом…

Его перебил оглушительный, сотрясающий стены визг.

Что может приключиться с человеком, который принимает ванну? Первое и самое логичное предположение: его пытаются утопить. С такой мыслью, не сговариваясь, Бастьен и Данте помчались в спальню Лоры. Они колотили в дверь, пока та не распахнулась, явив испуганную молоденькую горничную. Её руки были измазаны чем-то чёрным и липким, так же плачевно выглядел кружевной белый фартук.

— Сюда нельзя! — Девушка топнула, сдула со лба чёлку с кусками грязно-серой мыльной пены и с грохотом захлопнула дверь.

День строился как замок из песка. Волны размывали его фундамент, приносили ракушки и бурые водоросли; крабы оставляли следы клешней. Прошёл дождь, ветер расшатал опоры, но этажи наслаивались, и замок стоял.

После того, как чёрная мыльная пена захватила ванную комнату, Лоре трудно было различать и чувствовать цвета. Она отказалась от обеда. Не запомнила, как выглядел портной, не уловила ни крупицы волшебства в его движениях — только целый час смиренно стояла на круглом пуфике, крутилась, поднимала руки и позволяла тыкать себя булавками.

Лора не дала сделать себе подобающую для приёма причёску. Она отвергла жемчужные нити, ленты, живые цветы и парикмахера, который причёсывал саму королеву. Когда в окна постучал закат — он тоже показался Лоре тусклым и серым, — её наконец оставили в покое. Одна, в гнетущей тишине, Лора стояла перед огромным зеркалом.

Из отражения на неё смотрел кто-то незнакомый, непривычно печальный. На фоне платья из тончайшего дымчато-голубого сатина глаза казались совсем потухшими. Полупрозрачный бант за спиной задумывался похожим на крылья, а невесомая шифоновая юбка напоминала раздутый парашют, но Лора ещё никогда не чувствовала себя такой тяжёлой. Больше всего её огорчали бежевые туфельки, такие непривычно маленькие, что даже не пришлось подкладывать свёрнутый чулок.

На левом запястье Лоры висела расшитая каплевидная сумочка. В правой руке она сжимала ножницы. Потребовалось много минут и глубоких вдохов, прежде чем Лора осмелилась поднести ножницы к лицу и защемить между лезвиями прядь волос.

Прядь блестящих, белых волос.

Белых как барашки волн, как взбитые сливки, белых как правда.

Лора крепко зажмурилась и сжала пальцы. Послышалось заветное фшшшрр, о котором так долго мечтала тётушка. Отрезанные волоски упали на ковёр, а короткая прядь у лица закрутилась как раковина моллюска.

— Вот так, — сообщила Лора отражению, к которому ей ещё долго придётся привыкать.

Как только волосам вернули их настоящий цвет, они позволили себя стричь. Все эти годы они просто бунтовали против обмана, но почему, почему?..

Запереться бы на ключ и провести вечер наедине со своими вопросами, поискать ответы в памяти, тайных мечтах и забытых снах, но безжалостный управляющий передал Лоре, что мистер Клеру ожидает её в бальном зале для урока танцев. Что ж…

Оказалось, что тишина затаилась только в её спальне — весь остальной дом суетился в ожидании почётных гостей. Слуги — как много их было! — носили подносы, двигали мебель, заполняли большие напольные вазы розами, белыми и красными. В холле появились высокие треножные столики с гостевыми книгами и шкатулками для визитных карточек. Из столовой доносился аромат закусок, в серебряных ведёрках для шампанского хрустели кубики льда… В зимнем саду зажигались фонари и журчали фонтанчики.

А в бальном зале настраивал инструменты струнный квартет.

Лора вошла и остановилась под сверкающей люстрой из тысячи хрустальных подвесок, в надежде, что на фоне светлых стен её не заметят. Тётя Лу всегда говорила, что мужчины крайне невнимательны: они не способны замечать какие-либо перемены во внешности женщины, разве что эта женщина потолстеет на сотню фунтов или наденет на голову мешок.

Вероятно, превращение угля в снег сравнимо с таким вот мешком.

Бастьен отлепил плечо от стены, к которой привалился, и не донёс до рта шампанское. Бездумно сунув бокал скрипачу, он двинулся Лоре навстречу.

— Добрый вечер, Бастьен, — пропела Лора. — Смею заметить, что этот фрак тебе очень идёт, а зелёная бабочка…

— Что они с тобой сделали?

Бастьен остановился в полушаге и уставился на неё пристальнее, чем вчера на появившегося из бутылки Данте, хотя звезда была всяко диковиннее.

— Мне мылили волосы шесть раз. — Лора пожала плечами, мол, что в этом такого.

— Они были настолько грязные?

— Настолько ненастоящие.

— А теперь цвет как у Данте.

Бастьен недоверчиво подцепил тонкую прядь, поднёс её к глазам, потом к носу.

— Такое вот удивительное совпадение. — И Лора пожала плечами ещё раз.

Трепыхнулся за спиной бант. Качнулись, отразив свет, расшитые бисером рукава-фонарики. Бастьен сощурился и отступил на шаг.

— Выглядишь, — он кашлянул. — Нормально.

Лора присела в книксене.

— Продолжим? — спросила она обречённо. — Хотя сегодня самый ужасный день в моей жизни, и мне хотелось бы провести его под тремя одеялами.

— Сегодня пятница, — напомнил Бастьен. — Вальс-шмальс — пфф! Теперь я буду учить тебя танцевать.

Он подскочил к музыкантам и принялся им что-то объяснять, энергично жестикулируя. Когда все четверо понимающе кивнули, Бастьен вернулся к Лоре. Не жалея бабочку, он оттянул воротник и вроде бы даже чуть-чуть улыбнулся.

— Раскрой руки так, будто доверяешь мне, — прозвучал первый урок. — Эта моя правая ладонь ляжет, естественно, тебе на талию. Вот и она. Левая… к чёрту голубей! Тут надо пальцы не сломать, остальное — неважные мелочи.

Скрипка запиликала джигу, за ней вступил альт. Смычки летали с такой скоростью — туда-сюда, туда-сюда, — что у Лоры закружилась голова. Она не успела начать считать, как Бастьен подхватил её и завертел волчком.

Камень превратился в мельницу: позвоночник — в пружину, суставы — в расшатанные шарниры. Словно на ногах Бастьена вместо ботинок были лыжи, он одновременно скользил и прыгал на какие-то невообразимые расстояния.

Они врезались в виолончелиста.

Чуть не перевернули вазу.

Пару раз стукнулись лбами.

Каким-то чудом новые туфельки Лоры остались целы. Пальцы тоже, но если бы Бастьен в самом деле сжимал в руке голубя, тот бы давно перестал дышать.

Что-то помимо неуклюжести партнёра сбивало с ритма, и лишь в наступившей тишине Лора поняла, что смеётся. А слёзы на щеках так и не заметила.

Бастьен отпустил её и нахмурился. Возможно, вспоминал другие танцы, которые… думал, что умеет, но через секунду он воскликнул на весь зал:

— Где этот джинн?

— Звезда, — мягко поправила Лора.

— Я здесь.

Они синхронно — куда синхроннее, чем в шагах и поворотах — обернулись: Данте стоял в дверном проёме и наблюдал, казалось, без всякого интереса.

Лора тоже весьма равнодушно отметила разворот его плеч, заново обрисованный бледно-лавандовым фраком. И отражение во взгляде — хрустальных подвесок, огоньков и чего-то ещё… едва уловимого, сумеречного, безбрежного. Плащ Данте не надел, но тысяча закатов и рассветов, из которых тот был соткан, стали тенью его ресниц.

— Пойдём, — Бастьен выдернул Лору из сна наяву. — Я хочу загадать желание.

— Но…

— Сейчас помолчи, прошу тебя.

Данте безучастно ждал, пока они подойдут. Только на всякий случай спрятал за спину шоколадный эклер, который так и не успел надкусить.

— Хочу загадать желание, — повторил Бастьен и не слишком бережно толкнул Лору вперёд.

— А ведь я уже давно предлагал. — Данте улыбнулся. — Что угодно получить господину? Музыкальный слух, координацию, чувство ритма… правую и левую ноги вместо, кхм, двух левых?

Перечисляя, Данте рассеянно пересчитывал пуговицы на рубашке — так пианист касается клавиш. Невидимые молоточки стучали по воображаемым струнам, и хотя струнный квартет молчал, Лора слышала музыку. Она даже не сразу осознала…

— Исполни то, что хочет она. — Бастьен ещё чуть-чуть её подтолкнул. — Любое желание, прямо сейчас. Вот что я загадываю.

Всё растворилось. Остались только Лора и Данте, а между ними — расстояние в четверть шага и что-то невысказанное. Лора не дышала.

— Загадывай. — Данте не кивнул, только моргнул. Тень его ресниц удлинилась, оторвалась, взлетела и легла на плечи другим плащом, сотканным из тысячи взглядов украдкой и тайных грёз.

— Я… — Лора мотнула головой. — Я не хочу.

Данте дышал болезненно часто, но бесшумно. Он не удивился, но переспросил:

— Не хочешь?

— Нет. Это значило бы влиять на чьи-то чувства и решения, а правила я теперь запомнила. К тому же… — В груди кольнуло. — Я не хочу.

И хотя секунду назад казалось, что для шагов не осталось места, Данте стал ещё ближе.

— Каким было твоё желание? — спросил он. — Просто расскажи, ради чего ты купила бутылку.

Произнести вслух? Прежде никогда.

Лора зажмурилась.

— Я хотела пожелать, — шепнула она, — чтобы мой отец вернулся за мной.

Один удар сердца, другой. Вдруг стало очень тепло. Не открывая глаз, Лора чувствовала, как Данте собирает слёзы — вот теперь она их заметила — на её щеках.

— Это желание я не смог бы исполнить, — раздался сквозь мерцающую солёную темноту его голос. — Потому что кто-то другой, задолго до сегодняшнего дня, пожелал, чтобы этого никогда не случилось.

✶

От племянницы Канталуну Верлен отделяли много миль суши и полоса пролива. Она не могла почувствовать ни желание, которое не загадали, ни причину, по которой оно не может быть исполнено. Но именно в тот момент Канталуна преодолела нерешительность и толкнула дверь.

Снаружи это было старое здание в не самом оживлённом квартале города. Внутри оно как пчелиный улей состояло из отдельных сот, которые владельцы переделали под свои нужды. На первом этаже было всего три двери. Слева бюро находок: часы работы с восьми до четырёх по понедельникам, средам и пятницам. Табличка на двери справа обещала путешествие — быстрое и по доступной цене — в любую точку земного шара.

За стеклянной дверью в центре, прямо напротив входа, горел свет. Канталуна смотрела на выгравированные буквы, которые никак не складывались в слова. Проклятье! Она ведь умела читать, иначе вряд ли её пригласил бы на свидание Анри, библиотекарь… Канталуна выдохнула. Наверное, она просто не могла поверить, что на вывеске и правда было написано: «Карты и атласы — Э. Дюваль».

Эта дверь была страшнее предыдущей, а со своими страхами Канталуна Верлен боролась радикально. Она вошла, не постучав.

Свет внутри только казался ярким на фоне фиолетовых вечерних окон, на самом деле горела одна настольная лампа. Первым делом Канталуна отметила царивший в мастерской беспорядок. Здесь редко проветривали: пахло старой бумагой, пылью и табаком. Угол под потолком захватила паутина. На стенах огромные карты морей, гор и звёздного неба висели криво; длинные столы были завалены свёрнутыми рулонами — теми, что не поместились на полки вдоль стен. В довершение всего, на воротнике самого картографа темнело застиранное чернильное пятно.

Он поднял голову от чертежа. Расправил рукава пиджака — безусловно, с торчащими локтями, разве можно так с шерстью? — и отложил рейсфедер. В тёмных глазах не промелькнуло ни удивления, ни узнавания. Конечно, столько лет прошло, вряд ли он узнает.

— Здравствуй, Лу.

— Здравствуй, Эрик.

Он отпустил бороду, тоже белоснежную, но всё равно выглядел на сорок. И сейчас, и тогда.

— Не думала, что ты всё ещё здесь. — Канталуна отыскала свой голос и прошла вглубь мастерской — не навстречу Эрику, а к стене, где на декоративных деревянных подставках выстроились в ряд глобусы разных размеров. Они стояли вразнобой, не от самого большого к самому маленькому, и Канталуна едва удержалась, чтобы не начать их переставлять.

— Я ведь написал, что буду ждать, — ответил Эрик.

Холодный свет лампы посеребрил его белые волосы, на миг плеснув в них седины, сделав его старше на те семнадцать лет.

— Прошло семнадцать лет.

— Разве это много?

Нет, показалось.

— А ты, — Канталуна осмотрелась, — стало быть, карты рисуешь?

— Карты. Неба, земли — от Северного полюса и до Южного, от дня её создания и до сегодняшнего. Почему ты здесь?

— Конечно, ты застал Землю в разные времена и наблюдал за ней оттуда.

— Почему ты здесь, Лу?

Эрик остановился напротив, с противоположной стороны глобуса. Будто целый земной шар разделял их.

— Что ж, нет времени приукрашать и щадить чувства. — Канталуна Верлен вспомнила, что в её присутствии каждый житель родного городка ходил по струночке. Её волосы серебро ещё не тронуло, зато сталь — в голосе и взгляде — была всегда. — Исольды больше нет, уже очень давно. Твоё письмо опоздало на день.

— Я знаю. — Эрик даже не дрогнул.

— Знаешь?

— Я почувствовал, как мир без неё опустел.

— И всё равно ты здесь?

— Написал ведь, что буду ждать.

Он уже говорил.

Перед тем, как продолжить, Канталуна прикрыла глаза — совсем как Лорелея пять минут назад. Сознательно и нет, обе в этот момент возвращались в одно и то же прошлое.

— Возможно, кое-чего ты всё-таки не знаешь. — Канталуна вновь посмотрела на Эрика и с облегчением нашла под его левым глазом одну новую морщинку. — Моей сестры не стало, когда… в общем, у тебя есть дочь. Лора, Лорелея… — Вот и удивление, но Канталуна не дала ему возможности оправиться. — Все эти годы я пыталась защитить её, оградить от этого вашего сверхъестественного. Думала, что получается, но я не справилась. Лора исчезла, наверняка попала в беду. И ты должен помочь мне её найти.

Глава 4 — в которой появляются и исчезают всякие титулованные особы

До того, как прозвучало имя, вечер проходил по всем принятым канонам.

Лора их, конечно, не знала, но угадывала по улыбке Бенджамина Блюма, что тот всем доволен. Сама она едва успевала подглядывать через окно, как к крыльцу — один длиннее и блестящее другого — подъезжали автомобили. Из них выходили галантные, красивые, ну или просто жутко богатые джентльмены в высоких шляпах-цилиндрах и фраках с длинными, как хвост ласточки, фалдами. В одной руке почти каждый джентльмен держал трость (горничная Мари нашептала Лоре, что по набалдашнику можно судить о статусе и богатстве), под другой он вёл свою даму. Ох, что это были за дамы! Задрапированные в шелка и легчайшую органзу, сверкающие украшениями, они переплывали улицу, скользили точно лебеди по зеркальной глади пруда. Часто за господином и дамой следовала молоденькая девушка в своём лучшем платье. Другая горничная, Люси, нашептала, что все они — потенциальные невесты господина Бастьена, ради смотрин которых весь этот приём и затевался.

Когда швейцар распахивал двери и дворецкий объявлял имя — другое имя, которое Лора не запоминала, — она бежала от окна ко входу в зал, где Бастьен под присмотром Важного Господина Блюма жал или целовал руки. Дальше гости угощались тарталетками и шампанским, а новый хозяин дома терпеливо ждал следующих и лишь изредка бросал тоскливые взгляды на бокалы.