Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

Фараон меняет имя. Аменхотеп – «Амон доволен» – становится Эхнатоном – «угодный Атону». Это не просто смена имени. Это декларация. Это разрыв с тысячелетней традицией – потому что Амон, чьё имя фараон вычеркнул из своего, был в тот момент верховным богом египетского пантеона и его жречество было богатейшим и могущественнейшим институтом в стране.

Что происходит дальше – один из самых драматичных эпизодов в религиозной истории человечества.

Эхнатон ограничивает и подавляет традиционные культы, прежде всего культ Амона, и резко сокращает роль традиционного жречества. Он приказывает сбить имена богов с монументов. Он строит новую столицу – Ахетатон, «горизонт Атона», на пустом месте в среднем Египте, чтобы новый город не был осквернён присутствием старых богов. Сегодня это место называется Амарна – отсюда название периода его правления в научной литературе: Амарнский период.

И он создаёт новую теологию. До нас дошёл удивительный памятник этой теологии – «Гимн Атону», приписываемый самому Эхнатону. Текст поразительный по своей красоте и по своему содержанию. В нём Атон описывается как единый творец всего сущего, дающий жизнь всем существам – не только египтянам, но всем народам земли. Он видит нужды каждого – и человека, и птицы, и рыбы в глубине. Он не мстителен и не капризен. Он просто светит – для всех, без различия.

Исследователи давно заметили поразительное сходство этого гимна со сто третьим псалмом — текстом, по традиции приписываемым Давиду, хотя его действительное авторство неизвестно. Между этими текстами действительно существуют заметные тематические и образные параллели. Однако они сами по себе не позволяют установить прямое заимствование. Это один из тех узловых моментов, где нити разных религиозных традиций явно переплетаются — и где официальная история каждой из них предпочитает не задавать лишних вопросов. Замечу: сходство не доказывает прямого заимствования. Оно указывает на общий культурный контекст или на общие модели, циркулировавшие на древнем Ближнем Востоке.

Но вернёмся к Эхнатону.

Его реформа провалилась. Провалилась сокрушительно — по крайней мере, в Египте. После смерти фараона – а умер он примерно на семнадцатом году своего правления, обстоятельства смерти до сих пор не вполне ясны – жрецы старых богов немедленно взяли реванш. Новая столица была заброшена. Храмы старых богов открылись снова. Имя Эхнатона было вычеркнуто из официальных списков царей – он стал «тем преступником из Ахетатона», которого нельзя было называть по имени. Его изображения уничтожались. Его город разбирался на строительный материал.

Египет сделал вид, что этого не было. Что семнадцать лет религиозной революции – просто пустое место в истории.

Почему провал? Это важный вопрос – потому что его ответ многое объясняет в истории монотеизма вообще.

Первая и главная причина – жречество. Эхнатон одним ударом уничтожил интересы самого мощного институционального игрока в стране. Жрецы Амона к тому моменту контролировали колоссальные земельные владения – по некоторым оценкам, до трети всей пахотной земли Египта, хотя точные цифры дискуссионны. Они управляли крупнейшими мастерскими, торговыми предприятиями, школами. Они имели прямой доступ к царскому двору и к государственным решениям. Это была настоящая корпорация – богатая, разветвлённая, имеющая своих людей везде.

Эхнатон не просто оскорбил их религиозные чувства. Он уничтожил их экономическую базу. Закрытие храмов означало конфискацию имущества. Упразднение жречества означало ликвидацию профессии – и источника дохода – для тысяч людей. Это был не теологический спор – это была экономическая война. И жречество её выиграло – потому что пережило фараона.

Второй причиной была народная непопулярность реформы. Египтяне любили своих богов. Это было не абстрактное доктринальное утверждение — это была живая, личная, наполненная ритуалами и праздниками связь, встроенная в повседневный быт. Разумеется, мы знаем об этой любви по текстам, которые дошли до нас, — то есть по голосам тех, кто оставил записи. Молчаливое большинство своего мнения не записывало. Но то, что мы видим, говорит именно об этом. Богиня Хатор помогала при родах. Тот помогал писцам. Бес защищал детей. Анубис провожал мёртвых. Эти боги были частью жизни – её ритма, её смыслов, её утешений. Эхнатон предлагал вместо всего этого богатства и тепла абстрактный солнечный диск, лишённый лица и истории. Это было слишком холодно, слишком пусто, слишком далеко от человеческой потребности в личном, тёплом, понятном боге.

Монотеизм в своём чистом виде – бог без лица, без истории, без человеческих черт – слишком абстрактен для массового религиозного чувства. Это философская концепция, а не живая вера. Именно поэтому все успешные монотеистические религии в той или иной форме возвращали богу человеческое лицо – через пророков, через мессий, через святых, через богородицу, через ангелов. Чистый монотеизм выдерживают единицы. Массовая религия требует чего-то более тёплого.

Третья причина провала – политическая. Пока Эхнатон был занят своей религиозной революцией, внешняя политика Египта пришла в запустение. До нас дошли так называемые Амарнские письма – дипломатическая переписка египетского двора с союзниками и вассалами. Эти письма рисуют картину катастрофы: союзники взывают о помощи, вассалы теряют территории, враги наступают – а фараон занят строительством нового города и написанием гимнов Атону. Египетская империя начала сыпаться при жизни реформатора. Это не прибавляло ему популярности.

Четвёртая причина – отсутствие продуманной системы передачи власти и доктрины. Эхнатон не создал устойчивой теологической школы. Он не написал священного текста, который пережил бы его. Он не подготовил преемников, способных продолжить реформу. Вся система держалась на личности фараона – и рухнула вместе с ним. Это принципиальное отличие от того, что произойдёт позже с другими монотеистическими традициями: у них будут тексты, будут институты, будут общины, способные пережить гибель основателя.

Итак – провал. Полный и окончательный, по крайней мере для Египта.

Но история не заканчивается здесь. Потому что идеи не умирают вместе с теми, кто их породил. Идея единого бога – творца всего сущего, дающего жизнь всем народам без различия – была высказана. Она была записана. Она существовала. И примерно в том же историческом регионе и в последующие столетия развивались иные формы религиозной исключительности; прямая связь с реформой Эхнатона остаётся недоказанной.

Вопрос о связи между египетским монотеизмом Эхнатона и монотеизмом израильским. Между культом Атона и культом Яхве. Прямой, документально подтверждённой связи нет. Это нужно честно признать. Нет папируса, который говорил бы: жрец Атона пришёл к семитским кочевникам и рассказал им об едином боге. Нет надписи, нет артефакта, нет неопровержимого свидетельства прямой передачи. Но есть параллели. Их слишком много для случайности — и слишком мало для уверенного утверждения. Это — территория гипотез. И я предлагаю рассматривать их именно как гипотезы, а не как установленные факты.

Зигмунд Фрейд в своей последней книге «Моисей и монотеизм» – написанной стариком в эмиграции, под угрозой нацистской оккупации, с полным осознанием того, что он делает, – выдвинул радикальную гипотезу. Моисей был египтянином. Возможно – жрецом или чиновником, связанным с культом Атона. После краха амарнской реформы и реставрации старых богов он примкнул к группе семитских рабочих или рабов в Египте и вывел их – принеся с собой идею единого бога.

Фрейда за эту книгу критиковали жестоко – и с научных, и с религиозных позиций. Его гипотеза действительно не доказана. Но она и не опровергнута. И она объясняет кое-что важное: почему имя Моисей – египетское. «Мосе» по-египетски означает «рождённый» или «сын» – это часть имён многих египетских фараонов: ТутМОСЕС, РаМЕСЕС. Это не еврейское имя. Человек с египетским именем возглавляет исход евреев из Египта и приносит им монотеистическую религию – и никто не находит это странным?

Я нахожу. И думаю, что это заслуживает не уклончивых комментариев, а прямого рассмотрения. Которое мы и продолжим в следующем блоке – когда займёмся Авраамом, Моисеем и тем существом, которое представилось им как единый истинный бог. Существом, которое при ближайшем рассмотрении оказывается одним из самых противоречивых, жестоких и политически удобных богов в истории человечества.

Но перед этим – один важный вывод из истории Эхнатона.

Радикальный религиозный эксперимент Эхнатона закончился после его смерти возвращением традиционного египетского религиозного порядка. Его неудачу можно связывать с несколькими обстоятельствами: отсутствием широкой социальной поддержки, сопротивлением влиятельных религиозных институтов и высокой степенью абстрактности новой религиозной системы. Однако эти факторы следует рассматривать как историческую интерпретацию, а не как доказанную единственную причину.

Следующий монотеизм учтёт эти уроки. Он даст богу имя и характер. Он создаст народ – избранный, особый, связанный с богом заветом. Он запишет всё в текст, который можно будет нести с собой через пустыни и через века. И он найдёт жречество, которое будет заинтересовано в его сохранении – потому что жречество будет создано одновременно с религией и для религии.

Это окажется несравнимо более устойчивой конструкцией. Настолько устойчивой, что она существует по сей день.

Авраам, Моисей и бог, который выбрал один народ

Начнём с неудобного вопроса. Вопроса, который верующий человек предпочитает не задавать – не потому что он глуп, а потому что он чувствует: ответ может оказаться разрушительным для всего, во что он верит.

Вопрос звучит так: если Создатель действительно выступает Создателем всего сущего – всей вселенной, всех галактик, всех звёзд, всех планет, всей жизни во всём её бесконечном разнообразии – почему он выбрал один народ? Маленький, кочевой, не самый многочисленный, не самый могущественный народ на крошечном клочке земли между Средиземным морем и Аравийской пустыней? Почему именно с ним – завет? Почему именно его – избрал? Почему именно его врагов – уничтожал? Почему именно его интересы – обслуживал?

Создатель вселенной – и племенной бог кочевников. Эти два образа не совмещаются. Никак. При всём желании – не совмещаются. И это несовмещение – один из главных ключей к пониманию того, что на самом деле произошло в религиозной истории семитских народов.

Но давайте по порядку.

Авраам – фигура, с которой официально начинается история трёх великих монотеистических религий. Иудаизм, христианство, ислам – все три называют его отцом-основателем, все три возводят к нему свою духовную родословную. Авраам – точка, в которой бог впервые вступает в личный договор с человеком. Завет – «брит» на иврите, по-гречески «диатека» – фундаментальная концепция авраамических религий. Бог говорит Аврааму: иди из земли своей, от родства своего и из дома отца своего в землю, которую я укажу тебе. И я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твоё. Авраам идёт. Без возражений, без сомнений, без уточняющих вопросов. Идёт.

Весьма впечатляющая, красивая история. История о вере, о послушании, о доверии. Но как только мы начинаем смотреть на неё не глазами верующего, а глазами историка и антрополога – она немедленно обрастает вопросами.

Первый вопрос: кем был Авраам исторически? Существовал ли он вообще как реальная историческая личность? Честный ответ: мы не знаем. Никаких внебиблейских свидетельств о существовании Авраама нет. Это не означает, что его не было — отсутствие свидетельства не является свидетельством отсутствия. Но это означает, что Авраам как историческая личность существует только внутри библейского текста.

Библейский текст датируется значительно позже описываемых в нём событий.

Большинство современных библеистов — в том числе израильских, в том числе религиозных — полагают, что тексты Пятикнижия в их нынешнем виде были составлены и окончательно отредактированы не ранее восьмого-шестого веков до нашей эры. Это консенсус академической библеистики, хотя конкретные датировки продолжают уточняться. То есть через много сотен лет после тех событий, которые они описывают. Это принципиально важно – потому что означает, что перед нами не современная запись событий, а конструкция, созданная задним числом, с определёнными целями, в определённом историческом контексте.

Каком контексте? Восьмой-шестой века до нашей эры – эпоха, когда Израильское и Иудейское царства находились под угрозой уничтожения со стороны ассирийской и затем вавилонской империй. Это эпоха национального кризиса, когда маленький народ на маленькой территории оказывался раздавлен между великими державами. Именно в этот момент особенно острой становится потребность в нарративе – в истории, которая объясняла бы особенность этого народа, его избранность, его право на землю, его особые отношения с богом. Потребность в тексте, который сплачивал бы народ перед лицом угрозы.

И такой текст появился. Или был собран из более ранних устных и письменных источников – и приведён в единую систему. Это не значит, что он был сфабрикован от начала до конца. Устные предания, исторические воспоминания, древние мифы – всё это было реальным. Но всё это было отобрано, организовано и интерпретировано в соответствии с определённой теологической и политической программой.

Второй вопрос – более острый. Кем или чем являлся тот, кто говорил с Авраамом? Что это была за сущность, которая называла себя богом и заключала завет с кочевым пастухом?

Библейский текст рисует картину, при внимательном рассмотрении, весьма странную. Бог, говорящий с Авраамом, – не абстрактный, бесконечный, всепроникающий Создатель вселенной. Это существо с очень конкретными, очень человекоподобными характеристиками. Оно появляется и исчезает. Оно ходит – буквально ходит ногами – по саду в прохладе дня. Оно вступает в переговоры с Авраамом о судьбе Содома – и Авраам торгуется с ним как на базаре, постепенно снижая число праведников, ради которых бог согласен пощадить город, с пятидесяти до десяти. Представьте себе это: человек торгуется с Создателем вселенной. И Создатель уступает. Шаг за шагом. Торгуется в ответ.

Это не портрет бесконечного, всеведущего, абсолютного Создателя. Это портрет очень могущественного, но вполне человекоподобного существа – с характером, с предпочтениями, с возможностью менять решения под давлением аргументов.

Кем это существо могло быть в реальности? Здесь мы вступаем на территорию гипотез — потому что достоверных свидетельств нет. Но гипотезы существуют, и некоторые из них заслуживают внимания. Одна из наиболее разработанных в альтернативной историографии концепций — что существа, которых первобытные и древние люди принимали за богов, представляли собой представителей иной, более развитой цивилизации. Я не утверждаю, что гипотеза древних астронавтов доказана. Я использую её здесь лишь как пример альтернативной интерпретации, показывающий, что отсутствие проверяемых свидетельств буквального разговора Авраама с Создателем не позволяет автоматически объявить конкретное сверхъестественное объяснение установленным фактом.

Теперь — Моисей. Фигура ещё более сложная, ещё более противоречивая и ещё более ключевая для понимания того, чем на самом деле является иудаизм и всё, что из него выросло.

Моисей – центральная фигура Пятикнижия. Пророк, законодатель, вождь. Человек, который вывел еврейский народ из египетского рабства, получил от бога закон на горе Синай и сорок лет вёл свой народ через пустыню к земле обетованной. История грандиозная. История, которая легла в основание не только иудаизма, но через него – христианства и ислама. История Исхода – одна из самых мощных нарративных конструкций в истории человечества.

И история, у которой есть проблема. Серьёзная проблема. Она называется — отсутствие исторических свидетельств.

Египет времён предполагаемого Исхода вёл подробнейшие записи. Египтяне были одержимы документацией – они записывали всё: количество кирпичей, изготовленных за день, имена рабочих, получивших паёк, военные победы, дипломатические переговоры. Эта бюрократическая машина работала веками и оставила колоссальный документальный след. И в этом следе — ни слова об Исходе. Это не доказывает, что Исхода не было. Но это означает, что если он был — он не оставил в египетских архивах того следа, который должен был бы оставить, если бы описываемые события происходили в описанных масштабах. Ни одного упоминания об уходе из Египта огромной группы рабов – а Библия говорит о шестистах тысячах мужчин, не считая женщин и детей, что означает около двух миллионов человек. Ни одного упоминания о десяти казнях египетских – катастрофах, которые должны были уничтожить египетскую экономику. Ни одного упоминания о гибели войска фараона в Красном море.

Два миллиона человек – не маленькая группа. Это население, сопоставимое с населением самого Египта того времени. Уход такой группы должен был стать катастрофой для египетской экономики – и должен был быть зафиксирован. Но он не зафиксирован нигде, кроме библейского текста.

Израильские археологи – не враги еврейской традиции, а люди, искренне занимавшиеся поиском свидетельств – провели в Синайской пустыне масштабные раскопки. Израиль Финкельштейн, профессор Тель-Авивского университета, один из крупнейших библейских археологов мира, признаёт прямо: археологических свидетельств сорокалетнего пребывания двух миллионов людей в Синайской пустыне нет. Пустыня сохраняет следы хорошо – там сухо, там мало что разрушает артефакты. Но следов этого колоссального перехода – нет.

Что это означает? Несколько возможных выводов. Первый: Исход не происходил в тех масштабах, которые описывает Библия. Возможно, речь шла о значительно меньшей группе – и история была масштабирована в процессе создания национального нарратива.

Второй: Исход вообще является мифологической конструкцией, не имеющей реального исторического прообраза. Третий – и здесь я готов поспорить с академическим консенсусом – что наши знания о хронологии этих событий неточны, и поиски велись не в том месте и не в то время.

Какой из этих выводов верен – я не знаю. Никто не знает с достаточной степенью уверенности. Но честность требует признать: история Исхода в том виде, в каком она изложена в Библии, не подтверждается независимыми источниками.

Это не означает, что за ней нет никакого исторического зерна. Но это означает, что принимать её буквально — значит совершать акт веры, а не исторического знания.

Теперь о горе Синай и десяти заповедях. Моисей восходит на гору и получает от бога закон – высеченный на каменных скрижалях перстом самого бога. Это одна из самых знаменитых сцен в истории религии. И здесь снова возникает вопрос, который редко задают вслух.

За несколько веков до предполагаемого Исхода в Месопотамии жил царь по имени Хаммурапи. Он правил Вавилоном примерно в восемнадцатом веке до нашей эры. И он создал кодекс законов – один из первых полных правовых кодексов в истории человечества. Кодекс Хаммурапи высечен на диоритовой стеле, хранящейся сегодня в Лувре. Наверху стелы – изображение: Хаммурапи получает законы от бога Шамаша, бога солнца и справедливости.

Звучит знакомо? Вождь, получающий законы от бога на горе – или с небес? Это не уникальная иудейская концепция. Это стандартный способ легитимации законодательства в древнем мире. Законы исходят не от человека, но от бога. Следовательно, они не подлежат пересмотру и оспариванию. Следовательно, нарушение закона – не просто юридическое преступление, но и религиозный грех.

Более того — содержание некоторых законов Пятикнижия поразительно близко к содержанию Кодекса Хаммурапи. Принцип «око за око, зуб за зуб» – знаменитый принцип талиона – присутствует в кодексе Хаммурапи за много веков до Моисея. Законы о рабстве, о собственности, о семейных отношениях – многие из них имеют близкие параллели в месопотамском праве.

Это не обвинение в плагиате. Это наблюдение о том, что правовые и религиозные идеи распространялись в древнем мире так же, как распространяются сегодня технологии. Идеи путешествовали. И народы, жившие на перекрёстке великих цивилизаций, – как жили семитские народы Леванта, зажатые между Египтом и Месопотамией – неизбежно впитывали идеи обеих.

Синайский завет, десять заповедей, законы Пятикнижия – всё это не возникло в вакууме. Это синтез. Синтез местных традиций, египетских влияний, месопотамских правовых концепций – и чего-то ещё. Чего-то, что было специфически новым и что действительно отличало складывающийся иудаизм от всего, что было до него.

Что именно? Идея завета как двустороннего договора между богом и народом. Не просто бог покровительствует народу в обмен на жертвоприношения – это было везде. А именно договор с взаимными обязательствами: бог обязуется покровительствовать и защищать, народ обязуется соблюдать закон и хранить верность. Нарушение договора с любой стороны имеет последствия. Если народ отступает от закона – бог снимает защиту. Если – и это радикальная идея – бог не выполняет свою часть, народ имеет право вопрошать его. Требовать объяснений. Это есть уже в Библии – Иов требует объяснений. Авраам торгуется о судьбе Содома. Моисей заступается за народ, когда бог в гневе хочет его уничтожить.

По своей сути — действительно новая идея. Идея о том, что человек не просто слуга бога – он партнёр в договоре. Что у него есть права, пусть и значительно меньшие, чем у бога. Что с богом можно говорить – не только молить и умолять, но именно говорить, аргументировать, возражать.

Это глубокая и по-настоящему революционная концепция. Она заложила фундамент для многого, что впоследствии стало основой западной цивилизации, – для идеи о том, что власть имеет обязательства перед теми, кем управляет. Что договор – не одностороннее подчинение, а взаимное обязательство. Что у человека есть достоинство, которое не может быть произвольно попрано даже богом.

Но рядом с этой глубокой идеей — в том же самом тексте, иногда на той же самой странице — стоит нечто совершенно другое. Нечто, о чём принято говорить шёпотом или не говорить вовсе. То, что в современном языке можно назвать геноцидальной практикой. Я употребляю это выражение сознательно, намеренно и без извинений. Потому что именно так — на языке современного морального анализа — можно описать то, что описывает Библия и что она описывает как исполнение воли бога.

Книга Чисел, книга Иисуса Навина, книга Судей – это хроники завоевания Ханаана. Земли, в которой уже жили люди. Народы – хананеи, амореи, хеттеи, ферезеи, евеи, иевусеи. У них были города, поля, семьи, боги, культура. И вот что говорит Яхве еврейским пастухам, бежавшим из Египта, через своих избранных: не оставляй в живых ни одной души. Истреби их – хеттеев и амореев, хананеев и ферезеев, евеев и иевусеев – как повелел тебе Яхве, бог твой.

Не оставляй в живых ни одной души.

Иерихон — первый захваченный город. Стены пали, войско вошло. И преданы заклятию все, кто в городе: мужи и жёны, молодые и старые, и волы, и овцы, и ослы — всё истребили мечом. Всё. И всех. До последнего осла.

Это в священном тексте трёх мировых религий. Это – воля бога. Того самого бога, от имени которого сегодня проповедуют в церквях, мечетях и синагогах по всему миру. Того самого бога, которому молятся миллиарды людей. Того самого бога, которого называют всеблагим, всемилостивым, отцом любящим!

Отец любящий приказывает не оставлять в живых ни одной души! Включая женщин и детей!

Я хочу, чтобы читатель остановился на этом. Не пробежал глазами и пошёл дальше — а остановился и почувствовал всю тяжесть этого противоречия. Потому что именно здесь, в этой точке, официальная религиозная традиция совершает нечто, что иначе как интеллектуальной нечестностью назвать нельзя. Она берёт эти тексты – и либо объясняет их аллегорически, либо помещает в исторический контекст, делающий их приемлемыми, либо просто замалчивает.

Верующие евреи помнят холокост – и они правы, помня его. Это чудовищное преступление, и оно не должно быть забыто. Но те же самые верующие евреи предпочитают не вспоминать о геноциде хананеев – народа, уничтоженного с благословения их бога. Почему одно злодеяние достойно вечной памяти, а другое – молчания?

Потому что в одном случае жертвы – они. В другом – жертвы другие. А палачи – их предки. И бог, отдавший приказ убивать – их бог!

Это не обвинение в адрес современных евреев. Это наблюдение о человеческой природе – о нашей универсальной склонности применять разные стандарты к своим и чужим. Эта склонность не специфически еврейская – она человеческая, она есть у всех. Но именно в этом тексте, именно в этой истории она явлена с особой наглядностью.