Рябинка

В углу овина лежала солома вперемешку с сеном. Кузьмич выбрал немного сена, не свежего, с запахом прели, но что-то. Лучше, чем ничего. Он вынес сено Рябинки.

— Пожуй, бедолага. Хоть немного.

Кузьмич достал сухарь — твёрдый, как камень, — положил на камень у огня, чтобы размягчился. Потом вынул платок с землёй. Развязал, посмотрел на чёрную, сухую землю, пахнущую пеплом. Завязал обратно, приложил к груди.

— Верочка, — сказал он в темноту. — Жива ли ты?

Никто не ответил. Только ветер завыл в щелях, да Рябинка вздохнула за стеной — тяжело, с хрипом.

Кузьмич сидел до самого утра. Не спал.

---

Глава 7. Туман

На вторые сутки дорога исчезла.

Кузьмич не заметил, когда это случилось. Сначала просто стало трудно видеть — молочный воздух, свинцовое небо, пепельная земля, всё смешалось в одно белое ничто. Потом он понял, что не видит дальше двадцати шагов. Дорога растворилась в молоке, и даже следов колёс не было видно — грязь съедала их, как вода съедает след на песке.

Он остановил Рябинку. Слез. Оглянулся. Сзади — туман. Спереди — туман. Слева — белая стена. Справа — белая стена. Он стоял, глядя в белую пустоту, и не знал, куда идти. Ветер стих, птицы замолчали — казалось, мир умер, и остались только они двое: старик и лошадь в белом ничто.

Рябинка стояла рядом. Смотрела на него. Потом повернула голову, посмотрела в сторону и сделала шаг.

Кузьмич взял её за повод. Пошёл рядом.

Она вела его почти час. Шаг за шагом, через белое ничто. Он не видел, куда идёт, но чувствовал — она знает. Она всегда знала. Чувствовала землю копытами, ветер ноздрями, путь — сердцем.

Туман стал реже. Показались деревья — сначала тени, потом стволы, чёрные и мокрые. Потом дорога — серая полоса, уходящая вперёд.

Кузьмич остановился. Посмотрел на Рябинку. Она стояла, опустив голову, пар из ноздрей оседал на шерсти белой коркой.

У старой берёзы Кузьмич слез с телеги, подошёл к Рябинке. Он положил ладонь на её морду, прикрыл глаза и просто слушал, как она дышит. Дыхание было ровным, глубоким, с лёгким хрипом, и этот звук он знал лучше всего на свете — громче криков французов, громче ветра в трубе, громче собственного голоса.

Он вдруг вспомнил, как первый раз запряг её — тогда она стояла, уши прижала к голове, дрожала, как осиновый лист, думала, что её убьют. Он взял повод, она вздохнула — и пошла. С тех пор никогда не брыкалась, никогда не роптала. Ни разу за десятки лет. Кузьмич прижался щекой к её шее, чувствуя, как под кожей бьётся жилка, тёплая и живая, как огонь в печи. «Ты у меня одна осталась, батина радость, — сказал он шёпотом. — Ты и Верочка. И больше никого». Рябинка ткнулась носом в его плечо, как будто говорила: «Я знаю. Я здесь». Постоял так, надышался её теплом. Потом вернулся на телегу, взял вожжи. «Ну, идём».

— Без тебя я не дойду, — сказал он.

Она моргнула.

— Трогай.

---

Глава 8. Следы

Через час он увидел следы. Колёса. Свежие — ещё не размытые дождём, глубокие, въевшиеся в грязь. Они шли с востока на запад, туда, откуда он ехал, и он понял — кто-то прошёл здесь недавно. Может, сегодня. Может, вчера.

Кузьмич натянул вожжи. Рябинка остановилась.

Слез, подошёл к следам. Они уходили вглубь, в сторону леса, потом обрывались — как будто телега остановилась и больше не двигалась. Он пошёл по следам, пригибаясь, держа руку на штыке, который лежал за поясом. Рябинка пошла за ним, шаг в шаг, как собака.

Следы привели к пустому овину. Телега стояла у входа — разбитая, с обломанным колесом, с перекошенной осью, которая сломалась пополам. Колесо лежало рядом, как оторванная рука. Рядом лежало тело. Мужчина, замёрзший, скрюченный, лицо вниз, руки поджаты к животу — так спят дети, когда им холодно.