Мой опер. Чужая кровь

Вместо того чтобы тормозить или пятиться, Алексей резко крутанул руль вправо, дернул рычаг ручного тормоза и бросил машину в управляемый занос по раскисшей больничной клумбе. «Нива» скользнула боком, вздымая фонтаны черной грязи, обогнула пикап по дуге и понеслась в глубину заброшенного больничного парка — прямо к старым пожарным воротам, выходившим на обрыв реки Быстрянки.

Ворота были заперты на амбарный замок и обмотаны толстой ржавой цепью. За ними начинался дикий, непролазный береговой откос.

Сзади с ревом разворачивался пикап бандитов. Из люка высунулся стрелок, длинная очередь вспорола мокрую траву позади наших колес.

— Алексей, ворота! — крикнула я, видя приближающиеся массивные лиственничные столбы.

— Бампер держит, — сквозь зубы бросил он.

Его рука мгновенно включила пониженный ряд раздаточной коробки и заблокировала межосевой дифференциал. Газ в пол. «Нива» взревела всеми четырьмя колесами и на скорости шестьдесят километров в час впечаталась правым углом переднего бампера прямо в опорный столб ворот.

Страшный удар бросил меня вперед, ремень безопасности врезался в ключицу. Но бампер служебной машины Громова оказался не заводской жестянкой — он был сварен из толстостенного стального швеллера. Столб с сухим пушечным треском переломился у основания, ржавая цепь лопнула, разлетевшись звеньями, и ворота рухнули в грязь.

«Нива» вылетела на обледенелую, раскисшую глинистую тропу, петлявшую над самым обрывом. Внизу, в двадцати метрах под нами, в темноте бешено ревела вспухшая от ливня Быстрянка, ворочая гранитные валуны.

Пикап Зубова выскочил следом. Тяжелая трехтонная машина за счет мощного двигателя начала настигать нас на прямой, прижимая правый борт «Нивы» к осыпающемуся краю обрыва. Я видела в боковое зеркало, как заднее колесо нашей машины срывает пласты дерна, улетающие в кипящую бездну.

— Они нас сбросят! — выдохнула я, глядя, как бампер пикапа равняется с нашим крылом.

— Не сбросят, — спокойно ответил Громов. Его лицо в свете приборов было абсолютно неподвижным, челюсти сжаты, в глазах горел холодный огонь матерого таёжного волка.

Впереди был крутой девяностоградусный поворот тропы в кедрач.

В тот самый миг, когда пикап пошел на боковой таран, чтобы вытолкнуть нас с обрыва, Алексей с силой нажал на тормоз и сбросил газ.

«Нива» юзом встала как вкопанная.

Тяжелый пикап Зубова, обладая огромной инерцией, пролетел вперед на мыльной глине. Зубов судорожно крутанул руль, но физика была неумолима: тяжелый передок внедорожника потерял сцепление и с грохотом соскользнул в глубокий дорожный кювет, наглухо сев на мосты в вязкую болотную жижу. Раздался вой буксующих колес и отборный мат Дениса, застрявшего намертво.

Алексей снова включил передачу, и «Нива» мягко, уверенно обошла беспомощно ревущего монстра, ныряя под густые, смыкающиеся ветви векового кедрача.

Погоня осталась позади. Вокруг сомкнулась глухая, непроглядная таёжная тьма, заглушаемая лишь ровным рокотом мотора и шумом дождя по крыше.

И тут меня накрыло.

Адреналиновый взрыв, державший меня на ногах последние два часа, внезапно иссяк. Мое тело пронзила такая дикая, неудержимая мышечная дрожь, что зубы начали выбивать дробь. Мокрый насквозь хирургический костюм леденил кожу, пальцы онемели и посинели, воздух со свистом вырывался из сведенных судорогой легких. Я пыталась удержать флакон, но руки не слушались, крупная дрожь сотрясала плечи.

Алексей покосился на меня. На широком участке колеи он остановил машину и быстро расстегнул пуговицы своего тяжелого форменного бушлата.

Одним плавным, удивительно бережным для такого огромного мужчины движением он снял бушлат и набросил его мне на плечи, запахнув полы на груди и укутав меня до самых колен.

Снаружи бушлат промок, но плотная подкладка хранила жар его тела. Он пах овчиной, кедровой смолой, свежим морозным ветром и терпким мужским духом — тем первозданным запахом силы и надежности, которого я никогда в жизни не знала.

Живое тепло мгновенно проникло под мокрую ткань, останавливая ледяную дрожь. Спазм в горле отпустил.

Машина снова покатилась по колее.

— Тихо, доктор... Всё позади, — глухо сказал Алексей, не отрывая взгляда от узкого луча фар в лесной колее. — Подыши. Ты молодцом держалась. Настоящий кремень.

Укутавшись в его бушлат, я продолжала держать флакон с раствором, а свободной рукой проверила под тёплой подкладкой молнию нагрудного кармана своего костюма. Клеёнчатая книжка и флакон с пулей были на месте. Мы выжили. Мы спасли человека.

Впереди сквозь сосновые лапы показался просвет старой технологической дороги, ведущей к региональному шоссе. Но на выезде к асфальту, в двух километрах от нас, в ночи тревожно мерцали синие проблесковые маячки патрульных машин ОВД. Савельев перекрыл трассу, объявив нас вне закона.

Громов погасил ближний свет фар, оставив лишь тусклые габариты, и резко вывернул руль влево — на заросший мхом, заброшенный лесовозный волок, уходивший в самую глубь диких сопок.

— Дорога в город закрыта, — произнес он. — Едем на мою заимку. Там нас черт не найдет.

Спустя сорок минут глухого петляния по тайге «Нива» плавно затормозила на лесной поляне у кромки черной стены кедров. В свете подфарников возникли массивные бревенчатые ворота рубленого пятистенка.

Мотор смолк. Наступила первозданная, звонкая таёжная тишина.

И в этой тишине из-за забора заимки донеслось тяжелое, утробное, предупреждающее рычание огромного сторожевого зверя...

Глава 4. Таёжное гнездо

Глухой стук захлопнувшейся двери «Нивы» прозвучал в ночной тишине как выстрел.

Тайга вокруг заимки не просто молчала — она дышала тем особенным, морозным и настороженным покоем, который бывает в глухомани глубокой осенней ночью. Запах мокрой хвои, прелого листа и остывающего чугунного мотора смешивался с горьким ароматом багульника, поднимавшимся от болотистой низины у реки Быстрянки.

Я стояла у борта машины, все еще кутаясь в огромный, пахнущий овчиной и порохом бушлат Громова. Ноги в тонких кожаных туфлях мгновенно промокли в ледяной росе.

Из непроглядной тьмы под навесом дровяника бесшумно, точно серый лесной призрак, выступила массивная тень.

У меня перехватило дыхание. Это была не просто деревенская собака — огромная, широкогрудая западносибирская лайка чистого волчьего окраса, с мощным загривком и янтарными, светящимися в темноте глазами. Зверь встал между нами и крыльцом пятистенка, опустил тяжелую лобастую голову к земле, и из его груди вырвался низкий, вибрирующий рокот, от которого у меня внутри все похолодело. Это было не лаянье — так предупреждают матерые хищники перед смертельным броском.

— Варнак, на место! — голос Алексея прозвучал негромко, но с такой тяжелой, хозяйской властью, что пес замер, чуть прижав уши. — Свои, парень. Свои.

Капитан шагнул вперед, положил ладонь на жесткий загривок собаки, и Варнак шумно втянул ноздрями ночной воздух. Но его настороженный взгляд оставался прикован ко мне. Пес чуял на мне чужой дух — запах больницы, крови, лекарств и страха. Он снова глухо, утробно заворчал, переступая тяжелыми когтистыми лапами по обледенелым доскам мостков.

— Он чужих к дому не подпускает, — Алексей открыл заднюю дверь «Нивы». — Постой у борта, Полина, я носилки сниму. Сначала больного в тепло, потом знакомиться будете.

Я не стала прятаться за машину. Годы в ургентной хирургии приучили меня к тому, что зверь — будь то обезумевший от боли человек или таёжный сторож — безошибочно чует неуверенность. А страха во мне уже не осталось: он весь выгорел там, на простреливаемом пандусе под ледяными струями дождя.

Я сунула руку в глубокий внутренний карман своего медицинского костюма, нащупав завернутый в чистую салфетку ломоть черствого ржаного хлеба, который остался от вчерашнего несостоявшегося ужина в ординаторской.

Сделав медленный, спокойный шаг вперед, я опустилась на корточки прямо перед собакой, оказавшись глаза в глаза со зверем.

— Тихо, Варнакушка... Тихо, хороший, — прошептала я тем мягким, бархатным голосом, каким всегда успокаивала испуганных детей перед масочным наркозом. — Мы свои. Мы с миром пришли.

Я протянула вперед раскрытую ладонь с черным сухарем. Пальцы мои были перепачканы засохшей кровью Кравцова, но рука не дрожала.

Лайка замерла. В ее янтарных глазах мелькнуло разумное, почти человеческое удивление. Варнак медленно потянул носом воздух у самых моих пальцев, коснулся горячим влажным носом кожи, а затем удивительно аккуратно, одними мягкими губами, чтобы не оцарапать клыками, взял сухарь с ладони. Сухой хлеб с хрустом переломился на его зубах. Тяжелый пушистый хвост пса качнулся раз, другой, и зверь с глухим вздохом прижался широким теплым лбом к моему колену, признавая во мне хозяйку.

— Надо же... — донесся из темноты негромкий голос Громова. В его интонации звучало не просто изумление, а глубокое мужское уважение. — К нему мужики с кордона за версту подойти боятся. А тебя признал с ходу.

— Животные чувствуют, когда руки спасают, а не бьют, — ответила я, поднимаясь и потрепав жесткое собачье ухо.

Мы взялись за поручни носилок. Раненый Кравцов был тяжелым, как мокрое бревно, голова его бессильно запрокинулась, дыхание оставалось частым и поверхностным. По дощатому настилу мы внесли носилки по крутым ступеням высокого крыльца в сени.

Пахло смолистым кедром, сушеным зверобоем, березовыми вениками и студеной колодезной водой из деревянной кадки. Алексей ногой толкнул массивную дверь, обшитую войлоком, и мы оказались в просторной горнице рубленого пятистенка.

Громов сразу задвинул кованый засов на двери, опустил тяжелую стальную щеколду и запер ставни на узких окнах.

— Всё, доктор, — выдохнул он, проверяя дверной засов. — Здесь мы дома. Сюда зубовские шакалы без пушки не сунутся.

Горница встретила нас стылым, сырым полумраком. Воздух в избе выстыл за сутки дежурства хозяина, но огромная беленая русская печь, занимавшая чуть ли не треть комнаты, все еще хранила в своей глубине слабое остаточное тепло вчерашних углей.

— Носилки на лавку у печи, ближе к свету, — скомандовала я, сбрасывая бушлат Громова.

Мой медицинский костюм мгновенно напомнил о себе: мокрая ткань липла к лопаткам ледяным пластырем, руки коченели. Но смотреть на себя было некогда. Носилки мы перенесли на широкий топчан, поставив дренажную банку рядом так, чтобы я видела её в свете лампы.

Кравцов захрипел. Из дренажной трубки, опущенной в стеклянную банку с фурацилином, вместо редких пузырей воздуха толчками пошла темная, почти черная венозная кровь. Уровень жидкости в банке поднимался на глазах: пятьдесят миллилитров, сто, сто пятьдесят... Рецидив внутреннего кровотечения. Видимо, при дикой тряске на ухабах во время тарана ворот сорвался пристеночный тромб или лопнула мелкая межреберная вена.

Лицо свидетеля стало землисто-серым, лоб покрылся липкой холодной испариной.

— Пульс сто тридцать пять, нитевидный, на сонной едва определяется! — крикнула я, прижимая пальцы к шее раненого. — Алексей, печь растапливай! Нужен кипяток и тепло, у него геморрагический коллапс начинается!

Громов действовал без лишних слов. За считанные секунды он забросил в топку охапку бересты, сухие березовые плахи, чиркнул охотничьей спичкой — и печь загудела ровным, басовитым пламенем, наполняя горницу запахом березового дыма и первого живого тепла. На таганок он водрузил закопченный чугунный бак с водой.

Я рванула к оранжевому чемодану Тамары Васильевны. Щелкнули замки.

Обычные коагулянты — викасол или дицинон — при таком профузном сбросе крови из плевральной полости были бесполезны: они действуют часами, а у Кравцова оставалось не больше десяти минут до необратимой остановки сердца.

Мои пальцы выхватили заветную картонную коробку с синей надписью: «НовоСэвен. 5 мг».

— Стерильный шприц на двадцать кубов, ампулу растворителя... — шептала я пересохшими губами, согревая ампулу дыханием, чтобы ледяной раствор не вызвал шока.

Я ввела иглу во флакон с лиофилизатом. Порошок рекомбинантного активированного фактора свертывания VIIa растворился мгновенно, превратившись в прозрачную жидкость. Сменив иглу, я подключила шприц прямо к катетеру в подключичной вене Кравцова и начала медленное, строго дозированное струйное введение.

С каждой минутой я видела, как работает медицинское чудо: темная лавина крови в дренажной трубке сначала замедлила свой бег, сменилась редкими сгустками, а затем сброс по дренажу прекратился вовсе. По краям раневого канала моментально образовался плотный фибриновый сгусток. Пульс на сонной артерии стал наполняться, поднявшись до уверенных восьмидесяти ударов в минуту. Кожа мужчины начала теплеть.

— Удержали... — выдохнула я, опуская пустой шприц в лоток. Колени подогнулись, и я едва не осела на пол.

— Теперь инфузию цефтриаксона на физрастворе, — сказала я, поднимая стеклянный флакон с антибиотиком. — Но здесь нет штатива. Если держать флакон в руках, я не смогу поменять повязку.

Алексей подошел к столу. В руках у него блеснул раскрытый складной нож с тяжелым клинком. Он подобрал с пола сухое липовое полено, несколькими точными, скупыми движениями стесал кору, вырезал на конце глубокий косой паз под горлышко флакона, а затем обухом тяжелого таёжного топора с одного глухого удара вбил этот деревянный кронштейн прямо в паз между массивными венцами бревенчатой стены над топчаном.

— Примеряй, доктор.

Флакон сел в деревянный паз идеально, на высоте полутора метров от тела раненого. Капельная система мягко заполнилась раствором, и прозрачные капли побежали по трубке со стабильной скоростью шестьдесят капель в минуту.

— У тебя руки хирурга, Громов, — искренне сказала я, глядя на его самодельный кронштейн.

— У меня руки таёжника, — негромко отозвался он. Его широкая, горячая ладонь неожиданно мягко коснулась моего онемевшего плеча: — Всё, Полина Андреевна. Он стабилен, дышит сам. Теперь твоя очередь жить. Садись к печи.

Только сейчас, когда смертельная опасность отступила от топчана раненого, я почувствовала, в каком чудовищном физическом состоянии нахожусь сама.

Мокрый хлопковый костюм висел на мне ледяным саваном. Меня колотило так, что чашка с водой в моих руках звенела о зубы. Пальцы распухли, посинели и отказывались слушаться: пуговицы на куртке застряли в мокрых, стянувшихся петлях. Я безуспешно дергала мокрую ткань, чувствуя, как от бессилия и переохлаждения к горлу подкатывает комок злых, беспомощных слез.

Алексей молча подошел, мягко отвел мои окоченевшие руки в сторону.

— Не рви. Замёрзнешь насквозь.

Он достал из кармана нож, аккуратно поддел кончиком лезвия каждую нитяную петлю и в три секунды срезал нитки под пуговицами, ни разу даже кончиком стали не коснувшись моей кожи.

— За занавеской сундук, — он кивнул на ситцевую шторку, отгораживавшую спальный угол горницы. — Снимай с себя все мокрое до нитки. Чистую одежду я уже положил на крышку. И выйду во двор за дровами, не бойся.

Он вышел в сени, прикрыв за собой тяжелую дверь.

За занавеской стоял тяжелый кедровый сундук, кованный черным железом. На его крышке уже лежала стопка сухих вещей: просторная фланелевая мужская рубаха в крупную сине-зеленую клетку и толстые, пушистые носки, связанные вручную из грубой собачьей шерсти.

Сначала я вынула из нагрудного кармана книжку и закрытый флакон с пулей и положила их на стол. Потом за занавеской скинула с себя мокрую, пахнущую кровью и дождем одежду, бросив ее в угол на брезент, и натянула рубаху Громова.

Ткань была невероятно мягкой, сухой и пахла выглаженным на солнце льном, березовым дымом и смолистым кедром. Рубаха была мне безнадежно велика: ее полы доходили мне почти до колен, а плечи свисали, превращая меня в хрупкого подростка. Я закатала рукава в три оборота, чтобы освободить кисти, и натянула шерстяные носки. Колючее, живое тепло шерсти мгновенно охватило озябшие ступни, разгоняя застоявшуюся кровь.

Глава 5. Пока я жив

Я робко отодвинула ситцевую шторку и вышла к печи, смущаясь своего нелепого, домашнего вида.

Дверь из сеней скрипнула. В горницу вошел Алексей с огромной охапкой сухих березовых поленьев. Увидев меня у огня, он замер на пороге.

Его темный, усталый взгляд скользнул по моим укутанным шерстью щиколоткам, по тонкой шее, утопавшей в широком вороте его рубахи, по моим распущенным влажным волосам, падавшим на плечи. В этом взгляде светилось глубокое, благоговейное мужское уважение, неподдельное восхищение и та первобытная, нежная строгость, с какой хозяин тайги смотрит на спасенную им женщину.

— Тебе идет, Полина, — тихо, с легкой хрипотцой в голосе сказал он, сваливая дрова у печного устья. — Садись к столу. Силы тебе сейчас понадобятся.

Он достал из печи тяжелым железным ухватом закопченный чугунок. В воздухе поплыл такой густой, сводящий с ума аромат, что у меня перехватило дыхание: томленая в русской печи рассыпчатая картошка с сочной, тающей на языке лосятиной, диким луком и белыми таёжными грибами.

Алексей поставил передо мной глубокую глиняную миску, наполнив ее с горкой, и положил рядом толстый ломоть свежего ржаного хлеба с хрустящей корочкой и деревянную резную ложку:

— Ешь, доктор. Лось чистый, прошлой зимой на дальних сопках сам добыл. Чугунок со вчерашнего дня в печи стоял, сейчас разогрел. Мясо мягкое, как пух.

Я сделала первую пробу — и горячее, сытное блаженство разлилось по телу. Адреналиновый спазм в желудке отпустил. Я ела с жадностью человека, вернувшегося с того света, чувствуя, как каждая клетка наполняется тяжелой, животворящей силой. Алексей сидел напротив, подперев щеку тяжелым кулаком, и смотрел на меня с едва заметной, мягкой улыбкой в уголках губ.

Затем он снял с таганка закопченный чайник и налил в две кружки темный, янтарный взвар. Пахло сушеным брусничным листом, чабрецом, лесным шиповником и багульником. На край стола он пододвинул берестяной туесок с густым, пахнущим разнотравьем темным таёжным медом:

— Сахар в городе остался. Мед бери. Дед колоды держал на солнечной поляне, пчела лесная, злая, зато мед чистый, как слеза.

Горячий терпкий чай окончательно снял внутреннюю дрожь. В теле появилась восхитительная, сладкая истома.

Я поднялась со скамьи, намереваясь собрать посуду и отнести миску к рукомойнику, но ноги предательски качнулись от свинцовой усталости.

Алексей мгновенно поднялся, перехватил мои ладони, мягко, но непререкаемо усадил меня обратно на лавку:

— Сиди. В моем доме женщины после боя посуду не моют. Отдыхай, Полина.

Он подошел к кровати в прирубе, застеленной чистым лоскутным одеялом, взбил пуховую подушку, пахнущую луговым сеном, и откинул край простыни:

— Ложись. Кравцов под капельницей, дыхание ровное, я за ним присмотрю.

— А ты где ляжешь? — невольно спросила я, глядя на единственную широкую кровать в избе.

— Я на пороге лягу, — спокойно ответил он, доставая из угла тяжелый овчинный тулуп и бросая его на половицы у входной двери. Рядом он положил свой заряженный карабин и проверил затвор. — Мое место здесь. Спи спокойно, доктор. Пока я дышу, никто в эту дверь не войдет.

Я легла под теплое одеяло, свернувшись калачиком. За стенами пятистенка шумел вековой кедрач, где-то вдалеке вскрикивала ночная птица, а на пороге лежала широкая, несокрушимая тень мужчины, подарившего мне жизнь и кров. И с этой мыслью я провалилась в глубокий, целительный сон.

Я проснулась среди ночи не от шума — от непривычной, звенящей тишины.

В избе царил густой янтарный полумрак. Русская печь ровно дышала накопленным жаром, потрескивали остывающие кирпичи. Над кедровым обеденным столом тихо теплился крошечный огонек масляной лампадки, подвешенной к потолочной балке.

Кравцов спал ровно, его дыхание было глубоким, новой крови в дренажной банке я не увидела. Я ещё раз проверила его и только тогда отошла от топчана: до больницы он оставался моим больным, а не чудесно выздоровевшим человеком.

За столом в расстегнутом шерстяном жилете поверх рубахи сидел Алексей. В слабом свете лампадки его лицо с резкими тенями скул казалось высеченным из гранита. Он осторожно, с ювелирной бесшумностью протирал промасленной ветошью вороненые детали своего разобранного пистолета Макарова.

Рядом с разложенным оружием на столе лежали два предмета: закрытый стеклянный флакон с той самой пулей, которую я вытащила из плевры Кравцова, и темно-синяя клеёнчатая записная книжка.

Я бесшумно спустила ноги с кровати, накинула на плечи шерстяной плед и подошла к столу.

Громов поднял глаза. Во взгляде не было удивления — он услышал мое пробуждение за секунду до того, как скрипнула половица.

— Не спится, доктор? — тихо спросил он низким, убаюкивающим шепотом.

— Свидетеля проверяла, — я присела на краешек скамьи напротив него, глядя на страницы раскрытой книжки. — Что там, Алексей?

Громов подвинул книжку ближе ко мне, указав пальцем на аккуратные столбцы цифр:

— Кравцов был старшим механиком на зубовских делянках. Человек дотошный, старой советской закалки. Здесь всё расписано по дням за последние два года: номера перебитых агрегатов трелёвочников, кубатура ворованного кругляка, каналы переправки леса в Китай через подставные фирмы в крае. И самое главное — три законспирированные стоянки техники в урочище Чёрный Ключ. Пять краденых лесовозов «Вольво» и два грейдера. Это десятки миллионов рублей, Полина. За такие деньги Зубовы вырежут весь район и глазом не моргнут.

Он перевернул страницу, где значились фамилии:

— А это — список тех, кто их прикрывал. Майор Савельев, замначальника нашего РОВД. Ежемесячно — по четыреста тысяч. Начальник районной лесоохраны. И ваш начмед тоже здесь... за регулярные поставки промедола и перевязочных для их боевиков.

— Господи... — выдохнула я, глядя на знакомые фамилии коллег. — Круговая порука.

— Они думали, что купили тайгу навсегда, — жестко произнес Алексей, положив ладонь рядом с закрытым флаконом. — Но эта пуля и книжка — их смертный приговор. Савельев это понял, поэтому и отдал приказ валить нас обоих на поражение.

Я посмотрела на его руки — широкие, с загрубевшими мозолями от оружия и топора, со следами старых пороховых ожогов. Мой взгляд скользнул выше, к расстегнутому вороту рубахи, где на правом плече и ключице белел глубокий, рваный, безобразно стянутый шрам от крупного осколка.

— Откуда это? — тихо спросила я, коснувшись взглядом шрама. — Под Шатоем?

Алексей на секунду замер. Его челюсти сжались, в глазах мелькнула глухая, застарелая боль человека, видевшего то, о чем не рассказывают на гражданке.

— Восемь лет назад, — глухо отозвался он, откладывая затвор пистолета. — Горная застава. Нас накрыло минометным веером на выходе из ущелья. Командира срезало сразу. Я двоих пацанов-срочников на себе вытаскивал через перевал, три километра под огнем полз. Осколок от мины в плече застрял, кость раздробило. Зашили в полевом госпитале кое-как, без наркоза, шелком наживую... Потом штабные генералы приехали, медали себе повесили, а роту под списание пустили. Я рапорт на стол бросил и сюда уехал, в Береговое. Думал, от фальши спрячусь. Здесь тайга, здесь либо ты человек, либо падаль. Фальшивить тайга не дает.

Он замолчал, глядя на пламя лампадки. А потом поднял на меня свои пронзительные, темные глаза:

— А ты, Полина? Блестящий столичный хирург, золотая медаль, статьи в научных журналах... Что тебя в эту дыру загнало? Зачем ты от своей сытой жизни сбежала?

Мое сердце обожгло стыдом и горечью. Я опустила голову, глядя на свои переплетенные пальцы. Но лгать этому человеку, глядевшему мне прямо в душу, было невозможно.

— Жених был... — глухо начала я, и слова давались с трудом, словно я заново вскрывала старый, незаживший нарыв. — Доцент Колосов. Вадим. Мы пять лет вместе работали в областной клинической травматологии. Я два года вела клиническое исследование по восстановительной торакальной хирургии при сочетанных травмах. Ночами не спала, опыты ставила, диссертацию писала... А за месяц до защиты он просто переписал титульный лист на свое имя. Сказал: «Полечка, для моей докторской это нужнее, а ты женщина, тебе семья нужна, потом защитишься».