Мой опер. Чужая кровь

Анна Сорока

Мой опер. Чужая кровь

Мой опер. Чужая кровь

Анна Сорока и Соня Миронова

Глава 1. Огнестрел в полночь

К полуночи дождь над Береговым перешел в тот сплошной, гулкий таёжный ливень, от которого стынет железо на крышах и кажется, что весь остальной мир за пределами приречной полосы просто смыло в черную ледяную воду.

Я сидела в ординаторской приёмного покоя, обхватив обеими ладонями толстостенную фаянсовую кружку с остывшим зверобойным чаем. Сквозь мутное, иссеченное струями стекло оконной рамы двор районной больницы казался заброшенным островом: кривой деревянный забор, темные силуэты вековых сосен и размокшая колея, блестящая лужами цвета сырой нефти. В старом бревенчатом корпусе пахло сушеной полынью, карболкой и сырыми дровами, которые дежурная санитарка с вечера сложила у печной заслонки. Мои пальцы все еще хранили холод металлического скальпеля после вечерней резекции флегмоны у местного сплавщика, но внутри было тихо. Той странной, вымороженной тишиной, ради которой я три месяца назад сожгла за собой все мосты в областном центре, собрала один кожаный чемодан и уехала земским хирургом в эту непролазную сибирскую глушь.

Глухой, сотрясший всю входную коробку удар в наружную дубовую дверь приёмного покоя заставил чай в кружке пойти мелкой рябью.

Следом загрохотал железный засов, словно в него били плечом или прикладом.

— Полина Андреевна! — в ординаторскую метнулась Тамара Васильевна, наша старшая операционная сестра. Ее полное, привыкшее к любым деревенским бедам лицо было серым от внезапного страха. — Там лесник... Еремеич с кордона. Волоком кого-то прет, вся терраса в кровище!

Я поставила кружку на стол и уже на ходу затягивала завязки свежего хлопкового фартука поверх зеленого хирургического костюма. Страх — непозволительная роскошь для хирурга. Когда открывается дверь со двора, внутри меня словно опускается тяжелая заслонка: остается только глаз, рука и ледяная мышечная память.

В тамбуре пахло мокрой собачьей шерстью, болотной жижей и тяжелым, сладковато-металлическим духом свежей человеческой крови. Старый лесник Еремеич, в распахнутом брезентовом плаще, с которого ручьями стекала вода, стоял на коленях у брезентовых носилок. Его руки в заскорузлых брезентовых рукавицах ходили ходуном. На носилках лежал грузный мужчина в разорванном, пропитанном черной гарью и соляркой стеганом ватнике. Лицо раненого имело страшный, пепельно-восковой оттенок, губы пузырились розовой пеной, а из-под разорванной на левом плече ткани толчками сочилась темная венозная кровь.

— Докторша, милая... принимай, — задыхаясь, сипел Еремеич, дико озираясь на темный дверной проем. — На сорок седьмом километре его подобрал... в кювете у лесовозного уса. Палили в него... Зубовские волки на двух уазиках по пятам шли! Сюда они прут, докторша, слышишь?! Бросать его надо, они ж больничку по бревну раскатают!

Лесник дернулся к выходу, готовый бросить носилки прямо на пороге.

— Стоять! — мой голос хлестнул по тамбуру так резко, что старик замер, втянув голову в плечи. — Взялся за поручни. В операционную. Живо!

Я шагнула к тяжелой наружной двери, захлопнула ее, отсекая ночной ветер, и с лязгом опустила кованый брус в железные проушины. На секунду мой взгляд скользнул в узкую щель остекления: сквозь косые полосы ливня во двор районной больницы медленно, почти бесшумно вползала служебная темно-зеленая полицейская «Нива». Ее левая фара была разбита, а правая резала тьму тусклым желтым лучом, выхватывая лужи и осклизлые ступени. Машина остановилась в тени старой лиственницы у забора, но мотор не заглох.

— Значит, охота, — тихо сказала я сама себе. В груди натянулась жесткая струна. — Тамара, каталка! Подачу кислорода и систему на ноль-девять хлорида. Быстро!

В операционной пахло озоном от бактерицидных ламп и стерильным паром автоклава. Мы перебросили обмякшее, тяжелое тело на узкий операционный стол. Раненый хрипел, его грудная клетка на вдохе втягивалась с левой стороны — классический клапанный гемопневмоторакс.

— Давление пятьдесят на тридцать, пульс сто сорок, нитевидный! — крикнула Тамара, накладывая манжету тонометра. — Полина Андреевна, он уходит!

— Корнцанг, спирт, скальпель, — приказала я, сдирая зубами бумажную обертку со стерильных перчаток.

Я разрезала ватник вдоль шва и отбросила его на табурет. В четвертом межреберье слева зияло круглое входное пулевое отверстие с опаленными краями. Грудная клетка была напряжена, средостение смещено вправо.

— Скальпель.

Лезвие вошло в кожу привычно и мягко. Широкий разрез по межреберью. Едва я рассекла плевру, как наружу с глухим свистом вырвался воздух, и следом хлынула темная кровь, заливая мои перчатки и край простыни. Хирургический электроотсос взвыл, захлебываясь сгустками. Стеклянная банка аспиратора на глазах наполнялась багровой жижей — двести миллилитров, пол-литра, литр...

— Давление сорок! — голос Тамары сорвался. — Аспиратор забился!

Кровь била пульсирующей мощной струей из глубины раневого канала — разорвана ветвь подключичной артерии. Если я упущу этот сосуд, через полторы минуты наступит клиническая смерть.

Отбросив забившийся наконечник отсоса, я без колебаний погрузила правую руку прямо в раневую полость, между разведенными ребрами, и подушечкой указательного пальца вслепую, ориентируясь только по бешеному пульсирующему биению, прижала поврежденный сосуд к внутренней поверхности первого ребра.

Струя оборвалась. На операционном поле наступила мгновенная тишина, нарушаемая только сиплым свистом в трахее пациента. Моя кисть оказалась намертво заблокирована внутри чужой разорванной плоти.

— Тамара, зажим Бильрота. Слева от моего пальца. Будем шить вслепую.

Сестра протянула блестящие бранши инструмента. И в эту самую секунду потолочный бестеневой светильник мигнул, затрещал, и больница погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму.

Вместе со светом заглох гул электросети. Снаружи, со стороны трансформаторной будки у забора, донесся сухой треск разорванного кабеля и короткий хлопок. Диверсия. Нас отрезали от энергии намеренно.

— Господи Исусе... — выдохнула во тьме Тамара Васильевна.

— Фонарь! — отчеканила я, не сдвинув прижатый к ребру палец ни на миллиметр. — На лоб, Тамара. Свет в рану!

Щелкнул выключатель налобного светодиодного фонаря сестры. Узкий, мертвенно-белый луч ударил точно в багровый провал раны. В этом мерцающем луче я работала одной левой рукой: кончиками пальцев нащупала край разорванной стенки сосуда, подвела зажим, сомкнула зубцы и перехватила артерию.

— Отпустила палец... Сухо. Шелк номер четыре на атравматической игле.

Мышечная память хирурга — великая вещь. Глаза могут обмануть во тьме, пальцы — никогда. Три быстрых узла. Кровотечение из магистрали было остановлено.

— Теперь инородное тело, — выдохнула я, чувствуя, как по виску под хирургической шапочкой стекает капля холодного пота. — Зонд.

Металлический пуговчатый зонд пошел вглубь заднего средостения. На глубине восьми сантиметров инструмент глухо звякнул обо что-то невероятно твердое. Пуля сидела в миллиметрах от дуги полой вены. Малейшее неловкое движение, соскальзывание пинцета — и вена лопнет, как перезрелая слива.

Я отложила металлический зонд.

— Окончатый зажим. Осторожно.

Тамара подала инструмент. Я завела изогнутые бранши под край металла, ощущая пальцами каждую микронеровность свинца, и мягким винтообразным движением потянула на себя.

Тяжелый кусок деформированного металла со щелчком выпал в эмалированный лоток.

В свете налобного фонаря пуля блеснула тусклой медью оболочки. Это была не обычная картечь деревенских браконьеров — тяжелая, искореженная пуля со следами нарезов. Назвать по ней оружие я бы не смогла: это работа эксперта. Но после слов Еремеича перед глазами стоял Виктор Зубов по кличке Клык, держатель нелегальных лесопилок и негласный хозяин района. В поселке его не раз видели с карабином «Вепрь» и оптикой.

Раненый на столе судорожно дернулся, веки его затрепетали, и сквозь кровавую слюну он хрипло, едва слышно простонал:

— Тетрадь... в ватнике... за подкладкой... стоянки Клыка... техника... не отдавайте...

Его голова запрокинулась, и он снова провалился в глубокое беспамятство.

— Бронхоспазм! — крикнула я, видя, как синеет носогубный треугольник мужчины. — Ларингоскоп, трубку номер восемь, мешок Амбу!

Пока Тамара держала свет, я ввела клинок ларингоскопа за корень языка, отсосала скопившуюся слизь резиновой грушей и провела интубационную трубку в трахею. Ритмичные сжатия мешка вернули легким воздух — грудная клетка поднялась, цианоз начал медленно отступать. Я быстро установила дренажную трубку по Бюлау в шестое межреберье, опустив ее свободный конец в банку с фурацилином: в мутной жидкости сразу же забурлили пузыри стравливаемого воздуха.

— Держи вентиляцию, Тамара. Я сейчас.

Оставив сестру качать воздух, я подошла к брошенному на табурет окровавленному ватнику. Ткань на левой поле была утолщена, молния заклинила намертво от набившейся лесной грязи. Я взяла брюшистый скальпель, одним длинным точным движением вспорола простеганную вату подкладки и нащупала плотный, обмотанный армированным скотчем сверток.

Сняв клейкую ленту, я увидела общую клеёнчатую записную книжку в темно-синей обложке. На ее страницах химическим карандашом и шариковой ручкой аккуратным почерком механика были выведены списки: номера заводских дизелей трелёвочников, даты ночных отгрузок деловой древесины, координаты стоянок в урочище Чёрный Ключ и фамилии тех, кому передавались наличные пачки в конвертах. На внутренней стороне обложки стояло: «Кравцов М. С.». А первая же фамилия в списке выплат заставила мое сердце пропустить удар: «Зам. нач. РОВД майор Савельев В.И. — 400 000 руб.».

Я быстро сунула книжку во внутренний нагрудный карман своего хирургического костюма, застегнув молнию до упора. С этой секунды я перестала быть просто дежурным врачом. Я держала в руках приговор всей верхушке районной мафии.

И в этот миг тишину коридора разорвал чудовищной силы грохот. Входную дверь приёмного покоя выбили тараном — железный брус со скрежетом вырвало из деревянных гнезд, и по линолеуму вестибюля загремели тяжелые кованые берцы.

Глава 2. «Я заступил на смену»

— Сидеть тихо, вентиляцию не бросать, — одними губами приказала я побелевшей Тамаре Васильевне.

Я метнулась к внутренней двери операционной, захлопнула массивное полотно и накинула кованый крюк. В коридоре раздавались тяжелые шаги, ругань и звон разбитого стекла — незваные гости проверяли процедурный кабинет и регистратуру.

— Рябой, сюда давай! — донесся хриплый, прокуренный бас. — В операционной заперлись, суки! Высаживай филенку!

В полотно двери с глухим металлическим звоном врубился лом. Дерево треснуло, в воздух брызнула щепа. Еще удар — и доски подались внутрь, обнажая щель, в которую просунулась монтировка.

Вместо паники во мне поднялась глухая, обжигающая ярость. На моем операционном столе лежал беззащитный человек, чье сердце я только что удержала от остановки собственными пальцами. Отдать его этим зверям значило перечеркнуть все, ради чего я жила и дышала.

Я огляделась. На инструментальном столике стоял глубокий металлический лоток, до краев наполненный девяностошестиградусным этиловым спиртом, в котором замачивались скальпели. Я схватила лоток обеими руками и встала в полуметре от двери.

Дверь с треском распахнулась от удара тяжелого сапога. На пороге возник кряжистый мужик в камуфляжной куртке с надвинутой вязаной шапкой — Рябой. В руках у него был вороненый обрез двустволки шестнадцатого калибра, направленный прямо на операционный стол.

— Всем на пол, суки, зава...

Договорить он не успел. Шагнув вперед всем весом тела, я с размаха выплеснула лоток чистого спирта ему прямо в глаза и распахнутый рот.

Бандит взвыл, зашатался, зажимая лицо рукавом. Но палец его уже судорожно давил на спусковой крючок, и через долю секунды заряд картечи разнес бы операционную в клочья.

Из темноты коридора бесшумно, как бросившаяся рысь, выросла огромная фигура в расстегнутом форменном полицейском бушлате. Тяжелая мужская ладонь с железной силой перехватила спаренные стволы обреза, выворачивая оружие вверх, а жесткий удар кованого ботинка с хрустом впечатал колено Рябого в косяк.

Грянул оглушительный выстрел — сноп свинца и огня вырвал кусок потолочной штукатурки, осыпав нас белой пылью. Обрез со звоном выпал из сломанных пальцев бандита на мокрый кафель.

— Ложись! — второй боевик, низкорослый, верткий Чуня, выскочил из темноты коридора с длинным таёжным ножом в руке, целясь острием прямо в шею оперативника со спины.

— Сзади, нож! — крикнула я, сжимая в кулаке запасной брюшистый скальпель.

Мужчина в бушлате даже не обернулся. Он сделал короткое, невероятно экономное движение корпусом: поднырнул под занесенную руку с клинком, перехватил запястье нападающего в железный замок и одним слитным броском через бедро впечатал Чуню затылком в массивную чугунную батарею под окном. Раздался глухой стук, и бандит мешком осел на пол, выронив нож.

Все закончилось за четыре секунды. В операционной снова стояла тишина, нарушаемая только шипением дождя за выбитым стеклом и свистящим дыханием раненого.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Врачебный инстинкт сработал быстрее рассудка: увидев кровь на виске сбитого с ног Рябого, я шагнула вперед, чтобы проверить реакцию зрачков.

Твердая, широкая ладонь легла мне на плечо, останавливая на месте. Рука была горячей даже сквозь сырую ткань моего костюма, а хватка — спокойной и непоколебимой, словно гранитная плита.

Щелкнули наручники. Оперативник защелкнул стальные браслеты на запястьях Рябого, приковав его к стояку отопления. Затем он медленно выпрямился во весь свой огромный рост — широкие плечи, расстегнутый ворот форменного кителя, темные внимательные глаза под густыми бровями и глубокий рваный шрам, идущий от скулы к подбородку, ничуть не портящий его сурового, породистого лица.

Он посмотрел на мои окровавленные по локоть руки, на перевернутый лоток, на ровное дыхание пациента на столе, и в глубине его темных глаз на мгновение мелькнуло нечто теплое и безмерно уважительное.

— Назад отойди, доктор, — произнес он негромким, глухим басом, в котором звенела спокойная сталь. — Я заступил на смену. Капитан Алексей Громов, уголовный розыск.

Я перевела дыхание, чувствуя, как немеют колени. Впервые за все те месяцы унижений и предательства в областной больнице, когда столичный жених трусливо прятался за спинами начальства, передо мной стоял мужчина, за чью спину можно было встать без малейшего страха.

Громов наклонился к стонущему Рябому, схватил его за воротник и приподнял над полом, как нашкодившего щенка:

— Кто во дворе? Сколько стволов? Говори, пока я тебе второе колено не вправил.

— Пошел ты, Громов... — сплюнул кровью бандит. — Клык мост перекрыл... Савельев вас в дежурке похоронит... Отсюда вам живыми не выйти!

Капитан коротко усмехнулся, ловко обшарил карманы бандита и вытащил портативную рацию с длинной гибкой антенной. Динамик зашипел, и сквозь треск помех раздался нервный голос дежурного по Береговскому РОВД: «Сорок пятый, ответь десятому! Савельев на проводе. Громова валить на месте, свидетель не должен доехать до области!».

Громов молча выключил громкость и сунул рацию в свой карман. Его скулы закаменели.

Пока он отворачивался к двери, я переложила пулю из лотка в пустой стеклянный флакон, закрыла пробкой и убрала в нагрудный карман рядом с книжкой.

— Значит, дежурка продана целиком, — констатировал он без удивления, словно давно ждал этого удара. Он повернулся ко мне: — Доктор, больного на носилки. Уходим через пожарный пандус к реке. Времени три минуты, потом двор оцепят.

— Он не выдержит эвакуации без капельницы! — твердо возразила я, глядя ему прямо в глаза. — Плевра дренирована, подключичный катетер требует постоянной инфузии. Если оторвется лигатура при тряске — он захлебнется кровью за сорок секунд.

Алексей посмотрел на меня в упор, оценивая каждое слово. Он мгновенно взвесил риск, действуя на опережение:

— Значит, едешь с нами, — отрезал капитан. — Держишь капельницу в салоне. За твою жизнь отвечаю головой. Тамара Васильевна, готовь боковой шлюз!

Пока Громов приковывал Чуню вторыми наручниками к чугунной станине автоклава, из бокового шлюза вошла дежурная сестра, до этого прятавшаяся с санитаркой в перевязочной. Тамара передала ей больного и коротко велела оставаться у стола; Громов прикрыл дверь, проверив коридор. Только убедившись, что Кравцов не остался один, я шагнула за Тамарой к выходу из операционной:

— Полина Андреевна, постой! В тайге твой больной до утра не дотянет. У капитана в аптечке — один индивидуальный перевязочный пакет да жгут. А у Кравцова солярка в плевре была, начнется септический плеврит — сгорит за сутки! Нужны антибиотики резерва и фактор свертывания!

— Где они? — быстро спросила я.

— В материальной комнате цоколя. Но там железная дверь на замке, а начмед перед отъездом личной сургучной печатью шкаф опечатал. Сказал — строгий учет для окружного склада!

— Плевать на начмеда и его печати, — ответила я, вытирая руки стерильной салфеткой. — Ключи есть?

— Дубликат у меня в кармане фартука спрятан...

Мы выскользнули в темный коридор цокольного этажа. Здесь пахло сыростью подвала, заготовленной на зиму квашеной капустой из больничного пищеблока и холодной землей. Сверху, со стороны вестибюля, доносился треск ломаемых дверей — к больнице стягивались остальные боевики банды.

Внезапно впереди по коридору полоснул луч карманного фонаря. Послышались тяжелые шаги — третий подручный Зубова осматривал хозяйственные отсеки.

Тамара среагировала мгновенно: вцепилась в мой рукав и втянула меня в узкую бельевую нишу, закрытую плотной брезентовой шторой. Мы замерли, прижавшись друг к другу спинами. Сквозь ткань шторы было видно, как луч фонаря скользит по кафельным стенам, выхватывая паутину и ряды пустых носилок. Бандит прошел в трех шагах от нас, грязно выругался сквозь зубы и толкнул дверь в котельную.

— Чисто... бежим, — прошептала Тамара.

Мы метнулись к глухой металлической двери материального склада. Тамара сунула старый латунный ключ в замочную скважину, повернула — и замок с сухим визгом заклинило. Ригель застрял на половине оборота, проржавевший от подвальной сырости механизм не поддавался.

— Заклинило... Всё, пропали! — в панике зашептала сестра, ломая ногти о ключ.

— Тихо, — я достала из кармана костюма плоский флакончик с вазелиновым маслом, который всегда носила для зондов. — Отойди.

Я щедро залила масло в щель личинки замка, подождала три секунды, навалилась левым плечом на край полотна, снимая напряжение с засова, и плавно, всем корпусом провернула ключ. Внутри механизма мягко щелкнуло, и дверь подалась внутрь.

В комнате стояли застекленные медицинские шкафы. На центральной полке красовалась бумажная лента с фиолетовой печатью начмеда. Тамара без колебаний сорвала пломбу ногтем, распахнула дверцы и вытащила со дна шкафа тяжелый пластиковый чемодан оранжевого цвета — аварийный противоударный реанимационный комплект.

— Вот он, родимый! — шептала она, бросая внутрь ампулы цефтриаксона, флаконы реополиглюкина и катушки шовного шелка.

Мой взгляд упал на нижнюю полку, заставленную картонными ящиками. Под слоем пыли виднелась плоская картонная коробка с синей маркировкой: «Фактор свертывания крови VIIa — НовоСэвен. 5 мг». Препарат стоил сумасшедших денег и официально в районных больницах никогда не числился — его присылали только по спецзаявкам для тяжелых коагулопатий при обширных полостных травмах.

— Тамара, откуда здесь «НовоСэвен»?

Сестра на секунду замерла, и в ее глазах мелькнула горькая, злая правда:

— А оттуда... Начмед наш в доле с Виктором Зубовым. На прошлой неделе для их таёжной базы списал целый ящик медикаментов, якобы «на утилизацию по сроку годности». Зубовы в Черном Ключе лагерь держат, людей калечат на нелегальных делянках, а наш иуда их латает... Бери его, Полина Андреевна! Если у Кравцова снова кровь хлынет — ничем другим в лесу не удержишь!

Я бережно уложила коробку с препаратом и флакон с растворителем в гнезда чемодана и защелкнула металлические замки.

Дверь в конце цокольного коридора с грохотом распахнулась. Тот самый боевик, услышав щелчок замков, стоял в проеме с монтировкой наперевес:

— А ну стоять, суки больничные! Куда добро потащили?!

Он рванулся на нас, замахиваясь тяжелым железом. Тамара Васильевна, не раздумывая ни секунды, обеими руками сорвала с настенного кронштейна тяжелый углекислотный огнетушитель и со всей силой деревенской бабы швырнула его точно под ноги нападающему.

Бандит запнулся о десятикилограммовый баллон, взмахнул руками и со всего маху впечатался физиономией в бетонный пол. Я выдернула чемодан, вытолкнула Тамару в боковой проход к пожарному пандусу и захлопнула за нами стальную противопожарную задвижку, защелкнув засов.

Путь назад был отрезан. Впереди была только ночь, рев моторов и ледяной ливень.

Глава 3. Прорыв под дождём

На мокрых железных ступенях пожарного пандуса ливень хлестал с такой яростью, что перехватывало дыхание. Вода мгновенно промочила мой хирургический костюм, превратив хлопковую ткань в ледяной компресс, прилипший к лопаткам и груди.

Капитан Громов уже выкатывал каталку с Кравцовым через боковой шлюз. Раненого укрыли куском брезента, но стеклянный флакон инфузионной системы дрожал на хлипкой алюминиевой стойке.

Вдруг переднее колесико каталки со стуком провалилось в проржавевшую решетку металлического настила. От резкого рывка стойка капельницы надломилась, и тяжелый стеклянный флакон сорвался вниз.

Если игла выскочит из подключичной вены — начнется пневмоторакс или воздушная эмболия.

Не думая о себе, я ласточкой метнулась вперед, коленом с размаху ударившись о мокрое железо ступеней, и поймала падающий флакон левой рукой в пяти сантиметрах от пола, ослабив натяжение трубки капельницы. Правой я мгновенно прижала пластырь на шее раненого, фиксируя катетер:

— Держу! Игла на месте!

Громов среагировал молниеносно. Он подошел вплотную, нагнулся, уперся широким плечом под металлическую раму застрявшей каталки и одним мощным, звериным усилием спины выдернул станину из ржавой ловушки, подняв вес взрослого мужчины так легко, будто переносил ребенка.

— Тамара, принимай носилки снизу! — крикнул он сквозь рев ливня.

В этот момент из-за угла терапевтического корпуса, срывая колесами мокрый дерн, с ревом вылетел тяжелый внедорожный пикап с включенной на крыше мощной ксеноновой люстрой. Ослепительно-белый, безжалостный свет залил пожарный пандус, обнажив нас до мельчайшей детали.

— Вон они! Вали оперка! — донесся визгливый голос Дениса Зубова.

Из распахнутого окна пикапа высунулся ствол карабина. Грянул выстрел. Пуля со звоном выбила искру из перил пандуса в десяти сантиметрах от моего виска, осыпав щеку горячей окалиной.

Прежде чем я успела осознать смертельную опасность, Алексей рванулся ко мне, сгреб меня в охапку и накрыл своим широким телом, закрывая от прицела. Я почувствовала сквозь мокрую ткань его жесткие мышцы, запах оружейной смазки, табака и морозного пороха.

— В машину, живо! — его ладонь жестко пригнула мою голову к ступенькам.

Он в одно движение затолкнул носилки в распахнутый багажник своей темно-зеленой «Нивы», которую успел подогнать от лиственницы к подножию пандуса и подготовить для носилок, сложив задние сиденья. Тамара Васильевна снизу закинула спасенный оранжевый чемодан к ногам раненого:

— Уезжайте, сынки! Я через морг на поселок уйду, меня не тронут! Храни вас Бог!

Громов захлопнул заднюю дверь, впихнул меня на переднее пассажирское сиденье и сам запрыгнул за руль. Он ударил по газу, и работавший мотор взревел низким басовитым звуком тюнингованного таёжного вездехода.

— Пригнись к бардачку! — скомандовал Алексей, вбивая первую передачу.

Я прижалась лбом к холодной пластмассе панели, удерживая флакон с раствором над головой раненого. В заднее стекло «Нивы» глухо ударила пуля, но толстое стекло лишь пошло мелкой сеткой трещин, удержанное пленкой.

Пикап Зубовых с тяжелым стальным кенгурятником перегородил центральную аллею больничного двора, перекрывая единственный асфальтированный выезд на улицу Ленина. В лобовом стекле пикапа перекошенное от бешенства лицо Дениса Зубова казалось маской упыря. Они шли на таран, рассчитывая смять легкую «Ниву» в лепешку.

— Держись, доктор! — крикнул Громов.