Единственный

— Зачем ты его притащила?

— Мы вместе, — сказала Лия и услышала, как голос не дрогнул.

Слава усмехнулся, коротко, одним углом рта.

— Ты спишь с ним?

Лия отодвинула тарелку. Мира шла от окна обратно, что-то договаривая в трубку и улыбаясь им обеим — и Лие, и Славе — как своим.

— А ты? — спросила Лия.

Мира вернулась к столу, и Слава больше ничего не сказал. Допила чай, спросила, поедут ли они на выходные к её матери на дачу — там надо перекрыть крышу, Славка не умеет, а Аркаша умеет. Аркаша сказал, что посмотрит. Расстались у выхода из ресторана, Мира обняла Лию и поцеловала в щёку, и никто ни разу ни на кого не посмотрел лишний раз.

В субботу Аркаша привёз розетку. Поменял её за двадцать минут, заодно подтянул ножку у стола, потом сел и допил свой чай. Лия сидела напротив и слушала, как за стеной у соседей ругается телевизор, и впервые за два месяца у неё ничего не саднило под рёбрами. Он уехал в девять, потому что утром у него был объект.

Так это и пошло. Мира звонила каждый день, придумывала, куда их позвать. Они ездили к ней, сидели с ней в кафе, один раз поехали в кино вчетвером, и в темноте Аркашина рука лежала на её руке всё так же спокойно, как на столе. Слава при этом был вежлив, приносил Мире воду и подавал куртку, а на Лию смотрел на полсекунды дольше, чем на всех остальных. Она это чувствовала кожей на затылке.

В среду вечером телефон показал пропущенный с номера, который два месяца отвечал сбросом. Лия смотрела на цифры, пока экран не погас сам, и ничего не сделала.

Он ждал её у выхода с работы в четверг. Машина стояла в кармане у тротуара, с включёнными фарами, из трубы шёл пар. Шёл мокрый снег, за шиворот текло, тротуары на открытых местах обледенели.

— Садись, холодная, — сказал он через приоткрытое окно.

— Я дойду.

Он заглушил двигатель и вышел. Пошёл рядом с ней, не спрашивая разрешения, в своей серой куртке и расстёгнутый, и она видела, как у него мокнут плечи.

— Ты специально тут стоишь, — сказала Лия. — Мимо твоего офиса я не хожу.

— Я не с работы. Я от тебя.

— Странно. Тебе до меня двадцать минут, а ты приехал на машине.

— Я не ходил к тебе. Я стоял под домом.

Они прошли мимо аптеки, мимо киоска с шаурмой, от которого пахло горелым маслом. Лия не сбавляла шаг. Он не отставал.

— Я тебя разблокировал, — сказал он.

— Видела.

— Я думал, ты позвонишь.

— Зачем?

— Ты два месяца звонила, — сказал Слава. — Я знаю, что звонила. По четыре раза за вечер. У меня в блокировке всё видно.

Лия остановилась так резко, что он сделал ещё шаг и вернулся назад.

— Ты сейчас чем хвастаешься?

— Я не хвастаюсь. Я говорю, что знаю.

Мимо проехала машина, облила их из-под колёс, но на них обоих уже было налипло столько, что хуже не стало.

— Скажи прямо, зачем ты приехал, — сказала Лия. — У меня руки мёрзнут.

— Ты врёшь ей.

— Я знаю.

— Ты сидишь с ней за одним столом и врёшь.

— Ты тоже.

Слава дёрнул шарф вниз, будто ему стало душно на улице при минус пяти.

— Я — другое дело.

— Хорошо, — сказала Лия. — Ты другое дело. Поезжай домой, там Мира, она сегодня варит бульон.

Он схватил её за руку — не грубо, выше запястья, за рукав и за кожу под ним, и Лия почувствовала через шерсть, как у него дрожат пальцы. Он сам, кажется, удивился этому больше, чем она.

— Ты втянула Аркашу, — сказал он. — Он тебя выручает, а ты этого, может, и не видишь. Много лет выручает. И то, что он сейчас с тобой под руку ходит, — он тоже не просто так.

— Он не просто так, — сказала Лия. — Ты прав.

Слава отпустил рукав.

— Что это значит?

— Это значит, что я тебе не объясняю.

Снег лёг ему на брови, таял и тёк в глаза. Он вытер лицо рукавом, как мальчик.

— Я ревную, — сказал он вдруг, просто, без захода. — Я тебе это говорю своими словами. Я ревную тебя к нему.

Лия посмотрела на него снизу вверх. У неё стучало в висках, и на языке были все слова сразу, и ни одно из них она не собиралась оставлять в этом снегу.

— А зачем? — сказала она. — Ревнуй свою Миру.

Она развернулась и пошла. Он не поехал за ней, не крикнул и не догнал; когда она уже спускалась в подземный переход, за спиной завёлся двигатель, и фары прошли по мокрому асфальту в обратную сторону.

В переходе играл на баяне человек с отмороженными руками. Лия шла и только у турникета поняла, что пальцы у неё не разгибаются.

Дома она растёрла руки под горячей водой, и они отошли, а потом ещё час не слушались: она не могла расстегнуть молнию на куртке. Аркаша позвонил сам, в половине одиннадцатого.

— Ты дома?

— Дома.

— Я тебя видел на камере у метро, ты шла как будто тебя несёт ветром. Я стоял на светофоре.

— Он поджидал меня у офиса, — сказала Лия. — Мы шли до перехода. Он разблокировал меня и говорит, что видел все мои звонки.

— Это он зря сказал.

— Он сказал, что ревнует.

На трубке стало тихо, только шумело у него на кухне — вытяжка.

— А ты?

— Я сказала ему: ревнуй свою Миру.

— Хорошо, — сказал Аркаша. — Только ты ещё что-то сказала, да?

Лия подошла к окну. Во дворе дворник скрёб лопатой, звук шёл по железу, длинный, как пила.

— Сказала, что ты не просто так, — призналась она. — Что он прав.

— Зачем?

— Потому что это правда. Я устала от того, что при мне все врут.

— Ну сказала и сказала, — отозвался он. — Ты мне просила врать Мире, не ему. Тут мы не договаривались.

Он положил трубку первым, пожелав ей спать, и это было так по-аркашиному, что Лия впервые за вечер усмехнулась.

В субботу Мира приехала одна. Славку отправили на совещание, а может, он сам себя отправил — Мира сказала об этом как-то мимо, задвигая бутылку в дверцу холодильника, чтоб холодная. На ней был свитер с оленями и та же шапка с помпоном, и она сразу забралась с ногами на диван.

— У меня к тебе два вопроса, — сказала она. — Первый: почему ты мне ничего не сказала? Второй: как он целуется?

— Никак, — сказала Лия.

— Это как?

— А вот так. Мы не целуемся.

Мира отставила бокал и уставилась на неё.

— Вы полгода вместе и не целуетесь?

— Он... — Лия взяла со стола орехи, которые принесла Мира, и стала их чистить, бросая скорлупу в чашку. — Он не любит это. Ему не нравится, когда лезут в лицо. Понимаешь, у него руки, ему проще что-то сделать, чем сказать. Он мне розетку поменял вместо стихов.

— Так нельзя, — сказала Мира уверенно. — Так нельзя, Лилёк. Мужик должен хотеть тебя так, чтоб ты потом ходила с одуревшим лицом. У тебя такого лица не бывает.

— Может, у меня лицо такое.

Мира засмеялась и выпила. Потом спросила про того, с кем Лия была до этого, и Лия сказала, что тот был не в её вкусе, и перевела на дачу, на крышу, на то, что в марте надо будет всем ехать в Завидово смотреть платье.

Часов в десять Мира вдруг перестала смеяться и подтянула колени к подбородку.

— Слушай, — сказала она. — Только это между нами. Я хочу у тебя спросить как у подруги.

— Спрашивай.

— Как понять, что человек тебя правда любит?

Лия перестала чистить орехи.

— За три месяца до свадьбы у меня началось, — сказала Мира. — Он хороший. Он не пьёт, не врёт, он мне воду утром в постель приносит. И он меня любит, он говорит это, и я верю. Но иногда я лежу ночью и думаю: а что у него внутри? Я про него ничего не знаю, Лилёк. Совсем ничего. Он как комната, в которую меня пустили, а там шифоньер стоит посередине, и что за ним, никто не говорит.

— Может, ничего и нет за шифоньером.

— Есть, — сказала Мира. — Я один раз пробовала его погладить по голове. Ночью, он уже почти спал. Знаешь, вот так, вот здесь, — она показала на затылок. — А он руку мою взял и отвёл. Резко так. И сказал: не надо. Больше я не пробовала. И спросить боюсь.

Лия сидела с орехом в кулаке. Этот затылок она знала лучше своего; она знала, сколько нужно минут, чтобы он заснул под её пальцами: обычно шесть, иногда семь, если день был тяжёлый.

— Лилёк? Ты чего?

— Ничего, — сказала Лия. — Это ерунда. Он просто не любит, когда его гладят. Некоторые не любят.

Мира кивнула, повеселела, доела орехи, потом собралась, поцеловала Лию в щёку и уехала на такси.

Когда двор под окнами опустел, Лия достала из шкафа серую футболку, которую стирала двадцать раз, скатала её и вынесла в мусорный пакет в прихожей: тот самый, куда уже собирала бутылку из-под вина. Пакет она вынесла на площадку, поставила у стены и вернулась.

Неделя прошла тихо. Аркаша заехал в среду, привёз пельмени и лампочку на сорок ватт, чтоб в ванной не резало глаза, и они под сериал съели противень, и Лия уснула на диване, не дождавшись половины. Он не стал будить, накрыл её пледом, помыл противень, а утром написал: «Замок верхний у тебя вялый, я смазал». Она прочитала это в метро и весь день носила в себе, как тёплую монету в кармане.

В четверг позвонила Мира, кричала в трубку на весь автобус: платье пришло, в субботу едем в салон под Завидово, там примерка, там свет, там всё, — и чтобы Аркаша тоже приехал, потому что Славка опять на созвонах, а вешать сумки некому.

Салон стоял в бывшем пансионате, за сосновым лесом, в двух шагах от трассы. Внутри пахло лаком для волос и шерстью от ковров; белый подиум был повёрнут к трём зеркалам, и от него шло вниз шесть ступеней, как в бассейн. Продавщица, женщина с укладкой, будто её только что вынули из коробки, спросила, кого ждём, и Мира сказала — меня.

Она вышла минут через десять. Платье было простое, без кружев, на тонких лямках через плечо, и оно было ей слишком длинно, но Мира шла по ступеням так, будто всю жизнь только этим и занималась. Аркаша, стоявший у панорамного окна с четырьмя пакетами, присвистнул. Слава сидел в кресле и смотрел на неё, положив руку на колено.

— Ну? — сказала Мира. — Только честно.

— Тебе надо подшить, — сказала Лия. — И дышать перестань через рот, у тебя щёки красные.

— Я не могу, — Мира засмеялась и потрогала щёки ладонями. — Мне кажется, я всю вот эту штуку ждала с четырнадцати лет.

Продавщица вынесла шампанское в узких бокалах. Мира взяла два, один понесла Славе, второй — Лие, и пока несла, у неё дрожала рука, и это было заметно всем.

— Слушайте, — сказала она, остановившись посередине салона. — Мне нужно вам сказать одну вещь. Я думала сказать попозже, но не могу больше.

— Ну, — сказал Слава.

— Лилёк, будь у меня свидетельницей. Ну то есть не свидетельницей, свидетелем, у них это по-другому называется, но ты поняла. Мне больше некого просить. У меня двоюродная в Казани, а ты у меня одна.

Лия держала бокал и смотрела в её румяное лицо. В полуметре от них стоял Слава, и Лия видела, как он чуть повернул голову — раньше, чем успел себя остановить.

— Нет, — сказал он.

Мира обернулась:

— Почему?

— Потому что у неё своих дел хватает.

— У кого это у неё? У Лили? Она мне только что сказала, что в субботу свободна.

— Мир, — сказал он ровно, — ты её не в свой день рождения втягиваешь, ты её в свою свадьбу втягиваешь. Она не обязана.

— Я не обязана, — сказала Лия. — Я сама.

Она поставила бокал на подоконник, подошла к Мире и сказала, что согласна. Мира взвизгнула и обняла её, и запах у неё был тот же, что в институте, — пудра и жвачка. Платье на её плече пахло крахмалом.

Аркаша попросил у продавщицы воды, потому что шампанское было тёплое, и куда-то делся с пакетами. Продавщица позвала Миру в примерочную — подколоть подол. Слава встал и вышел в коридор. Там было пусто, только под потолком гудела лампа и у стены стоял стеллаж с туфлями. Лия пошла за своей курткой, которая осталась на вешалке у входа, и он оказался ровно на её дороге.

— Ты правда хочешь стоять там? — спросил он.

— Я хочу стоять там, где меня просят.

— Не ври. Ты хочешь, чтоб она это видела.

— Что именно?

— Как ты с ним. Как ты у неё на глазах живёшь правильную жизнь. Чтобы она тебя жалела меньше, чем ты себя.

Лия остановилась. В коридор выходила дверь примерочной, за ней шуршала ткань и бормотала продавщица: «заколоть, заколоть, ниточку».

— Я согласилась не для неё и не для тебя, — сказала Лия. — Я согласилась, потому что у неё, кроме меня, никого нет, и это её беда, а не моя вина. Я её не брошу.

— Я не буду жениться, — сказал он.

Лия подняла глаза. Он стоял близко, у самого стеллажа с туфлями, и лицо у него было как тогда, в кухне два месяца назад, перед тем как он открыл контакты.

— Что?

— Ты слышала.

— Ты ей сказал?

— Пока нет.

За дверью примерочной засмеялась Мира: что-то про то, что подол надо короче. Слава смотрел на Лию, и она смотрела на него, и в коридоре пахло лаком, шерстью и мокрой курткой, которая висела у них за спиной и медленно оттаивала.

— Не смей это делать через меня, — сказала Лия.

— Я и не через тебя. Я просто говорю тебе первой, чтобы ты не узнала от неё.

— Тогда ты говоришь неправильно. Если ты не собираешься жениться, скажи ей сегодня. Сейчас, как доедем. В машине.

— Сегодня она счастливая, — сказал он. — Ты видела, как она ходит?

— Да. И ты хочешь, чтобы она так ходила подольше?

Он промолчал. Из примерочной высунулась продавщица и позвала его посмотреть, как сядет подол. Он не двинулся. Лия сняла с вешалки куртку, и он взял её за рукав — не как в четверг, а мягко, двумя пальцами, будто ловил уходящее.

— Если ты не дашь ей этого сделать, я скажу сам, — проговорил он. — Мне нужно немного времени.

— Тебе не время нужно. Тебе нужно, чтобы я тебя остановила.

Она убрала его руку и пошла в зал.

Обратно ехали в аркашиной «Вольво». Мира сидела впереди, потому что её укачивало, и всю дорогу держала в руках телефон, куда сама себе пересылала фотографии платья. Из печки пахло пылью, у менялись сосны за окном на поля, на заправку, на плакат с человеком, у которого росли колосья из рукава.

— А вы чего притихли? — обернулась Мира. — Ты что, поцапалась со Славкой? Я видела, как вы стояли.

— Он говорил, что у меня дел полно в субботу.

— Так у тебя и есть дела. Ты теперь свидетельница, у тебя полный набор забот. Мы тебе ещё костюм подберём, вот увидишь, как тебе пойдёт.

Она нашла в сумке бутылку воды, отпила и протянула Лие. Лия взяла и всю её выпила.

Слава ехал сзади ниоткуда ни с кем, молча, и в зеркале она видела только его руки на коленях.

У своего дома Лия вышла, и Мира помахала ей через стекло, как в кино. Аркаша заглушил мотор, но не вышел. Она села к нему вперёд, и какое-то время они оба смотрели на двор: качели под фонарём, машины, засыпанные снегом, светящееся окно на третьем.

— Он сегодня сказал мне, что не женится, — проговорила Лия наконец. — Ещё Мира не знает.

Аркаша снял руки с руля и положил их на колени, как на лекции.

— Он сказал и оставил решать тебе, — сказал он. — Это старый приём. Ты ведь сейчас в этом сидишь и прикидываешь: рассказать Мире или подождать, пока он сам, или, может, уговорить его. И пока ты это прикидываешь, он у нас — страдающая сторона, а ты — та, кто держит её в неведении.

— Я не хочу держать её ни в чём.

— Хочешь, — сказал Аркаша без нажима. — Мы оба этого не хотим и оба этим живём.

— И что делать?

— Ничего. Ты не пойдёшь его уговаривать. Ты не пойдёшь к ней. Ты просто будешь тут.

— А если он не скажет?

— Тогда она узнает, что он не сказал, — Аркаша включил зажигание. — Всякая правда доходит, Лия, просто с задержкой. Иди. Ты замёрзла, у тебя лицо белое.

Он ухал в снег колесом, на развороте задел бордюр и уехал.

В воскресенье Лия отмыла плиту, постирала шторы и не слышала телефона. Мира позвонила в понедельник утром, из своей машины, потому что стояла в пробке на Никольской, и голос у неё был не такой, как всегда, — ровный, тонкий, будто его натянули.

— Лилёк, — сказала она. — Привет.

— Привет.

— Слушай. Славка вчера вечером сказал, что ему надо подумать. Про свадьбу.

Лия села на табуретку в прихожей, где стояла снятая только что обувь.

— Как — подумать?

— Ну вот так. Сказал: Мир, я не готов. Я хочу подумать. Я его спросила: как это, у нас дата, у нас платье, у нас всё. А он мне: Мира, извини, я не могу пока. И уехал к себе.

— К себе?

— У него же есть квартира, — сказала Мира, и в этом «у него же» было столько спокойной уверенности, что у Лии занемело за грудиной. — Он там живёт, когда много работы. Ты не знала?

За окном дворник снова скрёб лопатой железо, как в четверг, как в прошлый четверг, и звук шёл и шёл, длинный, ровный, без конца.

— Лия? Ты не знаешь, что с ним?

— Нет.

— Он с тобой не говорил?

Лия посмотрела на свои носки, на ботинки, на пакет с мусором, который она так и не вынесла со вчерашнего вечера.

— Нет, — сказала она. — Он со мной не говорил.

На работе Лия просидела до шести, глядя в таблицу и не видя в ней ни одной цифры. Мира позвонила ещё дважды: первый раз спросить, не знает ли Лия, к кому Слава мог поехать «просто проветриться», второй — поплакать в трубку, и Лия говорила с ней, стоя в коридоре у окна, и говорила правильные слова, и после каждого слова ей хотелось выйти на улицу и не возвращаться.

Адрес она знала. Он показывал дом один раз, в мае, когда вёз её к себе ночевать и в последний момент повернул к ней: «Вон тот, с аркой. Там у меня срач, я туда никого не зову». Тогда она обиделась и не сказала. Потом привыкла.

Дом был с аркой, и арку перегородили шлагбаумом. Лия обошла двор, нашла третий подъезд, набрала квартиру наугад — из кнопок светилась одна, четырнадцать. Домофон щёлкнул на втором гудке.

Лифт был с деревянными панелями, как в её детстве. Она поднялась и оказалась в коридоре, где лампочка мигала через раз, и он стоял в дверях в домашних штанах и футболке, босиком, и смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого не ждали, но почему-то сразу поняли, зачем он пришёл.

Квартира была почти пустая. Комната с диваном, столом и двумя мониторами, кухня с одной чашкой на сушилке, в коридоре — стопка коробок, заклеенных скотчем и ни разу не вскрытых. На стене висела карта мира без рамки, с двумя воткнутыми булавками: он говорил, что отмечает, куда хочет. Пахло пылью и холодным чаем.

На холодильнике из-под магнита торчал уголок открытки. Лия узнала её сразу — Смоленск, кремль на закате, она привезла её ему в июне, потому что он нигде не был и всё время спрашивал, как у неё там. Она смотрела на этот уголок ровно секунду и внушила себе, что не видела.

— Ты пришла, — сказал он.

— Не закрывай дверь, я на минуту.

— Проходи. У меня не прибрано.

— Я вижу.

Она осталась стоять в коридоре, у коробок. Он тоже не сел и не предложил сесть; он прислонился к косяку кухни и ждал.

— Ты скажешь ей, — начала Лия. — Не через месяц и не когда решишь. Сегодня, завтра. Ты не можешь держать её в этом.

— А ты меня пришла за этим просить?

— Да. За этим.

— Зачем тебе? — спросил он спокойно. — Если я женюсь на ней, я в её жизни и останусь. Ты этого хочешь?

Лия положила руку на коробку, чтобы держать спину ровной.

— Я хочу, чтобы вы разобрались в этом между собой. Я тут лишняя. Ты сам сделал так, что я тут лишняя.

— Я не могу жениться, — сказал он.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Нет.

— Знаешь.

Он отошёл от косяка и сделал шаг к ней, но не близко, на половину коридора, где мигала лампа и от коробок пахло картоном.

— Я два месяца тебя блокировал, — сказал он. — Я не отвечал на твои звонки, я не читал твоих сообщений, я себе говорил, что ты меня достала, что ты меня ревностью своей достала. А потом я познакомился с Мирой и решил, что всё, начинается нормальная жизнь. Так вот, я соврал сам себе. Я не забыл тебя. Я женился бы, если бы тебя не было. Тебя нет — и её нет.

— Остановись.

— Я тебе не предлагаю ничего. Я объясняю.

Лампочка погасла и зажглась снова, и в этой темноте на секунду Лия не видела его лица, только слышала дыхание.

— Тогда так, — сказала она, когда свет вернулся. — Ты не скажешь ей — скажу я. Но я скажу не для тебя и не из-за тебя. Я скажу, потому что у неё есть голова на плечах, и она ею пользуется, и она не заслужила того, что вы оба устроили.

— Скажи, — проговорил он. — Ты думаешь, она тебе поверит?

— Не знаю.

— И я не знаю, — сказал он. — Поэтому я пока молчу.

Лия пошла к двери, но обернулась на пороге. Она сама не собиралась этого говорить, это вышло без неё:

— Ты никогда меня сюда не звал.

— Звал бы. Тебе было бы тут плохо.

— Мне и там было плохо.

Она вышла на площадку и услышала, как щёлкнул замок, тихо, без броска, как он умел. Спускаясь, она набрала Аркашу и сказала в трубку только адрес. Он не спросил ни «что», ни «зачем», ответил: «Понял, буду через пятнадцать» — и всё.

Она стояла у шлагбаума, у той самой арки, под фонарём, из которого сыпался снег, и считала машины. Аркаша приехал раньше и не стал объезжать двор, остановился прямо на повороте и включил аварийку.

Он стоял на аварийке, поворотник щёлкал, и свет мигал по арке. Лия села, закрыла дверь, и он сразу включил печку на всё, чего у неё за две минуты на улице не было.

— Ну, — сказал он.

Она рассказала: про дом, про одну чашку, про коробки, которые он не распаковал с лета, про открытку из Смоленска под магнитом. Про то, что он сказал: «Я женился бы, если бы тебя не было». Про то, что он не скажет Мире, потому что боится, что Мира не поверит. Аркаша слушал, глядя перед собой, держа руки на руле так, будто ещё ехал.

Потом он отъехал от подъезда, сделал круг по двору и встал у гаражей, где не было никого и не горел фонарь.

— Дай руки, — сказал он.

— Зачем?

— Дай.

Он взял её ладони в свои и стал растирать, крепко, до боли, как растирают только что с мороза. У него были шершавые пальцы, в мозолях от инструмента, и он дышал ей на руки, и Лия сидела и смотрела на его склонённую голову. Она в первый раз держала его руки и не убирала.

— Ты его ещё любишь? — спросил он в её ладони.

— Я не знаю. Я не хочу про это думать.

— Подумай. Полчаса можно, никто не видит.

— А ты?

— А я давно подумал, — сказал он. — Мне легче.

Он разжал руки, вернул их ей, как вещи, и выпрямился.

— Я завтра иду к Мире, — сказала Лия. — Расскажу всё. Пусть она меня выгонит, пусть что хочет.

— Она не выгонит.

— Тем хуже.

Аркаша потянулся к зажиганию, но телефон у Лии в кармане завибрировал, и она вытащила его: Мира, второй раз за час. Лия посмотрела на Аркашу, он не отвёл глаз, и она ответила.

— Лилёк, — Мира говорила быстро, глотая, как будто шла и говорила одновременно. — Лилёк, приезжай ко мне. Прямо сейчас. Он позвонил. Он хочет приехать поговорить, он сам позвонил, я не звала.

— Когда?

— Через полчаса. Я не могу одна, Лилёк, я тут с ума схожу. Возьми Аркашу, приедьте оба, мне надо, чтобы кто-то был рядом, я не могу с ним наедине, я расплачусь сразу и всё испорчу.

Лия смотрела в лобовое стекло. Там, за гаражами, лежал пустой двор, метель шла наискось, и в её свете дом напротив был похож на размытую фотографию.

— Мы приедем, — сказала она.

Положила трубку, назвала адрес. Аркаша ничего не спросил, развернулся через засыпанный выезд и поехал на выезд из города.

Мира снимала в двухкомнатной на четвёртом, в кирпичной девятиэтажке за рынком, там, где у подъезда всегда стояла лужа от теплотрассы. Двор был маленький, шесть машин, освещённая детская площадка под сеткой. Седьмая стояла у самого подъезда, серая, с чистыми номерами; её Лия узнала бы из тысячи и с закрытыми глазами, и Аркаша узнал, потому что сбавил скорость и встал на свободном месте, метрах в тридцати.

— Опоздали на десять минут, — сказал он. — Он уже там.

— Он приехал первым.

— Приехал первым, — согласился Аркаша. — Ты уверена?

— Я не уверена, — сказала Лия и взялась за ручку. — Но я выйду.

Он выключил двигатель. Света в её окнах не было видно — четвёртый этаж закрывали тополя, посаженные ещё при доме, все в снегу, широкие, как нарисованные.

— Я внизу, — сказал Аркаша. — Сяду на лавку или в машине буду. Как скажешь.

Лия кивнула и открыла дверь. В лицо ударил мороз, и она на секунду задержалась на пороге машины, держась за край крыши.

Подъезд был с кодовым замком, который не работал, и дверь была просто приоткрыта. На лестнице пахло мокрой шерстью. Лия шла первой, Аркаша за ней, и у квартиры на четвёртом она остановилась, потому что за дверью было слышно, как кто-то говорит ровным голосом, а Мира отвечает коротко, не своим.

Дверь она открыла сама. Халат, волосы собраны на скорую руку и уже распадаются, лицо опухшее, губы стёртые.

— Приехали, — сказала она. — Спасибо.

Мира обняла Лию и держала её так долго, что Аркаша успел разуться и поставить ботинки у стены, рядом с двумя другими.