Россия в 1916 году

В Архангельске всё идёт хорошо. Русские, несмотря на нехватку опыта, умело справляются с огромными объёмами грузов, и все материалы неуклонно поступают туда, где они нужнее всего. Построены новые причалы, вдоль них проложены железнодорожные ветки; некоторые суда, перевозящие грузы весом не менее трёх тонн, выгружают свои гигантские предметы за значительно меньшее время, чем это занимало в Ливерпуле, Данди или Ньюкасле — в зависимости от случая.

Русские портовые рабочие получают невиданные прежде заработки, и слухи об этом манят в город тысячи работников со всех концов России. Журналист, писавший в июле для «Русского слова»,25[25] назвал это место русским Клондайком. Все, кто приезжает туда, довольны. Порт в своём нынешнем величии — своего рода обещание для России, он льстит её коммерческому будущему.

Меня предупреждали, что в городе не найти ни одной свободной комнаты и что люди платят по пять рублей за ночь лишь за право спать в коридоре. Но мне удалось снять чистую комнату в гостинице «Троицкая» за 2 рубля 75 копеек — совсем недорого. Таблички в номере были напечатаны на двух языках — русском и английском, — что свидетельствовало о большом числе английских гостей.

Я навестил своего друга Александра Александровича Бикова, охотника и торговца тканями, о котором рассказывал в книге «Неизведанная Россия».26[26] Теперь он открыл обувной магазин и разбогател, продавая товар по три-четыре фунта за пару. Он гордился своим деловым успехом и радовался обретённой независимости. Теперь он член Городской думы, и когда городу понадобился представитель, чтобы передать эмблему архангельским войскам на фронте, выбор пал на Бикова. Он разделил тяготы вместе с простыми солдатами и был готов остаться на фронте, но оказался вовлечён в великое отступление из Австрии 27[27]и, прежде чем вернуться в родной город и к своему обувному делу, успел пресытиться всем происходящим.

С тех пор как я в прошлый раз был в Архангельске, молодой революционер-изгнанник Алексей Сергеевич, ныне помилованный, женатый и преподающий историю в Москве, выпустил небольшую книжку о Сийском монастыре.28[28] Позже я встретился с ним в Москве.

Городская управа пригласила меня выпить стакан чаю по случаю открытия электрического трамвая. Все городские знаменитости разместились на борту специального парохода и медленно проплыли вдоль Соборной пристани примерно милю до новой электростанции. Здесь нас встретили священники с хоругвями, иконами и святой водой. На электростанции был отслужен молебен, и запах ладана странным образом смешивался с запахом свежей краски, машинного масла и техники. Святой водой окропили все углы и даже нас, гостей, а затем запустили динамо-машины — всё вокруг загудело и загрохотало. Полагаю, инженер Репин, гордившийся тем, что построил самый северный трамвай в мире, слегка тревожился, не повредит ли святая вода его машинам.

Но всё обошлось, и мы заняли места в новеньких трамваях, чтобы совершить первую поездку. Вместе с городскими знаменитостями в вагоны набились все нищие, рабочие и оборванные портовые грузчики, кому удалось туда пробраться. В Германии, полагаю, с такими «пассажирами» расправились бы куда быстрее. Но в России «всё дозволено», и мы устроили себе весёлую прогулку. Мы радостно ехали во время этого парадного рейса. Кондукторши в новенькой форме, с блестящими металлическими зажимами и компостерами, стояли с мешочками для денег и полными рулонами билетов. Сразу после нашего проезда к зданию городской управы вагоны открыли для публики, и началась обычная работа — сбор платы за проезд. Вагон за вагоном подходил к остановке, мы выходили и поднимались по каменным ступеням к длинным столам, стаканам чая и торжественным речам архангельских вельмож.

Теперь трамваи работают в полную силу и приносят около тысячи фунтов в неделю. Архангельск стал единым целым, а друзья в городе — ближе друг к другу. Как мне рассказывали, трамваи весь день перевозят пассажиров, а всю ночь — грузы.

Сейчас, когда я пишу об этом зимой, уже вернувшись в Лондон, я представляю, что, вероятно, всё снова сковано льдом. Бурая река стала белой, и уже через сутки по ней можно было проехать на телеге. Она не вскрывалась до самой весны. Капитаны и их экипажи, рассчитывавшие уйти в море через несколько дней и, как всегда, ворчавшие из-за малейших задержек, внезапно оказались обречены на месяцы вынужденного бездействия. Их суда, разбросанные тут и там во льдах, выглядели так, будто движутся в процессии, — словно они отплывают, но никак не могут сдвинуться с места.

Моряки рубили сосновые ветви и прокладывали от судов к берегу целые аллеи — протоптанные дорожки, которым даже давали имена. Была там «Бродвейская аллея», ведущая к большому американскому судну, «Авеню К.» — к судну «К.», «Авеню Р.» — к судну «Р.». Мне не положено упоминать названия британских судов, но эта деталь придаёт картине живописность, достойную упоминания. Российское правительство выплатило владельцам этих судов сотни тысяч рублей в качестве компенсации за неожиданный «набег» Деда Мороза. Для России это было крайне невыгодно, но все старались извлечь из ситуации максимум, и никто не роптал.

Счастливое сотрудничество русских и англичан особенно ярко проявляется в Архангельске. Русские и англичане симпатизируют друг другу и прекрасно ладят в этом городе, хотя души простого народа столь различны, а русские обычаи так не похожи на наши.

Глава IV. Стоимость жизни

Каждый раз, возвращаясь в Москву, я замечаю перемены. В прошлом году, после беспорядков,29[29] это был город с разбитыми окнами и более или менее опустевшими улицами. Нынешним летом я увидел, что жизнь кое-как залатана, а окна по большей части починены. Людей стало больше; у торгового сословия наблюдалось своеобразное процветание. Все говорили о дороговизне, и при этом у всех находилось больше денег, чтобы покупать. И все магазины процветали.

Во многих магазинах с немецкими названиями теперь вывешены объявления о том, что владельцы — русские. Впрочем, те немецкие магазины, что были разгромлены в июле 1914 года, так и не восстановились. Эйнем,30[30] знаменитый кондитер, со всеми филиалами, похоже, продал свою розничную торговлю. Первоклассный художественный магазин и издательство «Кнебель и Гроссман»31[31] вынуждены были взять государственный заём, чтобы возобновить работу и снабжать школы, но самые ценные негативы, клише и оригиналы погибли, и фирме понадобится много времени, чтобы восполнить утраченное.

Открылось множество новых кафе и увеселительных заведений — явное свидетельство того, что у людей водятся деньги. Богатые беженцы из районов, занятых немцами и австрийцами, похоже, открыли в Москве свои дела и придали городу оттенок варшавского облика: в нём будто поселилась часть избыточной варшавской живости. Можно заметить такие новые названия, как кафе «Пикадилли» 32[32]напротив магазина Филиппова.33[33]

Впрочем, за этой уличной весёлостью в глубине таится немало печали и тревоги. Как в Англии и Франции, у каждой семьи есть свой личный счёт в этой войне, и для многих этот счёт обернулся деревянным крестом над могилой. Тем не менее по улицам по-прежнему маршируют молодые, великолепные полки, и, глядя на них в новой форме, на мгновение можно подумать, будто всё только начинается, Россия лишь вступает в войну и ещё никто не погиб.

По-прежнему чувствуется воодушевление, а вместе с ним — та самая славянская терпеливость, которая не требует, чтобы всё делалось быстро. Во многих отношениях затяжная война соответствует русскому темпераменту. Самая характерная черта России — это ожидание: часами ждать билета в кассе, часами дожидаться чиновников, ждать своих денег в банке, стоять в очереди, чтобы купить билет на спектакль на следующей неделе, а если поёт Шаляпин — так и целыми днями. И теперь люди ждут с привычной бодростью и терпением.

Конечно, у тех, кто живёт в тени, хватает тягот. У них предостаточно поводов для ворчания и жалоб. В разговорах только и слышно, что о страшной «дороговизне». Красивое слово «дороговизна» означает рост цен, и в нынешнем военном сезоне оно — самое употребимое в лексиконе горожанина. С начала войны цена почти на каждый товар в России удвоилась или утроилась. Можно было бы ожидать, что подорожают именно промышленные товары, но удивительным образом, несмотря на огромное изобилие продовольствия в России и на то, что страна не может вывезти эту массу продуктов, еда в целом стала дороже, чем в Берлине.

В газете «Русское слово» опубликован длинный список сравнительных цен, из которого видно, что из шестнадцати распространённых продуктов питания в десяти случаях рост цен в Москве оказался выше, чем в Германии. Цена на баранину в Берлине выросла на 180%, а в Москве — на 281%; на свинину — на 114% в Берлине и 142% в Москве; на белый хлеб — на 27% в Берлине и 45% в Москве; на сахар — на 27% в Берлине и 57% в Москве и так далее.

Во многих районах сахар полностью исчез, и на витринах магазинов можно увидеть объявления: «Сахара нет вообще». Это означает, что нет даже грязновато-коричневого мягкого сахара, который пришёл на смену рафинаду. В Архангельске установлена фиксированная норма — 1 фунт сахара на человека в месяц, и получить его могут только постоянные жители. Мне, как приезжему, посчастливилось купить двадцать четыре кусочка по полпенни за штуку. На вокзалах во многих буфетах к чаю подают леденцы или малиновые леденцы, а к кофе — карамель в обёртке. Там, где сахар всё-таки есть, официанты имеют дерзость сами класть его вам, опасаясь, что посетитель утаит то, что ему не нужно.

Теперь карточки на сахар введены почти повсеместно, даже в деревнях. Наличие карточки даёт право приобрести указанный в ней товар. Поначалу, получив продовольственную карточку, сердце радуется. Но одно дело — иметь карточку, и совсем другое — найти бакалейную лавку, где есть что продать. Если мы введём карточки в Англии, мы, вероятно, столкнёмся с той же аномалией, хотя у нас, безусловно, больше таланта к организации, чем у русских. Чтобы карточная система на деле работала, нужна исключительная тщательность в управлении, а также высокая социальная сознательность со стороны каждого отдельного человека.

Когда в одной деревне раздали голубые продовольственные карточки, пошёл слух, будто в Россию пришёл Антихрист и раздаёт эти бумажки. Говорят, один житель иностранного происхождения скупил у крестьян все карточки по низкой цене, и теперь крестьяне спокойно покупают у него продукты — когда у него они есть.

Мясо настолько подорожало, что по всей России введены четыре постных дня: по вторникам, средам, четвергам и пятницам приходится обходиться овощами, рыбой или птицей. В эти дни нельзя продавать мясо и забивать скот. Нельзя продавать его ни в копчёном виде, ни в виде колбас. Когда эту меру ввели, мясники горестно взвыли, а коровы и телята, пожалуй, обрадовались. Зато пострадали куры. Но спросите русского — и он скажет, что страдают все. Цены на овощи выросли, цена на мясо в те дни, когда его можно купить, тоже выросла, подорожали рыба и птица. Однажды в гостинице «Националь» 34[34] в Москве я заметил цветную капусту по поразительной цене — 3 рубля 50 копеек, примерно пять шиллингов.

Из множества районов России в Петроград направлены петиции с просьбой отменить правила о постных днях. Но вряд ли эти правила отменят. В ресторанах подают такие крошечные порции, что даже за большие деньги трудно наесться. А супы, приготовленные без мяса, стоят столько же, сколько раньше, когда мясо ещё разрешалось.

Похоже, если в Британии решат ввести постные дни, их придётся делать не одним днём в неделю: ведь всегда можно купить мясо на два дня вперёд. Скорее всего, их нужно будет вводить на три-четыре дня в неделю, как в России. Но тогда у нас повторятся те же явления, которые я наблюдал здесь: цены на овощи стремительно вырастут из-за ограничения на мясо.

Сахар исчез, потому что немцы и австрийцы заняли некоторые из самых богатых свёкловичных районов России, а также несколько сахарных заводов. Кофе не хватает из-за войны с Турцией; масла и яиц — потому что крестьяне, не имея возможности купить водку, не видят особой нужды в лишних деньгах и не спешат продавать свою продукцию. Спекулянты держат большие запасы продовольствия в ледниках и ждут, пока цены поднимутся ещё выше. Банки тоже держат значительные объёмы сахара. Объяснений много.

В одной московской витрине выставлено объявление: «Мыло поступает ежедневно и продаётся кусками не менее 10 фунтов до 10 часов утра»; в других витринах — надпись: «Мыла нет», — и невольно вспоминается тот бессмысленный стишок:

Шла по улице большая медведица. Как, нет мыла? И потому она вышла замуж за парикмахера,

— в котором некая миссис Гэллоп35[35] могла бы усмотреть тайную аллюзию на Россию нынешних дней.

Стало трудно купить сапоги. Имевшиеся запасы почти исчерпаны. В витрине одного московского обувного магазина выставлена одна пара сапог — последняя. Подержанные сапоги стали ценностью. В гостиницах появились воры, крадущие обувь, и в номерах теперь можно увидеть новое объявление: «Просим не выставлять сапоги за дверь на ночь».

Мой архангельский друг Биков сколотил огромное состояние на продаже сапог. Недавно я встретил его в Москве: он скупал дорогие произведения искусства и подумывал даже о покупке подлинного Левитана.36[36] Сапоги настолько дороги, что их не купить. Говорят, обувь из плетёной берёсты или липового лыка, которую в деревне раньше продавали по два пенса за пару, теперь стоит пять шиллингов. Крестьяне сидят на пригородных станциях, плетут лапти и продают их сразу, как только сделают. Ремонт обуви настолько дорог, что горничная потратила месячное жалованье на починку своих сапог. К счастью, городские управы наконец установили в Москве и Петрограде твёрдые расценки — и на сапоги, и на ремонт.

Русские дома отапливаются дровами, и, как ни странно, посреди огромных лесов в стране не хватает дров. Дрова подорожали вдвое, а то и втрое. Беднякам приходится мёрзнуть. Не хватает рабочих рук, чтобы рубить дрова: многих забрали на более выгодные работы. У меня однажды попросили шиллинг за пачку низкосортных конвертов. Бумага очень дорога: некоторые из лучших российских бумажных фабрик оказались в руках врага. Все металлические изделия стоят дорого. Приличный самовар обходится в 50–60 рублей. Говорят, ощущается нехватка лекарств, и запасы в аптеках скудны. При этом, судя по всему, в целом здоровье у русских стало даже лучше.

Говорят, всё будет регулироваться. Правительство собирается взять на себя всё снабжение, и будут карточки на всё: нужно будет прийти к бакалейщику и предъявить свою карточку. Снова очереди и карточки, карточки и очереди. Но наши русские друзья — самые непрактичные люди. Каждый день в Москве можно видеть очереди длиной в целую улицу: люди часами стоят с карточками в руках, дожидаясь фунта сахара. Такие же очереди выстраивались у мясных лавок по утрам в мясные дни, и мясники решили заранее выдавать билеты: на каждом билете — номер, обозначающий очередь на покупку мяса на следующий день. Так, недавно две тысячи человек ждали на Арбате с четырёх часов дня до полуночи, чтобы получить такой билет.

Тут появляется пропагандист вегетарианства, смотрит на их серьёзные лица и спрашивает: «А стоит ли оно того?» Счастливые вегетарианцы!

«Но вы же понимаете, если я не получу мяса, у меня испортится пищеварение», — жалобно говорит один русский.

«А что за чай без сахара? — говорит другой. — И что за жизнь без чая?»

Третий приходит к доктору и говорит: «Будьте добры, выпишите что-нибудь. У меня пропал аппетит. Я не могу есть».

А доктор отвечает, совсем как тот приятель Карлейля:37[37]

«Дорогой мой, это не имеет ни малейшего значения».

— «А у армии есть мясо, чай, сахар, белый хлеб?»

— «Да, у армии всего этого вдоволь».

— «Слава Тебе, Господи! Вот и ладно».

Глава V. Жизнь в деревне

Из Москвы я отправился навестить друзей художника Переплётчикова38[38] — семью Е. — в их небольшом имении в Воронежской губернии.39[39] На маленькой придорожной станции меня встретила непривычная фигура — это был австрийский пленный, венгр, не говоривший ни слова по-русски. Прежний кучер ушёл на войну, и теперь австрийский пленный, в том же мундире, в каком сдался, и в знакомой высокой военной фуражке, выполняет его работу. Он взял мои чемоданы на станции — носильщика не было, — уложил их в экипаж и повёз меня через зелёный лес по ужасной дороге, глубоко утопающей в жидкой грязи и воде. Он довёз бы меня до имения — десять миль.

Примечательная черта новой деревенской жизни в России — это работающие австрийские пленные. Немцев встретишь редко, а австрийцев — великое множество. Они охотнее идут работать, чем сидеть в лагерях для интернированных. Чтобы получить австрийских пленных для работ в имении, нужно обратиться в уездный город; их сдают внаём за восемь рублей в месяц, из которых четыре рубля можно удержать на содержание. Получается, что в целом пленные работают едва ли не за стол и кров да ещё на то, чтобы обычному курильщику хватило на табак. Труд пленных обходится куда дешевле труда обычных русских батраков. Так что если удаётся заполучить на своё имение крепкий отряд пленных, положение владельца заметно улучшается. Правда, охранников к пленным не дают, и хозяин несёт ответственность, если кто-то попытается бежать.

Пленные, занятые на земле, по большей части были земледельцами у себя на родине, в Австрии, и оказываются весьма полезными работниками. Они не относятся к своим новым обязанностям чересчур серьёзно, но всё равно делают больше, чем средний наёмный русский работник. Для них трудиться приятнее, чем сидеть вместе, болтать или петь; их трудолюбие приятно удивляет хозяев.

В имении госпожи Е. работали венгры. Она не знала венгерского, они — русского, а грамматик и словарей венгерского языка не достать ни в Москве, ни в Петрограде. Единственной помощью в изучении языка, которую смогла раздобыть госпожа Е., оказался военный путеводитель офицера — с картами, географическими сведениями и пятью-шестью страницами военных фраз с переводами. И всё же взаимопонимание быстро налаживалось. Эти венгры увезут к себе на родину множество забавно звучащих русских слов, а с другой стороны, какие-то венгерские выражения, возможно, приживутся на месте.

Несомненно, пленные оказывают России большую экономическую помощь. Каждый взятый в плен австриец — это не только на одного врага меньше в рядах противника, но и ещё один жнец, убирающий драгоценное зерно. Русских женщин, стариков и детей, похоже, недостаточно, чтобы поддерживать прежний объём посевов и убирать урожай: труд пленных восполняет этот недостаток.

Во многих отношениях присутствие этого чужеземного элемента в самой гуще русской деревенской жизни кажется русским весьма нежелательным. Говорят, случалось немало браков, хотя разница в вероисповедании в большинстве случаев, вероятно, исключала возможность законного брака, даже если он и был желателен.

Над деревней словно нависла туча: нельзя сказать, что война популярна среди женщин. Они хотят, чтобы мужчины вернулись: жёны ждут — мужей, девушки — своих возлюбленных. Шестнадцати-, семнадцати-, восемнадцати- и девятнадцатилетние девушки неизменно угрюмы. Они чувствуют, что время уходит, а нужный жених всё не появляется. Им давно пора быть просватанными и повенчанными. К девятнадцати годам незамужняя девушка считает себя уже старой девой и не склонна называть свой возраст. Хорошенькая Таня, горничная, в этом году выглядит не такой хорошенькой: она не может отделаться от мысли, что ей уже восемнадцать. Она знает: когда парни вернутся, они и смотреть не станут на такую «старую» девушку, и она останется одна.

В праздничные вечера на деревенской улице всё так же поют, демонстрируют деревенскую моду, но во всём этом теперь какой-то бессмысленный оттенок: нет мужских партнёров, нельзя устраивать свадьбы. Письма, конечно, ходят между армией и деревней, но солдат не пишет «своей возлюбленной», а если и пишет, то потому, что его возлюбленная — это его жена. Долгие помолвки не в ходу в деревне. Странные письма шлют солдаты: полные приветствий соседям и родственникам и почти ничего не говорящие о войне. Их и цензурировать не нужно. Жёны крестьян приносят свои письма госпоже Е., и она читает их вслух. Или приходят к ней, когда хотят написать письмо: хотя большинство мужчин умеют читать и писать, женщины редко владеют грамотой.

Моя хозяйка была удивительно добра к крестьянам. Она учила их, лечила, заботилась о них и понимает их душу. Она сидит с пером и бумагой на солнечной веранде большого светлого дома и записывает под диктовку, пока крестьянка, свесив руки, толкует про корову, про дыру в крыше, которую надо починить, про состояние посевов, про здоровье маленького Вилли, про то, сколько работы делают эти австрийские пленные, и так далее. Она записывает буквально то, что говорит баба, словно выполняет упражнение по фонетике, и никогда не исправляет ни слова, ни неудачного выражения, ни грамматической ошибки. В результате солдаты на том конце поистине слышат голоса своих жён и очень это ценят. Лучше всех получаются письма, которые госпожа Е. пишет для жён.

Впрочем, письма — лишь суррогат живого разговора с близкими, и в деревне бывает великий праздник, когда солдат действительно возвращается: раненый, отправленный в тыл по инвалидности, или с каким-нибудь поручением. Увы, русским солдатам, пока они здоровы, дают очень мало отпусков. Часто бывает, что с момента мобилизации до самого дня мира родные ничего не знают о рядовом солдате — особенно если он не умеет писать. Списки потерь среди рядовых не публикуют, и деревне приходится терпеливо ждать, чтобы узнать, кого она потеряла и кто остался жив. Больше внимания уделяют офицерам, даже прапорщикам.40[40] Я встретил здесь, в Воронежской губернии, рядового, которого прислали с фронта, чтобы он передал родным награды и последние известия о погибшем молодом прапорщике, который вёл своих людей. Этого офицера очень любили солдаты: когда он упал, они бросились к нему, и казалось, будто он просто спит. Но одна пуля прошла у него через рот, а две — через череп. Посмертно ему дали Георгиевский крест,41[41] и одного солдата отрядили, чтобы тот доставил домой последние почести и рассказал о его смерти. Попутно солдат принёс в деревню свой рассказ о войне.

Лето в деревне выдалось дождливым. Во многих местах священники молились о том, чтобы дождь прекратился. Сено гнило там, где его скосили, его не удавалось убрать, но пшеница и рожь уродились повсюду хорошо. Урожай фруктов тоже оказался хорошим. Кто-то получил изрядный доход на яблоках: обычная цена в Москве была три-четыре пенса за штуку. Несмотря на нехватку сахара, в деревне варили варенье даже больше обычного. Люди считали, что это хороший способ сберечь сахар на зиму — перевести его в варенье. Русское варенье гораздо слаще нашего и часто кладётся в чай как сироп. Его никогда не намазывают на хлеб с маслом. Госпожа Е. раздобыла несколько мешков мягкого сахара — всего около ста пятидесяти килограммов — и половину из них пустила на варенье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Нордкап (Nordkapp) — мыс на северном берегу Норвегии, считающийся самой северной точкой Европы. Морской путь вокруг Нордкапа — традиционный маршрут из Атлантики в Баренцево море.

2

Вардё — норвежский город и порт на острове в Баренцевом море, вблизи российской границы. Последний норвежский порт на пути к русскому Северу.

3

Сражение в Северном море — Ютландское сражение, крупнейшая морская битва Первой мировой войны, произошедшая 31 мая — 1 июня 1916 года у берегов датского полуострова Ютландия. Первые сообщения о нём в прессе были противоречивыми и обманчивыми: initially казалось, что германский флот прорвал британскую блокаду, хотя стратегически британский флот сохранил господство на море.

4

Форт Во — укрепление форта Во (Fort Vaux) под Верденом, один из опорных пунктов французской обороны в Верденской битве. После недели ожесточённых боёв форт пал 7 июня 1916 года; его героическая оборона под командованием майора Рейналя стала символом французского сопротивления.