У каждого своя зима

Тут оказалось, что часть вещей не обязательно везти в одном месте. Малые узлы распределили между людьми. Лука привязал к седлу рыжего свой полушубок и мешок с запасными ремнями; лошадь теперь пойдёт без седока. Анисья велела убрать точило.

— Убрал бы и раньше, — сказала она. — Не в нём одном дело, а лишнее у тебя самое тяжёлое.

Лука поднял его обеими руками, хотя можно было одной, и понёс к сухому краю дороги. Там поставил на землю. Некоторое время смотрел на треснувшую ручку. Не сумел решить, что делать дальше.

Дуня подошла с пустым мешком.

— Заверни. На рыжего можно, если не садиться.

— А ты бы выбросила?

Она посмотрела на него, потом на точило.

— Сейчас я мешок принесла.

Лука нагнулся и обернул тяжёлое железо тканью. На рыжем пришлось снять один из ременных узлов, перевесить на другой бок, проверить, не бьёт ли по лошади при шаге. Дважды развязывал, пока не устроил ровно. Когда закончил, рукава оказались перепачканы до локтя.

Савва прислал Федота узнать, можно ли двигаться. Отара уже успела поесть, но место для ночлега оставалось впереди. Лука сказал, что можно, только тихо. Федот оглядел уменьшившуюся поклажу на повозке, ткнул пальцем в доску у оси.

— А смеялись, что я за ней ходил.

— Вот с этого дня смеяться перестанем, — ответила Анисья.

— Совсем?

— До следующей доски.

Дорога пошла под едва заметный уклон. Анисья вела кобылу медленно, не позволяя ей разогнаться вслед за животными. Аким остался возле колеса; Лука занял его место у овец. Теперь он особенно ощущал, сколько рук нужно, чтобы всё шло ровно. Одного отвлекла повозка — и остальным приходилось двигаться шире, видеть дальше, быть внимательнее к каждому странному перемещению на краю отары.

Он думал, что маленькое стадо вести легко. Попробовал мысленно убрать Дуниных двести шестнадцать. Места действительно освободилось бы много, но повозка всё равно сломалась бы, собаки всё равно уставали бы, а воду искать пришлось бы в тех же местах. Оглянулся на Акима. Тот шёл пригнувшись, смотрел на колесо; позвать его было нельзя. Лука прибавил шагу, обходя широкий край.

* * *

Остановились возле стога, который хозяин разрешил использовать как прикрытие от ветра, но не как корм. Это приходилось всё время помнить: овцы искали, где бы дотянуться до сена, Аким отворачивал крайних, Федот переносил верёвку. Лука прошёл с собакой по внешней стороне, нашёл место с лучшей травой и повёл туда часть животных. Пока они щипали сухую зелень, он сел на корточки и наконец заметил, как сильно устали ноги.

Рыжий стоял неподалёку, привязанный за длинный повод. Точило уже сняли. На шерсти под мешком оставалась приплюснутая полоска, и Лука провёл по ней ладонью, проверяя, не натёр. Лошадь повернула голову, коснулась губами его рукава. Он принёс ей воды, подержал ведро до конца и только потом пошёл к костру.

Там Анисья называла купленное, а Дуня записывала, придерживая книжицу коленом. Лука услышал плату за яйца, муку и ночлег. Железа для починки в расходе не оказалось, и он сообщил, что вознице дали хлеб и луковицу. Дуня отметила и это.

— Сколько ещё есть? — спросил он.

Она назвала остаток общего кошелька, а потом отдельно сумму, предназначенную для платы людям. Он знал обе, но хотел услышать вслух. Общего запаса на прямую дорогу хватало. Покупать корм сверх обычных стоянок и платить дополнительные дни придётся из оставленного на зимовку.

Савва сидел возле повозки и чинил собственную сумку. Лука подсел к нему. Некоторое время смотрел, как игла выходит из кожи; шов получался редким, старик искал прежние дырочки, не прокалывая новую толщу.

— Я думал, вы из-за ног заканчиваете, — сказал Лука.

Савва не поднял головы.

— Ноги тоже устали.

— А ещё из-за чего?

Игла остановилась. Старик потянул нитку до конца, отложил работу на колени и посмотрел в сторону отары.

— У сына девочка растёт. Я её три раза видел. Первый раз она меня боялась, второй раз всё спрашивала, кто я такой, третий уже перестала спрашивать. Вот это мне и не понравилось.

Лука молчал.

— Бурый больше меня знает, — продолжил Савва. — Я за сумку берусь — он уже у ног. А там зайду, никто не подвинется, потому что не знает, где мне сесть. Я тоже не знаю. Надо успеть узнать.

— Николай рад будет.

— Николай давно рад. Ему не мешает. У него лавочка тесная, зато во двор всегда выйти можно. Ольге труднее, она дома целый день. Я ей письмо написал, спросил, на сколько места рассчитывать.

Лука повернулся к нему.

— И что ответила?

— Что кровать поставили. Я теперь думаю, не зря ли люди передвигали вещи.

Он опять взял сумку. Лука следил за иглой. На этот раз игла сразу попала в прежнюю дырочку, и старик провёл нитку до конца, прижимая кожу коленом.

— После кошар довезём до Прасковеи, — сказал Лука.

— Я пешком вернусь.

— За дорогу условились. Плата есть.

Старик покосился на него и кивнул. Об этом говорить было легче обоим.

Вечером Аким ещё раз осмотрел крепление. Новое железо держало, колесо сидело ровнее; до кузнеца следовало идти так же осторожно. Анисья погладила обод и попросила Луку завтра не менять направление без неё: сегодня за отарой надо было сворачивать на уклон, а она не решилась и повела в объезд.

Лука пообещал предупреждать. Потом отправился к людям, сторожившим стог, и спросил, какой выезд отсюда ровнее. Ему показали не самый близкий, зато без размытых колей. Он прошёл его сам, пока хватало света, запомнил развилку у одинокого куста и вернулся.

Федот грел у костра больное колено. Дуня заметила, что он слишком близко придвинулся, отослала на другой край; парень заворчал, но пересел. Пятак подошёл к нему и лёг под рукой. Молодой гладил пса долго, сосредоточенно, не придумывая ни одной шутки. Лука остановился рядом, собираясь забрать собаку на обход, потом позвал только Акима.