У каждого своя зима

Лука сел.

— Ты думаешь, я нарочно тебе худого сделаю?

— Нет. Ты будешь ждать лучшего. А я всё это время буду там ждать тебя.

Она сложила штаны швом внутрь. Лука взял их, чтобы отнести Федоту. Парень ждал за повозкой, сидел на своём мешке. Лука положил штаны рядом, кивнул в ответ на благодарность и только тут заметил, что всё ещё держит край ткани.

* * *

К вечеру земля поднялась, ветер посвежел. За день они всё-таки прошли больше, чем накануне, хотя Лука ещё утром считал день потерянным. Отара вытянулась по сухой полосе; вдоль неё, дальше от дороги, стояли низкие стога. На ночлег разрешили остановиться у пустого загона, если не подпускать животных к чужому сену. Лука сам прошёл по ограде, нащупывая разошедшиеся жерди, и позвал Акима с верёвками.

Они починили два слабых места. Аким забил несколько гвоздей из своей сумки, после чего Лука попросил записать их стоимость.

— Три гвоздя? — переспросил работник.

— Вы же их купили.

— Купил. Когда четвёртый пойдёт, я вас разорю.

Лука засмеялся и в первый раз за день перестал следить за собственным смехом. Аким придержал жердь, пока он обматывал стык верёвкой. Пальцы у обоих были грязные, под ногтями забилась тёмная земля; узел вышел некрасивый, зато жердь больше не ходила.

Внутри загона овцы начали укладываться почти сразу. Савва проверил, нет ли ям, где ночью могли сбиться лежащие, затем отступил к повозке. Бурый шёл за ним, прихрамывая после длинного дня. Лука позвал Пятака и оставил при себе, чтобы старому псу не приходилось снова вставать на каждый звук.

Федот принёс связку травы для растопки, найденную возле дороги. Похвастался, что высохла как следует. Анисья понюхала, велела положить поодаль: дым будет слишком горький, рядом есть лучшая. Он вздохнул и пошёл за новой. Лука не окликнул его, чтобы дать ещё одно поручение.

Когда стемнело, к стоянке подъехал человек с той самой пустой телегой, которому передали Акимовы монеты. Возвращался уже с мешками; остановился, не слезая, и сказал, что Марфу нашёл. Она благодарит, просит не класть мокрые рукавицы в мешок, прислала мужу свёрток. Аким развернул свёрток, провёл рукой по чистой рубахе и отнёс её вместе с остальным за повозку, не показывая, что ещё прислала Марфа.

Дуня записала, что деньги доставлены. Лука подал ей хлеб, положил рядом с книжицей. Завтра уже не нужно будет высматривать Акимова посыльного.

Перед сном Савва спросил, как пойдут завтра. Лука назвал дорогу, объяснил, у какого места свернут только после проверки. Старик кивнул и занялся ремешком сумки. Через минуту сказал:

— Хорошо бы ветер не усилился.

Глава 4. Пока держится огонь

К полудню ветер перестал пускать слова с первого раза. Дуня видела, как у Луки двигаются губы, однако слышала лишь последние слоги. Брат стоял на другой стороне отары и показывал рукой вниз. Она повторила его движение, чтобы понял: увидела, — и пошла вдоль животных к пологому спуску.

Овцы теснились там, где склон немного прикрывал от ветра. Труднее всего оказалось не дать передним остановиться раньше времени. За ними напирали другие, а в самой ложбине лежала вымытая дождём борозда, издали похожая на безобидную тень. Дуня встала возле неё, отводя крайних в сторону. Платок сбился на глаза; поправить его можно было только между двумя шерстяными боками, и всякий раз она чуть опаздывала.

Савва подошёл понизу с Бурым. Старик нёс в руке шапку, придерживая её за край, и сам от этого выглядел непривычно: редкие волосы пригладились к голове, уши покраснели. Пёс лёг возле борозды, оставив достаточно места для прохода. Дуня смогла отступить на шаг, закрепить платок и наконец выдохнуть без пыли во рту.

Повозка оставалась наверху. Анисья не могла провести кобылу по тому же спуску: один край колеи просел, другой уходил боком. Лука уже поднимался к ней. Дуня видела, как он осмотрел склон, потом повернулся к дороге и долго шёл вдоль гребня, отыскивая место положе. Вернулся, повёл кобылу за уздечку. Анисья шла возле заднего колеса, придерживая на неровностях; с другой стороны Аким брался за борт.

Дуня не могла пойти помогать им: возле овец оставались лишь она, Савва и Федот. Федот всё ещё берёг колено и потому смотрел под ноги чаще, чем на край отары. Она позвала его ближе, отдала место у борозды, а сама обошла нижнюю сторону, где животные тянулись к сухим стеблям.

Здесь были слышны их дыхание и шорох шерсти. Вверху на сухой земле ветер свистел, поднимая мелкую пыль, а внизу вдруг оказалось тепло. Дуня чувствовала, как остуженные руки отогреваются сами, пока держит их на поясе. Одна овца протянула морду к мокрому краю её юбки, попробовала пожевать и отошла. Красная метка на затылке поблекла, но ещё различалась.

С утреннего водопоя прошли немного. Им хотелось дойти до следующей стоянки, о которой Савва расспрашивал человека у дороги, однако там, на открытом месте, ветер оказался сильнее. Пришлось свернуть в эту ложбину, переждать, а потом решать. Дуня смотрела, как повозка медленно спускается к ним, и уже понимала, что быстро поднять её обратно не получится.

Внизу Лука помог Анисье выровнять кобылу. Отвязал рыжего и повёл к защищённой стороне. Сестре через спины животных крикнул:

— Час постоим!

Она кивнула. Внизу голос его наконец звучал целиком.

* * *

Развести огонь сразу не удалось. Анисья прикрывала растопку полой, Федот держал над ней доску, снятую с пустого ящика, но порыв заходил сбоку и развеивал мелкие щепки. Пламя дважды поднималось и гасло. Анисья распрямилась, вытерла ладонью лицо и сказала, что третий раз будет варить ветер: его, по крайней мере, не жалко.

Федот попытался поставить доску торчком, воткнув её в землю. Она легла плашмя прежде, чем он отпустил руки. Дуня засмеялась от неожиданности; сама в этом смехе услышала усталость.

— Вам весело, — сказал он.

— Пока только доска упала.

Они подыскали другое место, подальше от повозки и пологов, у низкого земляного уступа. Лука принёс несколько плоских камней, Аким придержал доску, пока Дуня ставила их по бокам. Получилась небольшая стенка; ветер всё ещё находил щели, зато не бил прямо в растопку. Отара тем временем лежала или паслась ниже, при ней оставался Савва с собаками. Дуня видела его через ровную полосу спин: он стоял, опираясь на палку, и смотрел не на костёр, а на верхний край ложбины.

Огонь взялся с третьей попытки. Анисья подставила котёл и велела никому не радоваться раньше кипения.

Федот грел руки слишком близко, едва не касаясь огня краями рукавов. Дуня отодвинула его локоть. Он посмотрел на неё, на отару, снова на неё.

— А в печи всё проще?

— Смотря какая печь.

— В настоящей. Чтоб двери закрыть.

— Двери закроешь, а тягу чем прикажешь делать?

Он задумался. Анисья положила щепку так, чтобы она не заслоняла нижний просвет, и сказала:

— В настоящей тоже смотреть надо. Только небо над котлом меньше.

Дуня присела на корточки возле камней. Огонь подсвечивал ногти, под которыми за три дня собралась грязь; красная краска осталась в одном месте возле косточки. Она подумала, что именно этими руками будет мять тесто, и вдруг захотела вымыть их сейчас, немедленно, не для еды, не ради чистой миски, а чтобы они опять стали похожи на руки женщины, которой могут доверить белый хлеб.

Воды на это потребовалось бы мало. Но бочонок стоял на повозке, Анисья считала каждую вынутую кружку до следующего наполнения, и Дуня осталась сидеть. Ещё успеется, когда станут мыть посуду.

Сверху к ним спустился мальчик лет двенадцати с корзиной. Первым его заметил Бурый, поднялся и тихо зарычал; Савва отвёл пса за ошейник и жестом показал мальчику, где пройти. Тот добрался до повозки, прижимая корзину к груди, и спросил, не возьмут ли яйца.

— У вашей матери тоже огонь не горит? — спросила Анисья.

— У нас печь.

— Вот счастливые люди.

Мальчик поставил корзину и открыл полотенце. Яиц было немного, десятка полтора, каждое в мягкой соломе. Лука начал спрашивать цену, а Дуня поинтересовалась, далеко ли живут. Мальчик указал за верхний изгиб ложбины: там стоял двор, которого с дороги не было видно. Мать послала посмотреть, кто остановился; отец уехал с зерном, вернётся к ночи.

Они купили яйца. Анисья отсчитала несколько в котёл, остальные спрятала в свой узел, чтобы не раскатились. Мальчик получил деньги и остался, глядя на овец.

— Кто здесь главный? — спросил он.

Федот немедленно показал на Анисью.

— У кого ложка, тот и главный.

Мальчик не поверил и посмотрел на Луку. Тот улыбнулся, однако Дуня заметила, как он выпрямил плечи. Шутить расхотелось.

Мальчик ещё постоял, потом сказал, что мать велела спросить о молоке: нет ли у них на продажу. Анисья подняла брови.

— На осень от нас молока захотела? Скажи, пусть своих коров доит.

— Наша не доится сейчас.

— Тогда яйца назад бери, будем их поить молоком, — сказал Федот.

Мальчик посмотрел на него с осторожным уважением: явно не понял, можно ли смеяться. Дуня проводила его к выходу из ложбины, чтобы Бурый снова не пугал, и по дороге спросила, есть ли у матери немного муки. Купить хотела, если лишняя. Мальчик оживился и позвал идти с ним.

Дуня вернулась к повозке за деньгами и сказала Луке, куда уходит. Он спросил, сколько времени займёт. Она показала на изгиб, за которым скрылся мальчик.

— Пока дойду, посмотрю и вернусь. Овцы здесь останутся.

— Я понимаю, что здесь.

— Тогда жди с хлебом.

Он посмотрел на миску в своих руках и рассмеялся; на этот раз ссоры не вышло.

* * *

Двор оказался совсем близко. Два невысоких строения стояли под углом, между ними росло дерево с перекрученным стволом. У стены лежали перевёрнутые корзины, пахло пером и подсохшим навозом. Хозяйка вышла на голос сына, придерживая локтем дверь. От Дуни ничего не скрыла: мука есть, но немного; продать мешок не может, отсыпать на дорогу — пожалуйста.

Дуня вошла. Внутри было темнее, чем ожидала, и тепло сразу легло на лицо. На лавке возле печи спала маленькая девочка, подложив под щёку руку. Старшая, лет шестнадцати, стояла у стола и мучилась с крутым тестом. Принесла его к краю, придавила обеими ладонями, повернула, снова придавила. Каждый раз тесто возвращалось почти в прежнюю форму, а девушка краснела всё сильнее.

— Зоя сегодня пекарь, — сказала хозяйка. — Я ей дала попробовать, теперь всё утро пробуем.

Зоя сердито отодвинула миску.

— Вы сказали, воды не лить.

— Я сказала, всю сразу не лить.

Дуня старалась не смотреть слишком пристально. Знала, как неприятно, когда посторонняя женщина застаёт тебя в работе, которая не выходит. Попросила муки, назвала, сколько нужно, и хозяйка отправилась к ларю. Зоя осталась у стола, подцепляя ногтем пристывший комочек. С той стороны, где стояла Дуня, было видно, что середина теста ещё сухая.

— Долго месишь? — спросила она.

— С утра.

— Укрой пока. Пусть постоит.

Зоя посмотрела недоверчиво.

— Оно же хлебом само не станет.

— Само не станет. Но руки чуть отпустит.

Девушка накрыла тесто, хотя всем лицом показывала, что делает это исключительно ради вежливости. Хозяйка принесла муку в полотняном мешочке и спросила, подождёт ли Дуня лепёшек: горячего с собой дали бы, раз люди на ветру. Дуня прикинула, сколько времени прошло. У отары остались Лука, Савва, Аким и Федот; Анисья уже готовила обед. Можно было посидеть здесь, у печи.

— Подожду, — сказала она. — Только руки вымою.

Хозяйка подвела её к рукомойнику. Дуня долго поливала руки, оттирая края ногтей кусочком мыла. Вода потемнела, стекла в подставленную посудину; она вылила её сама и вытерлась чистым концом полотенца. Ей дали ещё воды, без вопроса, сколько потребуется. Эта маленькая щедрость была почти неприлично приятна.

Они раскрыли тесто. Дуня попросила Зою отрезать кусок, сама не взяла нож. Девушка отделила неровный край, помяла пальцами и признала, что стало мягче. Всё ещё тугое, но поддавалось. Вдвоём они постепенно вымесили его, не торопясь прибавлять муку только потому, что липло к коже. Хозяйка между тем поправила жар и достала деревянную лопату.

Зоя спрашивала, как узнать, сколько месить. Дуня могла бы ответить словами, которые слышала от матери: пока руки не скажут. Вместо этого дала девушке сравнить два куска. Один уже тянулся ровно, другой рвался сухой неровной щелью. Зоя попробовала, нахмурилась и снова взялась за свою часть.

Маленькая проснулась на лавке, потребовала пить, потом есть; мальчик принёс ей воды и стал рассказывать об отаре. Выдумывал по мере рассказа. Сказал, что там есть собака величиной с телёнка и старик, который понимает каждую овцу. Дуня слушала, не поправляя, пока дело не дошло до зверей с тремя рогами. Тогда Зоя бросила на брата такой взгляд, что третий рог исчез без дальнейшей помощи.

Пеклись лепёшки недолго. Хозяйка вынула первую, переломила и положила между Дуней и Зоей. От мякиша поднялся пар; Зоя быстро сунула кусок в рот, обожглась и заулыбалась, пытаясь не показать, как больно. Дуня дождалась, пока остынет. Хлеб вышел тяжеловатый, но вкусный, особенно на третий день дороги.

— Видишь, — сказала хозяйка дочери. — Чужая пришла, и ты услышала.

Зоя опустила глаза. Дуня положила остаток на стол.

— Вы друг друга с утра слышите. Устали обе.

Ей хотелось, чтобы хозяйка больше не говорила. Та посмотрела сначала на дочь, потом на Дуню и занялась следующей лепёшкой. Через несколько минут Зоя сама придвинулась к матери, спросила, куда ставить готовое, и получила обычный ответ, без продолжения урока.

Дуня купила муку и несколько лепёшек. За помощь с тестом хозяйка хотела отдать хлеб даром, но Дуня положила монету возле ларя. Та накрыла её ладонью, кивнула. У двери Зоя спросила, где она научилась, и Дуня ответила: дома, как все. Потом поправилась:

— Долго училась. Я тоже воду всю сразу лила.

Девушка засмеялась. Дуня вынесла свёрток на ветер, и тёплый запах сразу исчез. Прижала хлеб к груди, укрывая полой, и быстро пошла обратно.

* * *

Лука встретил её на гребне. Дуня увидела сперва его шапку, потом лицо, слишком серьёзное для человека, которому несут горячий хлеб.

— Долго, — сказал он.

— Лепёшки пекли.

— Я уже хотел идти.

— Вот и пошёл. Держи муку, тяжело.

Он взял мешочек, заглянул в свёрток. Лицо немного смягчилось.

— Где купила?

— У тех же людей, что яйца. Девчонка учится печь.

— Ты учила?

Дуня кивнула. Лука отломил маленький кусочек, затем спохватился и протянул ей больший. Она покачала головой, уже ела. С гребня они видели всю стоянку: Анисья у котла, Савва справа, Аким перемещается к дальнему краю, Федот подбирает рассыпавшееся топливо. Всё действовало без Дуни. Она почувствовала облегчение и одновременно такую резкую пустоту, что захотела немедленно спуститься и найти себе занятие.

— Ветер не стих, — сказал Лука. — До темноты ещё можно перейти к следующему месту. Там внизу корм получше.

— Спросили?

— Савва ходил на гребень — оттуда видно. А о корме ещё утром у дороги расспросил.

— Анисья знает?

— Сейчас сказал. Поест — выпряжет… запряжёт.

Он сам усмехнулся своей оговорке. Дуня посмотрела на сухой путь вдоль склона. Несколько вёрст можно было пройти; стоять здесь до утра незачем, если животные отдохнули, а корм ближе не становился. Она кивнула. Брат сразу заторопился спускаться, едва не рассыпав муку.

— Только сперва всем дай хлеба, — сказала она.

Лепёшки принесли вниз. Анисья разрезала их своим ножом, раздала и оставила два куска тем, кто ещё был при отаре. Федот обнюхал свой, будто выбирал дорогую вещь, потом съел слишком быстро и стал смотреть, не полагается ли добавки. Савва, получив хлеб, провёл пальцем по краю корки.

— Ваша работа?

— Зоина. Я помогала.

— Хорошая работа.

Он отломил кусочек для Бурого. Лука посмотрел на собачью еду, которую Анисья уже отставила, однако промолчал. Бурый взял осторожно, не задев зубами пальцев. Дуня заметила, что он долго жевал, хотя кусочек был мягкий.

Подняться из ложбины оказалось легче там, где днём Лука не стал спускать повозку. Земля на солнце подсохла; колёса шли ровнее. Аким остался с Анисьей, Лука принял у него край отары, и некоторое время оба двигались параллельно, каждый своим путём. На гребне встретились. Федот посмотрел вниз, где осталась их маленькая стенка вокруг потухшего костра, и предложил забрать доску.

— Забери, — сказала Анисья. — Мы её для тебя полдня держали.

Он спустился и вернулся с доской под мышкой. Она теперь торчала из повозки, как широкое весло. Дуня придержала её, пока привязывали. На пальцах остался запах чистого теста, который ещё не совсем пропал под дорожной пылью.

Они прошли до следующего места, когда солнце стало низким. Возле заранее показанного двора действительно был корм, а под ветром у плетня нашлось пространство для животных. Савва договорился о ночлеге, Лука отдал плату, и Анисья принялась снова снимать с кобылы упряжь. Дуня помогла ей. Потянула за пряжку, расправила ремень на ладони, чтобы не перекручивался; кобыла опустила голову и тихо вздохнула.

— Ну, что же, — сказала Анисья, — день прожили. Я теперь ту девчонку по хлебу узнаю, если на базаре увижу.

Дуня улыбнулась и прислонилась на минуту к тёплому лошадиному боку. Вспомнила Зоины руки над тестом: девушка сердилась, щипала тугой край, потом вдруг стала двигаться увереннее. Дуня раскрыла собственную ладонь. Возле большого пальца ещё белела мука.

Глава 5. Чужая повозка

Колесо пошло в сторону без громкого треска. Лука услышал, как Анисья окликнула кобылу, обернулся и увидел повозку наклонённой, будто кто-то потянул её за левый борт. Мешки ещё держались. Котёл качнулся на верёвке и ударил о дерево.

Он бросился назад, но Анисья уже остановила лошадь и, спрыгнув, взяла её под уздцы. Аким подложил камень под другое колесо. Дуня придерживала высокий узел у передка; сдвинься тот, потянул бы за собой полог и лежавший сверху хлеб.

— Не трогайте пока, — сказала Анисья.

Лука остановился с протянутыми руками. Ему хотелось немедленно приподнять борт, поставить всё ровно, вернуть привычный вид. Анисья повторила, громче:

— Кобылу сперва выведем.

Они освободили упряжь, отвели лошадь, и только тогда Аким нагнулся к колесу. Из ступицы вылезла смазанная тёмная ось. Лука увидел на ней блестящий участок, который прежде закрывало дерево; ниже в пыли валялось железо. Чека не держала. Старое отверстие разбило, крепление расшаталось, а под уклон колесо стало сползать наружу.

Анисья молча смотрела на колесо. Утром она проверяла колёса: Лука сам видел, как наклонялась у повозки. На ободе ещё виднелись следы её пальцев.

Отара уходила вперёд. Савва оставался при головных, Федот удерживал хвост, но расстояние росло. Лука хотел крикнуть, чтобы остановились. Дуня, всё ещё придерживавшая узел, повернула к нему лицо.

— Дай им дойти до сухой травы. Там подождут. Здесь будут на дороге стоять.

Он кивнул и пошёл передать Савве. По дороге догнал несколько овец, отставших от общего движения, направил их вперёд. Федот спросил, что случилось. Лука объяснил и показал место, где следовало остановить хвост. На этот раз показал близкий куст, а затем путь до него, чтобы не повторить махание рукой возле пахоты.

Савва выслушал, спросил, цела ли ось.

— Вроде цела.

— Тогда починим. Иди к Акиму, ты ему там нужнее, чем мне.

Лука вернулся. Они с Акимом разгрузили край повозки, снимали всё до дна, складывали на полог рядом. Сначала показалось, что вещей немного: мешки с провиантом, посуда, одежда, железо. Когда всё разложили, свободного места под ногами не осталось. Анисья села на корточки возле своих сапог, пересчитала узлы и переложила хлеб подальше от земли, будто сломавшаяся повозка могла заодно переменить назначение каждой вещи.

Дуня подняла точило. Лука заметил его в её руках и подошёл слишком быстро.

— Поставь. Сам возьму.

Она поставила. Не спросила ни зачем везёт, ни сколько оно весит. От этого точило сделалось ещё тяжелее.

* * *

Пока колесо не сняли окончательно, Аким не обещал, что починит до темноты. Он проверил дерево, долго трогал пальцами разбитое место, просил Луку держать то выше, то ниже. Смазка оставляла на ладонях тёмные полосы. Анисья подала из своего ящичка запасную чеку; оказалась тонка для разошедшегося крепления.

— До Новоселицкого дотянем? — спросил Лука.

— Если всякий час смотреть, — ответил Аким. — Да идти тихо. А там пусть кузнец делает как надо.

Лука глянул вперёд, где паслась отара. Завтра к вечеру они рассчитывали быть возле села; сегодня можно было пройти ещё достаточно, если двинуться скоро. Хотелось ответить: будем смотреть. Анисья подняла голову прежде него.

— Кобыла моя, повозка моя. Тихо — так тихо. Я на одном колесе за вами не побегу.

— Никто вас не гонит.

— Пока не гонит. Я вперёд говорю, чтобы потом голос не тратить.

Аким отложил железо и взял доску, которую Федот вчера принёс от костра. Она оказалась полезна, чтобы подпереть разгруженный борт во время работы. Лука принёс камни, сложил устойчивее. Дуня собирала рассыпавшийся овёс: из плохо завязанного мешка выкатилось немного зерна, но она выбирала каждое, пока не подошёл Аким и не сказал, что лежавшее в грязи лошади не даст. Тогда она отделила чистое, остальное отнесла подальше от вещей.

— Вы бы поели, — сказала Анисья.

Она не могла приготовить обычный обед: котёл лежал на боку, воды оставалось на людей, огонь развести было негде, пока всё разложено. Нарезала хлеб, принесла луковицу, остаток вчерашнего сала. Лука взял, жевал между движениями. От запаха смазки хлеб казался чужим.

Из-под повозки Аким попросил чистую тряпку. Анисья перебрала узлы, хотела разрезать старое полотенце, но Дуня дала кусок дерюги, вымытый после красной краски. Край ещё слегка розовел.

Аким потёр им ось.

— Теперь, значит, и телега Дунина будет. Помеченная.

Анисья фыркнула.

— Попробуйте продать. Я вместе с ней пойду и всё покупателю расскажу.

Они засмеялись. Лука сперва тоже, затем заметил, что Дуня не обиделась; помогала держать колесо и улыбалась. Не всякое упоминание продажи было войной. Он чувствовал, насколько за последние дни привык ждать ссоры даже в чужой шутке.

Пока чинили, по дороге прошло несколько подвод. Одна остановилась. Возница, узнав Савву по стоявшему вдали силуэту, спросил, давно ли старик ведёт их. Лука сказал: четвёртый день. Человек покачал головой, будто четыре дня представляли собой отдельное доказательство, затем слез и заглянул под повозку. Аким уступил место. Несколько минут оба рассматривали крепление, спорили о том, выдержит ли вставка; наконец приезжий достал из-под сиденья подходящий кусок железа и отдал Акиму.

Лука полез за кошельком.

— Не стоит, — сказал возница. — Мне его всё равно выбросить.

— Тогда хлеб возьмите.

— Хлеб возьму.

Анисья отрезала, завернула в край бумаги и ещё положила сверху луковицу. Человек поблагодарил. Пока собирался ехать, спросил, не хотят ли продать десяток овец: в Новоселицком есть люди, которым надо. Лука ответил, что пока ведут своих. Возница кивнул, не уговаривал. Дуня расспросила, где этих людей найти, и записала фамилию в книжицу.

Лука молчал. У него было уже два повода знать, что сестра ищет покупателя, а внутри всё ещё возникало удивление, как в первый раз.

— Сердюков, может, больше даст, — сказал он, когда подвода ушла.

— Может. А может, меньше. Я же ещё не продала.

— У нас в Прасковее договорено спросить.

— Я и его спрошу, когда доедем. Пока ни одному ничего не обещала.

Дуня закрыла книжицу и снова взялась за колесо. Аким попросил подать железо, и Лука нагнулся искать под доской.

* * *

Собрали повозку к середине дня. Аким провернул колесо, остановил, ещё раз подправил крепление. Лука помог запрячь кобылу. Несколько шагов они шли рядом с пустой повозкой, глядя на ступицу; потом стали нагружать обратно.