Справка для лешего

Милана Панова

Справка для лешего

Справка для лешего

Городское юмористическое фэнтези

Глава первая. Окно номер тринадцать

Варвара Синицына была убеждена, что мир держится на трёх вещах: на печати, на подписи и на дате. Всё остальное, включая любовь, гравитацию и рост тарифов ЖКХ, было, по её мнению, вторично и регулировалось подзаконными актами.

Четыре года она отработала в многофункциональном центре «Мои документы» на улице Маршала Чуйкова и за это время повидала всё. Она видела мужчину, который пытался прописать в квартире попугая, потому что «он тоже член семьи и разговаривает». Она видела бабушку, которая принесла на замену паспорта фотографию, сделанную в 1974 году, и обиделась, когда её не приняли. Она видела, как солидный депутат районного совета плакал над формой заявления на субсидию. Варвару ничто не могло удивить.

Поэтому, когда в понедельник утром начальник отдела Геннадий Петрович вызвал её в кабинет и, не глядя в глаза, сказал: «Синицына, мы тебя переводим», она лишь уточнила:

— Куда?

— В окно номер тринадцать.

— У нас нет окна номер тринадцать. У нас двенадцать окон. Я их каждый день считаю, когда иду на обед.

Геннадий Петрович вздохнул так, будто она спросила у него пин-код от собственной совести.

— Есть, Варвара Сергеевна. Оно всегда было. Просто не всем его видно.

Он протянул ей бумагу. Это был приказ о переводе, оформленный по всем правилам: с номером, датой, подписью и печатью. Подпись была Геннадия Петровича, а печать — круглая, синяя, но вместо герба на ней был изображён то ли петух, то ли очень сердитая курица, а по кругу шла надпись старинной вязью: «Управа по делам граждан особого статуса».

— Это шутка? — спросила Варвара.

— Если бы, — сказал Геннадий Петрович. — Зарплата там на тридцать процентов выше. Плюс надбавка за вредность. Смена с полуночи до шести утра. Начальница — Аглая Ферапонтовна. Ты с ней не спорь. Вообще. Никогда. Последний сотрудник, который с ней поспорил, теперь работает фикусом в холле.

Варвара машинально посмотрела в окно кабинета, туда, где в холле стоял огромный, неопрятный фикус. Ей показалось, что фикус посмотрел на неё в ответ.

— Хорошо, — сказала она, потому что тридцать процентов есть тридцать процентов, а ипотека есть ипотека.

* * *

В 23:58 Варвара стояла у дверей закрытого МФЦ и чувствовала себя полной дурой. Охранник Михалыч, который обычно спал в своей будке с девяти вечера, сидел на ступеньках и курил, глядя на луну.

— На тринадцатое? — спросил он, не поворачиваясь.

— Да.

— Ну, с богом. Хотя они его не очень любят. Ты лучше «в добрый час» говори. С ними так надёжнее.

— С кем — «с ними»?

Михалыч не ответил. Ровно в полночь в здании зажёгся свет, двери разъехались, и Варвара вошла внутрь.

Зал выглядел почти так же, как днём. Те же двенадцать окон, тот же терминал электронной очереди, те же пластиковые стулья цвета «больничный голубой». Только теперь в дальнем конце зала, между туалетом и стендом «Как получить налоговый вычет», появилось тринадцатое окно. Над ним горела табличка с красными цифрами «13», а рядом висел плакат: «Уважаемые посетители! Просим не превращаться, не проклинать сотрудников и не оставлять в зале ожидания следов жизнедеятельности. Администрация».

За окном стояла пожилая женщина в строгом тёмном платье с высоким воротником. Волосы у неё были собраны в тугой узел, на носу сидели пенсне, а перед ней пыхтел медный самовар. Женщина пила чай из блюдечка и читала Гражданский кодекс.

— Синицына, — сказала она, не поднимая глаз. — Опаздываете.

— Сейчас ровно двенадцать, — возразила Варвара и тут же вспомнила про фикус.

— Сейчас двенадцать ноль-ноль и четыре секунды, — уточнила женщина. — Я Аглая Ферапонтовна. Ваше рабочее место — справа. Регламент — в первом ящике. Чеснок, соль и святая вода — во втором, но пользоваться ими без крайней необходимости запрещено, это дискриминация. В третьем ящике печенье. Его тоже не трогать, оно для домовых.

Варвара села за стойку. В первом ящике действительно лежала толстая папка с надписью «Административный регламент предоставления услуг гражданам особого статуса. Редакция от 12 марта 1784 года, с изменениями и дополнениями». Она открыла её на первой странице и прочитала:

«Пункт 1.1. Гражданами особого статуса признаются лица, не являющиеся людьми, но постоянно или временно проживающие на территории города, а равно лица, являвшиеся людьми ранее, но утратившие сей статус по причинам, от них не зависящим».

— Это нечисть, что ли? — шёпотом спросила Варвара.

Аглая Ферапонтовна поставила блюдечко на стол с таким звуком, что в самоваре что-то булькнуло.

— Слово «нечисть» является устаревшим и оскорбительным. Мы говорим «граждане особого статуса». Или «лица, проживающие в иной плотности». Запомните, Синицына. Ваш первый посетитель уже ждёт.

Терминал электронной очереди пискнул и сам выплюнул талончик. На табло зажглось: «Талон Д-001 — окно 13».

* * *

Первым посетителем оказался маленький бородатый старичок ростом Варваре по пояс. Он был в валенках, хотя на дворе стоял сентябрь, в длинной холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в шапке-ушанке. Борода у него была такая густая, что из неё, кажется, торчала хлебная крошка.

Старичок вскарабкался на стул, положил на стойку берестяную грамоту, кусок хлеба с солью и головку чеснока.

— Чеснок зачем? — спросила Варвара.

— На всякий случай. Вдруг вы упырь.

— Я не упырь. Я специалист первой категории.

Старичок посмотрел на неё с уважением, как на что-то пострашнее.

— Слушаю вас, — сказала Варвара тем голосом, которым она за четыре года научилась говорить «слушаю вас» людям, пришедшим ругаться.

— Прописаться мне надо, — сказал старичок. — Нашу пятиэтажку на Лесной снесли. Хозяева мои переехали в новый дом, двадцать пятый этаж, а там, понимаешь, печки нет. Куда мне, по-вашему, за печку? За кондиционер, что ли? Я пробовал. Дует.

Варвара открыла регламент. Глава четвёртая, «Регистрация домовых по месту пребывания». Требовались: заявление установленной формы, согласие собственника жилого помещения (может быть выражено в устной форме, путём оставления угощения на кухонном столе в ночь полнолуния), а также справка о прежнем месте проживания.

— А справку о прежнем месте проживания вы можете предоставить?

— Так дом-то снесли!

— Тогда нужна архивная выписка.

— Откуда?

— Из архива.

Старичок задумался.

— А архив где?

Варвара посмотрела на Аглаю Ферапонтовну. Та, не отрываясь от кодекса, указала пальцем вниз.

— В подвале, — сказала Варвара. — Запрос сделаем мы. Срок исполнения — тридцать рабочих дней.

— Тридцать дней! — ахнул старичок. — Да я за тридцать дней в этом бетоне совсем зачахну! Там даже мышей нет! С кем мне разговаривать?

Варвара почувствовала, как в ней шевельнулось что-то, чего она давно в себе не замечала. Это было не раздражение и не усталость, а что-то вроде сочувствия.

— Давайте так, — сказала она. — Я оформлю вам временную регистрацию. По пункту 4.7. «В исключительных случаях, связанных с утратой жилья по причинам непреодолимой силы». Снос — это непреодолимая сила?

— Ещё какая, — горячо подтвердил старичок. — Там экскаватор был. Жёлтый.

Варвара заполнила форму, поставила печать с сердитой курицей и протянула старичку листок. Тот взял его двумя руками, как икону, прочитал, пошевелив губами, и вдруг расплылся в улыбке, от которой его борода разъехалась в стороны.

— Спасибо, дочка. Ты не как прошлый. Прошлый всё время кричал: «Следующий!»

Он спрыгнул со стула, поклонился в пояс и вышел. Чеснок и хлеб остались на стойке.

— Чеснок можно выбросить? — спросила Варвара.

— Хлеб съешьте, — сказала Аглая Ферапонтовна. — Это знак уважения. Чеснок отнесите в бухгалтерию. Там у них упырь на полставки, пусть понервничает.

* * *

Остаток ночи прошёл как в странном сне. Терминал выплёвывал талончики с буквами, которых Варвара не знала: «К», «В», «Л», «О», «Р». Буква «К» означала кикимор, и первая из них, растрёпанная женщина с зеленоватой кожей и волосами, в которых застряли сухие листья, пришла оспаривать счёт за воду.

— Я в этой квартире живу за холодильником, — говорила она, тыча в квитанцию длинным ногтем. — Я воду не пью. Я ею не моюсь. Я в ней, извините, только капаю по ночам из крана, чтобы хозяевам спать не давать. Это профессиональная деятельность! Почему мне начисляют?

— Вам и не начисляют, — терпеливо объясняла Варвара. — Начисляют собственнику. Вы же не собственник.

— Но собственник говорит, что это я виновата! Что у него счётчик крутится! И вызвал сантехника! А сантехник — сантехник! — сказал, что «тут какая-то дрянь живёт»! Это я-то дрянь?!

К пяти утра Варвара приняла двух кикимор, одного банника, который хотел перерегистрировать баню в сауну, потому что «так современнее», и одну девушку очень бледного вида, которая спросила, можно ли получить загранпаспорт без фотографии, потому что на фотографиях она не отображается.

В шесть утра свет в зале мигнул, окно номер тринадцать стало мутным, будто запотевшим, и Варвара обнаружила, что стоит на крыльце МФЦ, в руке у неё сумка, а над городом поднимается серый рассвет.

Михалыч всё так же курил на ступеньках.

— Ну как? — спросил он.

Варвара подумала.

— Посетители вежливее, чем днём, — честно сказала она.

Михалыч кивнул, как будто ничего другого и не ожидал.

Глава вторая. Тихон

Варвара жила в однокомнатной квартире на седьмом этаже панельного дома на улице Сиреневой. Квартира была взята в ипотеку на двадцать лет, и Варвара относилась к ней как к ребёнку, которого нельзя бросить, даже если он орёт по ночам. Квартира, впрочем, не орала. Она просто была маленькой, с низкими потолками и соседом сверху, который по субботам сверлил так, будто искал нефть.

В то утро, вернувшись после первой смены, Варвара сбросила туфли, упала на диван и мгновенно заснула. Ей снились кикиморы, которые требовали перерасчёт, и Аглая Ферапонтовна, превращающая Геннадия Петровича в фикус.

Проснулась она от того, что кто-то ругался в её шкафу.

— …и носки! Носки-то, носки! Кто ж так носки складывает? Это ж не носки, это какой-то клубок змей! Ни одного парного! Где хозяйство? Где порядок? Тьфу!

Варвара села на диване. Часы показывали три часа дня. В комнате было светло, а дверца шкафа слегка подрагивала.

Варвара не стала кричать. Четыре года в МФЦ научили её, что крик в любой ситуации только усложняет оформление. Она встала, подошла к шкафу и решительно открыла дверцу.

На нижней полке, среди её носков, сидел старичок. Не тот, вчерашний, с Лесной, — другой. Этот был потолще, с рыжеватой бородой, заплетённой в две косички, в жилетке поверх рубахи и в маленьких очках, сдвинутых на кончик носа. В руках он держал её носок с котиками и смотрел на него с выражением глубокого морального осуждения.

— А, проснулась, — сказал старичок. — Ну здравствуй, хозяйка.

— Вы кто? — спросила Варвара.

— Тихон я. Тихон Пафнутьевич. Домовой.

— Это я поняла. Что вы делаете в моём шкафу?

Тихон Пафнутьевич аккуратно положил носок на полку, разгладил его ладонью и вздохнул.

— Живу, — сказал он. — Временно. Вернее, проживаю по месту пребывания. Видишь ли, хозяйка, я ведь тоже вчера в твоё окно приходил. Только ты меня не приняла. Я в очереди стоял, талончик Д-014, а тут шесть часов, и всё, закрылось. А мне идти некуда. Дом мой снесли. Вот я по талончику-то и пришёл. По следу, значит. Талончик же твоей печатью пахнет.

Он протянул ей помятый талончик «Д-014».

Варвара взяла его. Талончик действительно был настоящий. Она даже помнила, что очередь до четырнадцатого номера так и не дошла.

— Вы понимаете, что так нельзя? — сказала она. — Это частная собственность. Тут нужно согласие собственника.

— А ты и есть собственник, — резонно заметил Тихон. — Ну и давай согласие.

— Я… — Варвара открыла рот и закрыла. — А если я не дам?

Тихон посмотрел на неё поверх очков. Взгляд у него был такой, каким смотрят старые учителя на ученика, который заявил, что дважды два — пять.

— Не дашь — уйду. Мы, домовые, насильно не живём. Только ты, хозяйка, подумай. Квартира у тебя пустая. Не в смысле мебели, а в смысле души. Ты тут не живёшь, ты тут ночуешь. Кастрюли у тебя три, и все чистые, потому что ты не готовишь. Цветок на подоконнике засох. Носки, опять же. — Он снова печально посмотрел на носок с котиками. — Тебе домовой не помешает. Я много места не займу. Мне угол за плитой и миска молока по праздникам.

Варвара хотела сказать, что ей не нужен домовой в шкафу, что она взрослая самостоятельная женщина с юридическим образованием, что у неё ипотека и никакой души, а только кредитные обязательства. Но потом посмотрела на засохший цветок на подоконнике. Это был кактус. Она засушила кактус. Это вообще надо было постараться.

— Хорошо, — сказала она. — Временная регистрация. На тридцать дней. Пока не придёт архивная выписка о вашем прежнем месте жительства.

— Вот и ладушки! — обрадовался Тихон и спрыгнул с полки. — Я тебе тогда пирожков напеку. У тебя мука есть?

— Нет.

— А яйца?

— Нет.

— А что есть?

Варвара открыла холодильник. Там лежали полпачки сливочного масла, лимон и баночка корейской морковки с истекающим сроком годности.

Тихон заглянул в холодильник, потом медленно перевёл взгляд на Варвару и молча перекрестился. Потом вспомнил, что домовым этого делать не положено, смутился и сделал вид, что поправлял бороду.

* * *

Через два часа Варвара сидела на кухне и ела пирожки с капустой. Где Тихон взял капусту, муку и яйца, она решила не уточнять. Он заявил, что «попросил у соседей», и по его тону было ясно, что соседи об этой просьбе не знают.

— Рассказывайте, — сказала Варвара, вытирая пальцы о салфетку. — Где ваш дом был?

— Да тут рядом. Сиреневая, четырнадцать. Двухэтажный, деревянный, ещё при царе Горохе построенный. Я в нём сто двенадцать лет прожил. Там семья Ильиных жила, потом Петровы, потом коммуналка была, потом опять Ильины, только уже другие, внуки. А потом пришли эти. — Тихон нахмурился. — В костюмах. Говорят, аварийный дом. Говорят, расселение. А какой он аварийный? Я в нём каждую доску знал. Каждую трещинку замазывал. Он ещё сто лет простоял бы.

— А кто «эти»?

— Компания какая-то. Бессмертие… что-то там. Бессмертие-Строй.

— Странное название для строительной компании.

— Вот и я говорю. — Тихон подлил ей чаю. — Только слушай, хозяйка. Это ж не просто так. Наших много без дома остаётся. Раньше дома сносили, мы в новые переезжали. Хозяева нас в лапоть звали, или в валенок, или в коробку из-под обуви, и мы переезжали. А теперь… — он замолчал.

— Что теперь?

— Теперь, бывает, не переезжают. Вот был у меня приятель, Савелий, с Садовой. Его дом тоже снесли. И с тех пор я его не видел. Думал, к родне подался. А потом ещё Ерофей с Почтовой пропал. И Мокей, который в старой бане жил. Как будто вместе с домами их и снесли.

Варвара отставила чашку.

— Вы уверены, что они не просто переехали?

— Домовой без дома, — сказал Тихон тихо, — это как человек без имени. Мы не можем просто так в воздухе висеть. Нам надо за что-то держаться. Если домового нет ни в старом доме, ни в новом — значит, с ним что-то случилось.

На кухне стало тихо. Только холодильник гудел, и где-то наверху сосед начал сверлить, хотя был четверг.

— Я завтра посмотрю, — сказала Варвара. — Может, они регистрировались у нас. Там же должна быть база.

— Должна, — согласился Тихон. — Ты посмотри, хозяйка. Ты бумажная, ты умеешь.

Варвара не знала, комплимент это или нет. Она доела пирожок и вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время ей на кухне не хочется сразу уйти в комнату, к телефону и сериалам.

Перед сном она заглянула в шкаф. Носки лежали парами. Каждый с каждым. Даже те, что она считала безнадёжно потерянными три года назад.

Кактус на подоконнике она, конечно, не воскресила. Но утром обнаружила рядом с ним маленький глиняный горшок с какой-то зелёной травкой и запиской, нацарапанной угольком: «Это мята. Её не засушишь. Т.».

Глава третья. Очередь

К концу первой недели Варвара начала понимать, как устроена работа окна номер тринадцать.

Во-первых, граждане особого статуса, как и все граждане, приходили в основном за тремя вещами: за справками, за регистрацией и чтобы пожаловаться. Во-вторых, жаловались они на то же самое, на что и люди: на соседей, на шум, на коммунальные платежи и на то, что «раньше было лучше». В-третьих, бумажная волокита пугала их гораздо сильнее, чем серебро, железо и осиновые колья вместе взятые.

— Они существа старые, — объясняла Аглая Ферапонтовна, наливая себе пятую чашку чая. — Они помнят время, когда договор скреплялся словом. Сказал — сделал. А теперь им нужно заполнять форму 7-Б в трёх экземплярах. Это для них хуже проклятия. Многие предпочитают просто исчезнуть, лишь бы не стоять в очереди.

— Тогда зачем вообще нужна эта бюрократия? — спросила Варвара.

Аглая Ферапонтовна посмотрела на неё поверх пенсне долгим взглядом.

— Синицына. Знаете, что такое бумага с печатью?

— Документ.

— Это договор. А договор для них — это всё. Это единственное, что защищает их в мире, где их больше никто не видит. Пока у домового есть регистрация — он существует. Юридически. А значит, и физически тоже. Бумага держит их здесь, в этом городе, крепче любого заклинания.

Варвара задумалась. Это объясняло, почему Тихон каждое утро перечитывал свою временную регистрацию и бережно прятал её под клеёнку на кухонном столе.

* * *

В среду ночью к окну пришёл водяной.

Сначала Варвара почувствовала запах — тяжёлый, сырой, как в подвале, где прорвало трубу. Потом увидела лужу, которая медленно ползла по полу от входной двери к её стойке. И только потом увидела самого посетителя: грузного мужчину с зелёной бородой до пояса, в мокром пиджаке поверх тельняшки и в резиновых сапогах. На голове у него сидела кувшинка, как шляпа.

— Пахом Иванович, — представился водяной, плюхаясь на стул. Стул жалобно скрипнул. — Городской пруд в парке Победы. Двести лет на одном месте. Претензия у меня.

— Слушаю вас.

— Они мне фонтан поставили, — сказал Пахом Иванович с такой горечью, будто ему сообщили, что его пруд переименовали в лужу. — Посередине. Светомузыкальный. Каждый вечер с восьми до одиннадцати он мне прямо в… извиняюсь… в жилое помещение бьёт струями. И музыку играет. «Подмосковные вечера». Двести сорок раз за лето. Я считал. Я уже эти вечера ненавижу. Я рыбу свою спросил, так и рыба ненавидит.

Варвара открыла регламент. Глава одиннадцатая, «Споры граждан особого статуса с органами местного самоуправления».

— Вы можете подать заявление о нарушении права на тихое пользование жилым помещением, — сказала она. — Оно рассматривается в течение…

— Знаю я, в течение скольких, — перебил водяной. — Я двадцать лет назад такое писал, когда они там лодочную станцию открыли. До сих пор рассматривают. Ты мне лучше скажи, дочка, можно им этот фонтан… ну… того?

— Чего — «того»?

Пахом Иванович сделал неопределённый жест мокрой рукой, и с его пальцев на стойку упала маленькая рыбка, подпрыгнула и шлёпнулась обратно на пол.

— Затопить. Насовсем. Чтоб не включался.

— Это порча муниципального имущества, — строго сказала Варвара. — За это предусмотрена ответственность.

— Какая?

Варвара полистала регламент. Нашла.

— Принудительное обмеление на срок до трёх лет.

Водяной побледнел, насколько может побледнеть существо зелёного цвета.

— Ладно, — сказал он. — Давай своё заявление.

Варвара помогла ему заполнить форму. Почерк у водяного был размашистый и мокрый, бумага расползалась под его пальцами, и в итоге заявление пришлось сушить на самоваре Аглаи Ферапонтовны. Но Варвара добавила от себя пункт: «Прошу также рассмотреть возможность изменения музыкального репертуара фонтана», — и Пахом Иванович ушёл почти счастливым.

— Почему «почти»? — спросила Варвара, когда он исчез за дверью, оставив после себя лужу и запах тины.

— Потому что водяные никогда не бывают совсем счастливы, — ответила Аглая Ферапонтовна. — Это у них видовое.

* * *

В четверг пришёл леший.

Варвара не сразу поняла, что это посетитель. Сначала ей показалось, что кто-то занёс в зал небольшое дерево и поставил его у входа. Дерево было сухое, корявое, с лишайником на ветках. Потом дерево шагнуло вперёд, и Варвара увидела, что у него есть глаза — два жёлтых огонька в глубине ствола, — а ветки на самом деле руки.

Леший подошёл к окну, наклонился, и в зале запахло прелой листвой и грибами.

— Пантелеймон, — сказал он голосом, похожим на скрип старых сосен. — Лесопарк «Сосновый бор». Мне справку.

— Какую?

— Что я — это лес.

Варвара моргнула.

— Простите?

Пантелеймон тяжело вздохнул, и с его веток посыпались сухие иголки.

— Они хотят лес мой… того. Часть. Восточную. Под парковку для торгового центра. Говорят, это неиспользуемая территория. Я им говорю: как неиспользуемая, я ж там живу! А они говорят: а вы кто такой? А я говорю: леший. А они говорят: таких не бывает. А я говорю: вот же я. А они говорят: предъявите документы.

— И у вас нет документов?

— Есть, — обиделся леший. — Вот.

Он достал из дупла в груди сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевший до цвета осенней листвы, и положил на стойку. Это была жалованная грамота. Варвара развернула её, и у неё перехватило дыхание. Грамота была датирована 1709 годом, написана гусиным пером и подписана размашисто: «Пётръ».

— Это подпись Петра Первого? — прошептала она.

— Ага. Он у нас охотился. Заблудился. Я его вывел. Он мне за это грамоту дал. «Леший Пантелеймонъ есть хозяинъ лесу сего, и никто да не смеетъ его обидеть». Только они говорят, что грамота недействительная. Устаревшая форма документа.

Варвара перечитала грамоту ещё раз. Потом открыла регламент. Потом посмотрела на Аглаю Ферапонтовну. Та, к её удивлению, отложила Гражданский кодекс и внимательно наблюдала за ней.

— Аглая Ферапонтовна, — сказала Варвара. — А грамоты, выданные до 1917 года, у нас принимаются?

— Принимаются, — ответила начальница. — Если подтверждены архивом. Регламент, глава девятнадцатая, пункт третий.

— Значит, можно сделать архивное подтверждение и на его основании выдать справку о том, что Пантелеймон является законным владельцем — то есть законным… лесом?

— Можно. Но долго.

— Сколько?

— Тридцать рабочих дней.

— А когда они собираются начать вырубку? — спросила Варвара у лешего.

— Через месяц.

Варвара посмотрела на календарь. Тридцать рабочих дней — это шесть недель. Не успевали.

— Тогда я запишу на «срочно», — сказала она и поставила в углу заявления красный штамп «СРОЧНО».

Аглая Ферапонтовна приподняла бровь.

— У нас нет срочного порядка, Синицына.

— Есть. Пункт 2.14. «В случае угрозы жизни или здоровью гражданина особого статуса срок может быть сокращён до трёх рабочих дней». Вырубка леса — это угроза жизни лешего.

Аглая Ферапонтовна помолчала. Потом медленно кивнула. Варвара могла поклясться, что уголки её губ на мгновение дрогнули — почти как улыбка.

— Вы читали регламент, Синицына.

— Весь. За три ночи.

— Хм, — сказала Аглая Ферапонтовна и вернулась к Гражданскому кодексу. Но перед этим она достала из-под стойки печенье — то самое, которое для домовых, — и положила одно на стол перед Варварой.

Варвара поняла, что это примерно как получить орден.

* * *

Под утро, когда очередь иссякла, в зал вбежал парень в жёлтой куртке курьерской службы и с огромным термокоробом за спиной. Он был высокий, растрёпанный, с щетиной и очень тёмными глазами. Он затормозил у окна номер тринадцать, тяжело дыша, и шлёпнул на стойку талончик «О-003».

— Успел! — сказал он. — Слава… эээ… в добрый час. Я Глеб. Глеб Волков. Мне нужен этот… статус. Сезонного инвалида.

— Какого инвалида? — переспросила Варвара.

— Сезонного. Ну, понимаете… — Он покосился на Аглаю Ферапонтовну и понизил голос. — У меня работа. Доставка. Хорошая работа, мне нравится. Но раз в месяц я, ну, не могу. Три дня. В полнолуние. А мне говорят: Волков, у тебя третий раз за квартал больничный, мы тебя уволим. А я что им скажу? Что я раз в месяц превращаюсь в волка и бегаю по лесопарку? Они меня в психушку отправят.

— Вы оборотень?

— Тсс! — Глеб снова оглянулся. — Ну, да. «Лицо с периодическим изменением биологической формы», если по-вашему. Наследственное. У меня и дед такой был, и прадед. Только им проще было. Они в деревне жили, там никто больничные не спрашивал.