Плёнки из прошлого

— Это точно тот снимок? — спросила Анна.

— По моим материалам — да. Но сравним с заверенной копией, прежде чем заявлять окончательно.

Анна почувствовала, как бумага цепляется за влажные пальцы.

— Он сказал, что тогда его там не было.

Прайс подняла глаза.

— Это важное расхождение. Ещё не доказательство подлога.

— Я знаю.

— И мне нужны все его слова, не только эта фраза.

Анна пересказала разговор. Когда дошла до предложения помощи с архивом суда, ей стало стыдно за внезапный вопрос: если отец хотел что-то скрыть, почему сам дал адрес?

Прайс не стала отвечать на то, чего она не спросила.

— Я покажу снимки Дэниелу, если собственница разрешит передать копии для работы по делу. Он сам решит, хочет ли с вами говорить. Для интервью нужно согласовать доступ. Это не обычная поездка в гости, и выдавать её за семейный визит мы не будем.

— Сколько времени?

— Не знаю. Я сегодня отправлю запрос. У него также есть телефон, но разговоры могут контролироваться. Не обсуждайте стратегию и не считайте такой звонок защищённым.

Прайс убрала папку обратно.

— Двадцать девять лет, Анна. За эти годы многие говорили ему, что наконец нашли что-то важное. Подумайте об этом, прежде чем попросить его надеяться.

На лестнице Анна остановилась и написала отцу: «Я встретилась с адвокатом Риверы. В копиях протокола отвёртка указана при первоначальном осмотре. Ты говорил о повторном. Мне нужно разобраться».

Ответ пришёл, когда она уже вышла на улицу.

«Нужно смотреть полный комплект. Не делай выводов по копиям».

Она сохранила сообщение и отправила его Маре.

Глава 4. Двадцать девять лет

Дэниел Ривера позвонил ей на пятый день после находки.

Анна сидела на полу возле книжного шкафа, разбирая коробку старых блокнотов. Искала записи того самого интервью с Розеном. Автоматическое сообщение предупредило, откуда поступает звонок и что разговор может контролироваться. Она согласилась принять его и поднялась с пола.

— Мисс Уорд?

— Да. Анна.

— Лидия сказала, вы хотите поговорить.

Голос был обычным. Немного хриплым, с короткими паузами между предложениями. Анна зачем-то ждала голоса, по которому можно будет услышать срок.

— Хочу. Вы посмотрели фотографии?

— Две. Она привезла распечатки вчера.

Прайс прислала ей вечером короткое сообщение: Рут дала разрешение на использование копий в юридической проверке; Ривера согласился на первый разговор. Запрос на очное интервью ещё рассматривали.

— Я хочу понять, что вы помните об инструменте, — сказала Анна. — Но если вам неудобно обсуждать это сейчас…

— Мне неудобно обсуждать это последние двадцать девять лет. Спрашивайте.

Она взяла блокнот. На первой странице записала время звонка и предупредила, что будет делать заметки. Запись разговора не включала; для начала достаточно было услышать его и уточнить, что из сказанного он разрешает использовать.

— Вы узнали отвёртку?

— Это была моя. Я говорил это на суде.

— Отец сказал, что на ней нашли следы…

Анна остановилась.

— Ваш отец, — произнёс Ривера. — Давайте сразу. Вы не обязаны говорить «прокурор», если имеете в виду его.

— Хорошо.

— Они нашли кровь Белла. Я эту отвёртку не оставлял в доме. За день до того у неё лопнула рукоятка. Я отнёс её в мастерскую, где мне делали мелкий ремонт инструмента. Вечером узнал, что Белл убит. На следующий день меня забрали.

Анна записала последнее предложение, потом перечеркнула слово «на следующий» и оставила пустое место.

— В какие часы?

— После обеда. Я помню, что сосед успел отвести Софию к моей матери. Всё остальное смотрите в бумагах. Я в голове уже переставлял эти часы тысячу раз.

— А ваша версия о мастерской была в деле?

— Была. Хозяин сказал, что я приносил инструмент. Они решили, что я потом его забрал. Я не забирал.

— Хозяин видел, как вы забрали?

— Нет. Он помнил не всё. Когда надо было помнить, полицейские уже побывали у него. Он испугался, что мастерскую закроют. Или действительно забыл. Я не знаю.

Ривера говорил без спешки. Он не пытался убедить её каждым словом, не подчёркивал, что невиновен. Это не означало, что ему можно было верить без проверки. Анна заставила себя написать на полях: «Сверить с показаниями».

— Я нашла газетную статью об угрозах, — сказала она. — Вы угрожали Беллу?

— Да.

Прямой ответ застал её врасплох.

— Что именно вы сказали?

— Что если он снова придёт на нашу улицу с бумажкой, будто всё безопасно, я сломаю ему руки. Там были люди. Они слышали.

— После пожара?

— Через три недели. Моя сестра умерла в больнице. Белл говорил, что она сама подключила обогреватель неправильно. Он ни разу не был в её квартире. А до пожара писал, что проводка исправна.

Анна молчала. За стеной сосед включил телевизор; она слышала рекламу, потом звук спортивной передачи. Хотелось перейти в другую комнату, где такие вещи не будут мешать разговору.

— Я был зол, — сказал Ривера. — Очень. Вам не нужно делать из меня спокойного хорошего человека, который ни с кем не ссорился. Но я его не убивал.

— Вечером вы были дома?

— Был у матери с Софией. Потом пошёл покупать молоко. Она помнила, когда я вернулся. Ей не поверили. Матери всегда помогают сыновьям — так сказали.

Анна посмотрела на полку. Рядом с рабочими папками стояла фотография её матери с двумя детьми. Отец снимал их на пляже; его самого в кадре не было. Она отвернулась от шкафа.

— Вы знаете, почему Розен снимал помещение?

— Тогда нет. На суде объяснили, что он делает репортаж. Приехал с полицией. Я его никогда не видел.

— Он говорил с вами после приговора?

— Нет.

— Писал?

— Нет. По крайней мере, я не получал. Что это за вопрос?

— Пока просто проверяю, мог ли он что-то сообщить раньше.

Анна вспомнила, как Розен поправлял её текст четырёхлетней давности. Просил не забывать имена. Если он снимал предмет до и после, если видел, как отец держит пакет, должен был что-нибудь понять. Но «должен был» ещё не означало «понял».

— Вы думаете, он снял, как они принесли её? — спросил Ривера.

— На одном кадре инструмент в пакете. На другом — на полу. Я не знаю, почему его вынули. И не могу по фотографии установить время.

— Значит, ещё не знаете.

— Не знаю.

Он выдохнул. Далеко от телефона кто-то говорил громче, чем он; звуки на несколько секунд перекрыли разговор.

— Лидия сказала, вы не обещали, что я выйду.

— Не обещала.

— Хорошо. Давайте так и дальше.

Анна написала эту фразу и поняла, что уже выбирает цитаты. Будущая статья могла начаться с неё. Человек, которого лишили свободы почти на тридцать лет, просит не давать обещаний. Удачный абзац. Она закрыла блокнот.

— Я должна сказать вам ещё кое-что. Если проверка подтвердит расхождение, журнал захочет написать об этом. Я не буду единственным автором. Дело проверяет другой журналист.

— Чтобы люди не решили, что вы мстите отцу?

— Чтобы мои отношения с ним не влияли на выводы.

— Они всё равно влияют.

— Да. Но мы можем проверить каждое утверждение независимо от меня.

Ривера какое-то время молчал.

— Не пишите моей дочери, — сказал он.

— Я не собиралась…

— Теперь знаете. Её зовут София. Она взрослая. Когда люди узнают о деле, им всегда нужна дочь. Как она росла без отца, плакала ли на свиданиях, что говорит внук. У меня нет внука. Я им каждый раз объяснял. Потом всё равно кто-то написал.

— Я не буду обращаться к ней без согласования.

— Не со мной. С ней. Но сначала дайте ей пожить ещё немного без вас.

— Хорошо.

Телефон предупредил об оставшемся времени.

— Мисс Уорд…

— Анна.

— Ладно. Анна. У вас отец жив?

— Да.

— В газетах видел. Я имею в виду — вы разговариваете?

— Разговариваем.

— Тогда спросите у него про мою мать. Она приходила к нему после суда. Два раза. Я не знаю, принял он её или нет. Она не рассказывала. Только говорила, что ещё попробует.

Анна почувствовала, как край телефона давит на ухо.

— Попробую выяснить.

— Она умерла восемь лет назад. Это можно написать. Но не нужно делать её святой. Она была тяжёлый человек. С ней никто из нас не умел договориться. Просто она знала, что я был дома.

Связь прервалась после автоматического объявления. Анна ещё несколько секунд держала телефон возле лица, потом села на край дивана.

На столе лежала открытка, которую отец прислал ей из конференции в Бостоне. На открытке он шутил о плохом кофе и просил не забыть забрать посылку для матери. Она прочла её впервые за несколько месяцев и не поняла, зачем.

Потом открыла блокнот. Отметила, какие фразы записала точно, какие — по памяти. Отправила Джону сведения о мастерской и попросила сравнить с судебными показаниями. Прайс сообщила о просьбе Риверы не беспокоить Софию.

Адвокат позвонила вечером.

— Как он вам показался?

— Уставшим от вопросов.

— Это он ещё старался быть вежливым.

— Он рассказал про мать. Она приходила к моему отцу после суда.

— У меня есть копии двух её писем. Одно адресовано вашему отцу. Наличие письма не доказывает, что он его прочёл. Я пришлю вам сканы, а Джону — всё, что относится к этому эпизоду.

— Зачем она обращалась к обвинителю?

— Потому что суд закончился, денег на нового адвоката не было, а он был человеком, чьё имя она знала. Дэниелу казалось, что это бессмысленно. Она всё равно писала.

Анна посмотрела на свой неотправленный вопрос отцу.

— Я поговорю с ним.

— Не сегодня, — сказала Прайс.

— Почему?

— Потому что вам хочется, чтобы он объяснил и это. Подождите, пока прочитаете письма. И помните: мы проверяем дело моего клиента. Ваш семейный разговор может помочь, но не заменит документы.

Анна хотела возразить. Она давно работала журналисткой, умела отделять сведения от объяснений и не нуждалась в уроке после каждого звонка. Однако вместо возражения спросила, когда придут копии.

— Завтра утром.

Вечером она всё-таки нашла записи интервью с Леоном. Между замечаниями о закрывшейся булочной и именем продавщицы был вопрос, который не вошёл в статью: «Что вы не стали бы снимать снова?»

Ответ состоял из трёх коротких предложений. Леон говорил, что дело не в съёмке. Иногда нужно было вовремя объяснить, что ты снял. А иногда проще было позволить другим написать подпись.

Тогда Анна сочла это общим рассуждением о редакторах.

Теперь она переписала ответ на отдельный лист, указала дату интервью и добавила внизу: «Не считать признанием. Спросить Рут».

Глава 5. Контактный лист

Феликс Ортис попросил выключить верхний свет, потом снова включить.

— Так нормально, — сказал он. — Дело не в атмосфере. На поверхности нужно видеть пыль.

Он привёз небольшую сумку и свою лупу. Рут предложила кофе, но он попросил воду в закрытой бутылке и поставил её на подоконник, подальше от плёнок. Ему было около пятидесяти. Очки висели на шнурке, и Анна сразу представила, как легко ими задеть раскрытый негатив. Феликс снял их прежде, чем наклониться к столу.

Мара нашла его через музейного консультанта. Платила редакция; Рут заранее сообщили, что специалист получит гонорар при любом заключении. Рут попросила включить это в письмо. Анна впервые увидела, сколько условий может появиться вокруг шести кадров, которые ещё неделю назад никто не собирался рассматривать.

Джон приехал тоже. Он поздоровался с Рут, пожал руку специалисту и спросил Анну, где можно оставить велосипедный шлем. До этого они общались через экран, и его неожиданное присутствие в архиве показалось ей вторжением. Потом он сел в стороне с блокнотом, не трогая ни одной папки, и раздражение прошло.

Рут разложила материалы в порядке обнаружения: серую папку, старый конверт, защитные карманы с негативами, распечатанную запись описи. Анна рассказала, что сделала в первый день. Не опустила ни поиски по адресу, ни отправку сканов без предварительного согласования.

Феликс спросил, была ли плёнка вымыта или обработана после находки. Рут ответила, что только сняла поверхностную пыль перед сканированием. Он записал это.

— Самое простое объяснение я уже слышал, — сказал Джон. — Восстановление положения изъятого предмета. Что вы можете сказать о последовательности?

— Сначала посмотрю.

Феликс работал медленно. Изучил края полосы, номера экспозиций, царапины. Сравнил материал с двумя другими конвертами того же периода. Попросил исходные файлы сканов и сведения о настройках. Анна посылала ему всё заранее, но теперь он хотел видеть процесс целиком.

— Эта полоса не собрана из отдельных кадров, — сказал он наконец. — Между восемнадцатым и двадцать третьим я не вижу разрезов или склеек. Нумерация соответствует направлению экспонирования. Я подготовлю письменное описание того, что исследовал. Это будет описание, а не ответ на вопрос, кто виноват.

Анна указала на две распечатки.

— Значит, пустое место снято раньше, чем отец держит пакет?

— Этот кадр экспонирован раньше. Но между ними фотограф мог уйти на час, на ночь, на неделю. Фотоплёнка не ставит вам дату на каждом снимке.

— Свет тот же.

— Искусственный. Окно почти не попало в кадр. Вы хотите, чтобы сходство света дало точное время, а оно его не даёт.

Джон написал что-то в блокноте. Анна почувствовала, что ответ адресован ему не меньше, чем ей.

— Кадр двадцать четыре на другой полосе, — продолжил Феликс. — По номеру идёт следующим. Материал совместим, видимые детали сходятся. Но физической непрерывности между двадцать третьим и двадцать четвёртым мы уже не видим: там обычный разрез. Это тоже нужно сказать честно.

Рут стояла рядом, сцепив руки перед собой.

— Мой отец мог переставить их?

— Полосы в конверте — мог. Номера на плёнке от этого не изменятся.

— А мог снять другое помещение на ту же плёнку?

— Конечно. Но здесь стол, картон под ножкой, схема на стене. Это можно сопоставлять. Для идентификации человека и обстоятельств нужны другие специалисты и документы.

Он увеличил скан двадцать первого кадра. Отвёртка внутри пакета виднелась хуже, чем на бумажной распечатке: светлая область сливалась с рубашкой отца. Феликс изменил контраст на экране. Исходный файл оставил нетронутым. У рукоятки различилась тонкая трещина или светлый след.

— Вы не сможете сказать, это один и тот же инструмент? — спросила Анна.

— Могу перечислить совпадающие признаки. И различия в том, что видно. Если ждёте однозначного «та самая отвёртка», не получите его от меня по этим изображениям.

Анна перечеркнула в блокноте «тот же инструмент» и оставила место для перечня признаков. На соседней странице три распечатки лежали в порядке экспозиций. По крайней мере этот порядок Феликс не оспаривал.

Джон задал ещё несколько вопросов: какие файлы можно передать другому специалисту, что потребуется для проверки оригинала отпечатка, как сохранить материалы при перевозке. Рут всё слушала. Анна поймала себя на желании вставить фразу из интервью Леона, но при посторонних это могло прозвучать как заранее подготовленная улика против умершего.

Она дождалась, пока Феликс закончит.

После его ухода Джон остался ненадолго, чтобы сверить номера. Он уже получил от Прайс копии показаний владельца мастерской. Тот подтверждал, что Ривера принёс отвёртку, но не мог уверенно назвать день, когда её забрали.

— Есть имя? — спросила Анна.

— Самуэль Кац. Мастерская закрылась давно. Ищу родственников. Пока не надо звонить по всем найденным номерам.

— Я могу съездить по адресу.

— Там теперь магазин одежды. Но съезди, если хочешь. Только спроси сначала владельца здания, а не продавца, помнит ли он девяносто пятый.

Когда Джон ушёл, Рут вынула из сумки обёрнутый бумагой сэндвич и разделила пополам.

— Ты опять не ела?

— Ела.

— Тогда оставь на потом.

Анна взяла половину. Они сели за тот стол, на котором не было плёнок. Рут раскладывала салфетку с такой же аккуратностью, с какой укладывала негативы. Её отец когда-то рассказал Анне, что в детстве она подписывала все свои коробки, даже те, в которых лежали три одинаковые куклы. Анна помнила, как он смеялся, рассказывая это.

Она показала страницу блокнота.

Рут прочла ответ Леона два раза.

— Когда он это говорил?

— Четыре года назад.

— В статье было?

— Нет.

Рут положила блокнот на стол.

— Он говорил много такого. Особенно если не хотел отвечать прямо.

— У него есть записные книжки этого периода?

— Есть разные. Я ещё не всё смотрела.

— Можно поискать?

Рут вытерла руки. Подошла к нижнему шкафу и открыла дверцу, которая плохо держалась на петле. Вынула две коробки. На первой написала «личное» ещё до того, как Анна начала помогать.

— Здесь письма. Если встретишь чужую переписку, скажи мне прежде, чем читать.

Анна кивнула.

Они просмотрели конверты девяносто пятого и девяносто шестого годов. Счета за бумагу, приглашение на свадьбу, открытка из Берлина. Среди деловых писем нашлось приглашение выступить в фотоклубе; внизу Леон набросал план: «Не путать присутствие с участием». Рут убрала его отдельно, не комментируя.

В коробке за девяносто седьмой лежал лист, сложенный вчетверо, без конверта.

Рут раскрыла его. Анна увидела обращение к адвокату и фамилию Риверы. Пока Рут читала, она заставила себя смотреть в окно.

— Можно, — сказала Рут.

Текст был напечатан на машинке. Леон писал, что фотографии, представленные при рассмотрении дела, могли получить неверные подписи. Сообщал номер плёнки — 417 — и предлагал встретиться. В последнем абзаце просил пока не упоминать его имя публично, поскольку не располагал полной информацией о работе следствия.

Подписи внизу не было.

На обороте карандашом: «Сначала Э. У. Время».

— Отправлял? — спросила Анна.

— Не знаю. Конверта нет. Может, это копия. Но обычно он хранил копии вместе с ответами.

Анна перечитала первый абзац. Он не писал, что видел подлог. Писал о подписях. Возможно, задавал тот же вопрос, который она сама задала отцу утром. Возможно, получил ответ и успокоился.

— Нужны остальные записи, — сказала она.

Рут забрала лист и положила в новый карман.

— Ты понимаешь, что это означает для него?

— Пока нет.

— Понимаешь.

Анна промолчала.

Рут села, пододвинула свою половину сэндвича и вдруг отложила её.

— Выставка должна была быть о том, как он видел людей. Я всем это рассказывала. Что он помнил тех, кого остальные забывали.

— Это могло быть правдой.

— И вот это могло быть правдой. Что он написал письмо, не подписал и положил в коробку.

На этот раз Анна не стала предлагать объяснение. Рут открыла записную книжку за следующий год, и они продолжили разбирать материалы. До вечера нашли только расходы, номера телефонов и несколько имён без пояснений.

Перед уходом Рут сама внесла найденный лист в опись. Дала ему номер, сфотографировала обе стороны, записала имена присутствовавших. Анна помогла подобрать карман нужного размера.

Потом они убрали стол. Всё, что могло повлиять на дело, осталось отдельно от выставочной подборки. На полу лежал кусочек старой обёрточной бумаги. Рут подняла его, проверила с обеих сторон и лишь затем бросила в корзину.

Глава 6. Семейный ужин

В воскресенье мать открыла дверь прежде, чем Анна успела убрать ключи.

— Ты же больше здесь не живёшь, — сказала Хелен, посмотрев на связку. — Можно звонить.

— Ты сама говоришь, что я должна приходить как домой.

— Говорю. Но я стою у плиты, и звонок слышно лучше, чем замок.

Она поцеловала дочь в щёку, взяла принесённый пирог и понесла на кухню. В квартире пахло укропом и горячей духовкой. Мэтт уже сидел за столом, рассматривая телефон. Он поднял голову и показал на свободное место рядом.

— Наконец-то. Мама успела сказать, что у меня неправильная рубашка.

— Для ужина с семьёй слишком много пятен, — отозвалась Хелен.

— Это рисунок.

— Похож на пятна.

Анна села. Мэтт убрал телефон и спросил, как идёт выставка. Она ответила, что архив большой. Брат поднял брови: такой ответ ничего не значил, и оба это понимали.

Отец вошёл из спальни в домашней рубашке, без галстука. Поцеловал Анну в лоб, как делал с тех пор, когда она была ниже его плеча. Она не отстранилась, но почувствовала, что ждёт какого-то знака: тревоги, раздражения, признания, что её сообщение изменило его неделю.

Он спросил, удалось ли получить документы.

— Адвокат дала копии. Джон проверяет остальное.

— Джон?

— Селби. Из редакции.

Отец кивнул. Хелен поставила на стол блюдо с рыбой и попросила помочь с тарелками. Несколько минут они занимались тем, чем занимались на каждом семейном ужине: передавали хлеб, искали лопатку, говорили о работе Мэтта. Он рассказал о пациенте, который принёс врачу список диагнозов из интернета. Анна обычно подхватила бы разговор. Сегодня ей удалось только спросить, чем всё закончилось.

— Тем, что у него оказалась сломана нога, — сказал Мэтт. — Как он и думал до интернета.

Хелен засмеялась. Отец тоже. Анна посмотрела на них и впервые за несколько дней почувствовала голод.

Она съела почти всю порцию. Потом мать начала спрашивать о цвете стен в выставочном зале, о каталоге и о том, где будут стоять гости во время открытия. Говорила «мы», хотя её участия никто не просил. Анна поняла, что семья уже считает выставку своим событием.

— Дэвид хочет сделать отдельную часть про городские общественные организации, — сказал отец. — Меня попросили прислать короткую запись. Не знаю, поместится ли.

— Ты будешь говорить на открытии? — спросила Анна.

— Если к тому времени закончатся слушания и если музей всё ещё захочет.

— Почему ты раньше не сказал?

— Мне написали только в пятницу. Ты работаешь с фотографиями, а не со списком выступающих.

Он сказал это мягко. Анна не могла возразить: организационная часть действительно проходила через куратора. Но теперь все нити сходились в одном месте. Выставка, кандидатура, речь о правах человека, негатив с отвёрткой в руке.

— Анна нашла старые снимки, — добавил отец, обращаясь к Хелен. — Из дела, которое я вёл в начале карьеры.

Мэтт посмотрел на сестру.

— И?

— Там есть расхождение с документами, — сказала она.

Отец налил себе воды.

— Нужно сначала проверить, насколько существенное.

— Поэтому мы и проверяем.

Хелен положила вилку.

— Подожди. Это о тебе?

— На снимке есть папа. По его словам, это повторный осмотр. В протоколе фотография относится к первоначальному.

— Подпись перепутали? — спросил Мэтт.

Анна почувствовала облегчение и сразу рассердилась на него. Именно так ей хотелось думать в первые дни.

— Возможно. Но тогда надо понять, что произошло с инструментом. В протоколе он тоже обнаружен раньше.

Отец отодвинул тарелку.

— Давайте не будем разбирать уголовное дело между блюдами. У нас недостаточно материалов, и я не помню каждую строчку.

— Ты достаточно хорошо помнишь, что не был на первом осмотре.

— Потому что этого не было. Это я помню.

Хелен встала и начала собирать пустые тарелки. Анна потянулась помочь, но мать сказала, что справится сама.

— Ты уже написала статью? — спросил Мэтт.

— Нет.

— А собираешься?

— Если выяснится, что важную улику оформили неправильно, об этом нужно будет рассказать.

— «Неправильно» — большое слово. Можно дату перепутать. Можно что-то подложить. Ты о чём?

Анна посмотрела на отца. Он тоже смотрел на неё и ждал.

— Я ещё не знаю.

— Тогда не говори так, будто знаешь, — сказал Мэтт.

У него был тот же тон, с которым он разговаривал по телефону с коллегами: быстрый, суховатый. Анна вдруг услышала в нём отца и поняла, что сходство раздражает её сильнее самого замечания.

— Я как раз сказала, что не знаю.

— Но ты принесла это сюда. За стол.

— Папа сам начал.

Отец поднял ладонь.

— Хватит. Никто не сделал ничего плохого, задавая вопрос. Анна занимается своей работой. Не надо защищать меня от дочери.

Мэтт сел обратно, и отец сразу повернулся к Хелен: попросил не уносить рыбу, хотел ещё немного. Анна смотрела, как быстро вернулся обычный порядок, и не могла решить, благодарна ли ему за это.

Мэтт встал и унёс к матери оставшиеся тарелки. Отец предложил Анне перейти в гостиную.

Там было прохладнее. На подоконнике стояли растения, за которыми следила Хелен. Один горшок треснул несколько лет назад, и отец склеил его, оставив по краю заметный след. Анна села на диван; он остался в кресле напротив.

— Ты разговаривала с Риверой?