Любовь не по правилам

Сладкая Арман

Любовь не по правилам

Глава 1

Софья

Я нервно провела ладонью по юбке, пытаясь разгладить несуществующие складки. В голове стучало: «Ну почему опять он? Почему именно сегодня, когда я и так чувствую себя выжатой как лимон?»

Даня Романов. Маленький тиран с глазами цвета неба и душой, похожей на колючую проволоку. Сегодня он умудрился не просто сорвать урок, а устроить настоящее представление: вылил банку с гуашью на новое платье Лизы Кузнецовой и обозвал ее «синей коровой». Девочка рыдала навзрыд, а он стоял с таким надменным видом, будто это он пострадал от нападения невоспитанного создания.

Мои попытки поговорить, призвать к совести разбились о каменную стену его равнодушия. «Папа купит новое. А вам какое дело? Вы просто училка», - бросил он, уткнувшись в телефон. В горле встал ком. Не от грубости - от бессилия. Я люблю этих сорванцов, их светлые и озорные лица. Но Даня… Даня был другим. Он словно пришел из какого-то иного, жестокого мира, правила которого мне были неведомы.

И вот я сидела в пустом классе, за своим учительским столом, испещренным поколениями учеников. За окном медленно темнеет. Я набрала номер из школьной базы, указанный как «отец, Романова Данилы». Голос у мужчины на том конце был холодным и очень занятым.

- Романов. Говорите кратко.

-Здравствуйте, это София Викторовна, учительница вашего сына, Даниила. Мне бы хотелось…

-С ним что-то случилось? - голос потеплел на полградуса, в нем послышалась тревога.

-Нет, нет, с ним все в порядке. Но его поведение… - я запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как жалоба.

-Я понял. Через двадцать минут к вам подъедет его брат. Егор. У меня неотложные дела. Егору двадцать семь, так что можете общаться с ним как со мной.

Он бросил трубку, не дав мне договорить. Я опустила телефон на стол и закрыла лицо ладонями. «Через двадцать минут». Что я ему скажу? «Ваш брат - невоспитанный хам»? Он, конечно, и сам это знает. Приедет, отчитает его для галочки, кинет пачку денег «на новое платье той девочке» и умчит обратно в свой идеальный мир, где проблемы решаются звонком по телефону. Я представила его себе. Наверное, молодой мужчина в дорогом костюме, с лицом, усталым от денег и вседозволенности. Мажор…

Время тянулось мучительно медленно. Я перекладывала бумаги на столе, пыталась проверять тетради, но буквы расплывались перед глазами. Тревога странно смешивалась с любопытством. Каков он, этот загадочный Егор?

Ровно через девятнадцать минут за окном мягко заурчал мощный двигатель, а через минуту в дверях класса появился он. И мой мир перевернулся с ног на голову.

Это был не манерный мужчина. Это был… молодой бог. Высокий, с идеальной стрижкой, в расстегнутом безупречном кашемировом пальто, поверх темной тонкой водолазки. Его лицо - с резкими, словно высеченными скульптором чертами - было прекрасно и холодно

Он вошел, не постучав, его взгляд скользнул по мне с легкой, почти незаметной усмешкой. Он увидел простую девушку в простом свитере, с растрепанными от нервов волосами, в классе, пахнущем клеем и детством. И я увидела, как он меня оценил и… отнес к категории «нестоящих внимания».

- Извините за беспокойство, - его голос был низким, бархатным и таким же холодным, как взгляд. Он снял перчатки, не глядя положил их на парту. - Егор Романов. В чем, собственно, проблема? Надеюсь, она того стоит.

В его тоне сквозила такая неподдельная скука, такое снисхождение, что у меня защемило под ложечкой. Я почувствовала себя служанкой, оторвавшей короля от важных дел.

- Проблема, господин Романов, - я нарочно сделала ударение на «господин», заставив его чуть приподнять бровь, - не в оценках. А в воспитании. Ваш брат сегодня испортил вещи одноклассницы и оскорбил ее. Сильно.

- Дети есть дети, - он махнул рукой, и его взгляд уперся в дорогие часы на запястье. - Он гиперактивный. Мы оплатим. И девочке купим десять платьев. Давайте не будем раздувать из этого трагедию.

Меня будто ошпарило. Вот так. Просто. «Мы оплатим». Как будто все в этом мире решается деньгами. Как будто боль маленькой девочки, ее слезы - это просто строка в расходном отчете.

Где-то глубоко внутри что-то щелкнуло. Усталость, обида за Лизу, за себя, за то, что он смотрит на меня сверху вниз, - все это слилось в один острый, ядовитый импульс.

- Речь не о деньгах! - мой голос прозвучал громче и резче, чем я планировала. Он оторвал взгляд от часов и уставился на меня, наконец-то по-настоящему заинтересованно. - Речь о том, что ваш брат растет эгоистом, который считает, что ему все дозволено! Никто не научит его уважению к другим людям! Это ваша задача как старшего брата! Или вы считаете, что ваша обязанность ограничивается тем, чтобы приехать и откупиться?

Я закончила, едва переводя дух. Я только что нахамила человеку, который, вероятно, мог одним звонком лишить меня работы.

Повисла гробовая тишина. Егор Романов смотрел на меня так, будто увидел что-то невозможное . Его глаза сузились, в них промелькнуло сначала недоумение, затем - что-то похожее на уважение, а потом… потом самый настоящий, живой интерес. Скука с его лица испарилась.

Он медленно подошел ко мне, к моему столу. От него пахло морозом и дорогим древесным ароматом, от которого слегка кружилась голова.

- София Викторовна, да? - произнес он тихо, и его голос потерял ледяную отстраненность. В нем появились какие-то новые, опасные нотки.

-Да, - выдохнула я, не в силах отвести взгляд.

-Вы очень… эмоционально к этому относитесь, - он обвел взглядом класс. - К своей работе. К чужим детям.

Он сделал еще шаг. Теперь между нами оставалось не больше полуметра. Мое тело напряглось, по коже побежали мурашки. Он был таким большим, таким могущественным в этом маленьком мире вырезанных из бумаги листьев и детских рисунков.

- Это моя работа, - прошептала я.

В этот момент его рука случайно, будто невзначай, легла рядом на стол, почти касаясь моей. От этого почти-прикосновения по моей руке пробежал разряд тока. Я резко отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Он видел это. Видел мое смятение. И, кажется, ему это нравилось.

- Хорошо, София Викторовна, - произнес он, и в его голосе снова зазвучала привычная уверенность, но теперь с легкой, дразнящей насмешкой. - Вы меня проняли. Я поговорю с братом. Лично. И прослежу, чтобы он извинился перед той девочкой. Устраивает такой вариант?

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

- Отлично, - он мягко улыбнулся, и эта улыбка сделала его лицо не просто красивым, а ослепительным. - Тогда, полагаю, на сегодня наш… педагогический совет окончен.

Он повернулся и вышел из класса так же бесшумно, как и появился. Я осталась сидеть за своим столом, слушая, как за окном урчит двигатель его машины, стихая вдали. А по моей руке, там, где почти коснулась его, все еще бежали мурашки.

«Боже, - прошептала я в тишину пустого класса. - Это всего лишь брат ученика. Всего лишь».

Но что-то внутри тревожно и сладко ныло, нашептывая, что это - не «всего лишь». Это что-то новое. Что-то очень опасное. И что я, кажется, уже нахожусь в самой гуще этой опасности.

Глава 2

Егор

День был провальным еще до этого дурацкого звонка. Утреннее совещание с отцом превратилось в очередной сеанс унижений на тему «когда ты уже повзрослеешь и начнешь работать всерьез». Потом - отвратительные переговоры, где партнеры вели себя так, будто делали нам одолжение просто своим присутствием. Весь мир сегодня состоял из серых, надменных лиц и разговоров о деньгах. Сотни тысяч, миллионы… Иногда мне казалось, что я уже не вижу за цифрами самих людей.

Я мчался по городу в своем «Мерседесе», пытаясь заглушить классической музыкой раздражение, пульсирующее у висков. Очередной вызов в школу. Боже, ну что там натворил этот чертенок? Данька - хороший парень, просто избалованный до невозможности. Отец вечно пропадает на работе, мать видит в нем куклу для демонстрации на благотворительных балах, а я… Я пытаюсь быть ему старшим братом, но чаще всего просто откупаюсь новыми гаджетами и поездками. Проще всего винить во всем школу. Плохо учат. Не могут найти подход.

Я резко свернул на знакомую улочку, заставленную припаркованными машинами. Школа выглядела как все школы - унылое советское здание с облезлой краской. Место, где я провел несколько счастливых лет, пока меня не перевели в «особенное» заведение для таких, как я. Мир жестких правил, тотального прессинга и осознания собственной исключительности.

Дверь в нужный класс была приоткрыта. Я толкнул ее и замер на пороге. Я ожидал увидеть суровую даму в возрасте, с жесткими глазами за толстыми стеклами очков. Ту, что будет читать мне нотации скучным, вымученным голосом. Я не ожидал ее.

Она сидела за учительским столом, склонившись над какими-то бумагами. Из окна падал последний луч уходящего дня, и он играл в ее каштановых волосах, уложенных в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные прядки. Она была… мягкой. В своем большом теплом свитере, с лицом без следов макияжа - только веснушки на носу и следы усталости под глазами. Она выглядела так, будто ее можно обнять и утонуть в этом уюте, как в перине. Полная противоположность тощим, накачанными силиконом и амбициями манекенщицам из моего окружения.

Она подняла на меня глаза. Большие, серые, как осеннее небо, и полные тревоги. В них не было ни капли подобострастия, к которому я привык. Только усталая решимость. Я почувствовал легкий укол любопытства. Кто эта девочка, играющая в учительницу?

Я включил свой корпоративный режим - холодный, немного снисходительный. Что там с Даней? Очередная ерунда. Наверняка подрался с кем-то. Нужно быстрее решить этот вопрос и убраться отсюда.

Но когда я вошел в класс и увидел ее поближе, мое желание уйти куда-то испарилось. Она была очаровательна в своем возмущении. Я намеренно смотрел на часы, демонстрируя, как дорого мое время. Я предложил стандартное решение - заплатить. Это всегда работало. Но она… взорвалась.

Ее голос, сначала тихий и неуверенный, зазвучал с такой силой и искренностью, что я оторвал взгляд от часов. Она говорила не о деньгах. Она говорила о каком-то дурацком платье, об уважении, о воспитании. Она читала мне лекцию, черт возьми! И самое невероятное - она была абсолютно права.

Я слушал ее тираду, и во мне боролись самые разные чувства. Сначала - привычное раздражение. Кто она такая, чтобы указывать мне? Потом - удивление. Никто и никогда не позволял себе так со мной разговаривать. Ни бизнес-партнеры, ни любовницы, ни тем более наемные сотрудники. А эта… эта учительница в застиранном свитере совала палец в самую мою больную точку - мое незнание, что делать с братом.

И наконец - чистый, неподдельный интерес. Он вспыхнул во мне, как искра на сухом хворосте. Она была настоящей. Злой, уставшей, прекрасной в своем праведном гневе. Ее щеки раскраснелись, грудь вздымалась от волнения. Я смотрел на ее полные, чувственные губы, которые выговаривали мне такие горькие истины, и думал только о том, как бы они чувствовались под моими.

Я подошел ближе. Мне захотелось разглядеть каждую ее веснушку, поймать дрожь в ее голосе. Запах в классе перестал быть просто запахом школы. Теперь это был ее запах - что-то сладкое. Дорогой парфюм никогда не пах так вызывающе. Я наклонился, чтобы лучше видеть ее глаза. Они были полны страха, но она не отводила взгляд. В них горел огонь. Огонь, который согревал лучше, чем камин в моем пустом пентхаусе.

И тогда я совершил ошибку. Я положил руку на стол. Я увидел, как она вздрогнула, как по ее шее пробежала краска. Она почувствовала это напряжение между нами. Это электричество. И ей это, черт возьми, понравилось, даже если она сама себе в этом не признавалась. В тот момент все мое раздражение, вся скука провального дня улетучились. Осталась только она. Эта маленькая разъяренная фурия, которая посмела ткнуть меня носом в мои же недостатки. И которая внезапно стала самым интересным человеком за последние несколько лет.

Я пообещал поговорить с Даней. И я действительно это сделаю. Не потому, что она меня в этом убедила, а потому, что мне вдруг дико захотелось заслужить ее одобрение. Увидеть в этих серых глазах не гнев, а что-то другое. Например, уважение. Или… что-то более теплое.

Я вышел из класса, оставив ее там сидеть - растерянную, смущенную и невероятно живую. Я сел в машину, но не завел сразу мотор. Просто сидел, глядя на освещенные окна школы. В голове стучала только одна мысль, навязчивая и совершенно безумная: «Я должен ее снова увидеть». Это было глупо. Непрактично. Бессмысленно. Она не из моего круга. У нас нет ничего общего. Она, скорее всего, ненавидит таких, как я. Но именно это и делало идею такой притягательной. Она была вызовом. Новой, сложной игрушкой, в которую мне смертельно захотелось поиграть.

Я достал телефон и нашел номер школьной канцелярии.

-Алло? Это Егор Романов, брат Даниила Романова. Да, я хотел бы узнать расписание родительских собраний. И… контакты нашего классного руководителя. Для связи.

Я положил трубку и наконец завел машину. На моем лице появилась улыбка. Первая за сегодняшний день. Провальный день внезапно обрел смысл. У меня появилась новая цель. Самая амбициозная и интересная за последнее время. София Викторовна. Маленькая учительница с большими принципами. Она еще не знала, но игра началась. И я не привык проигрывать.

Глава 3

София

Прошло три дня. Три дня, в течение которых я тщетно пыталась стереть из памяти тот взгляд. Холодный, оценивающий, а потом... заинтересованный. Опасный. Я ловила себя на том, что перед зеркалом разглядываю свое отражение - обычное, круглолицее, с веснушками. И пыталась понять, что он мог в нем найти?

Даня, к моему удивлению, на следующий день извинился перед Лизой. Сделал это сквозь зубы, смотря в пол, но извинился. И даже принес ей новую коробку красок. Неужели он и правда поговорил с ним? Этот мажор, который, казалось, только и умел, что смотреть на часы.

Я старалась не думать о нем. Погрузилась в проверку тетрадей, в подготовку к утреннику. Но его образ вставал перед глазами в самые неожиданные моменты: когда я пила чай - я представляла, как он держит фарфоровую чашку своими ухоженными пальцами. Когда шла по улице - мне чудился низкий урчащий звук его двигателя. Это было безумием. Навязчивой идеей.

И вот, после уроков, я снова осталась одна в классе. Разбирала поделки ко Дню матери. В школе было тихо, только где-то далеко звенел голос уборщицы Татьяны Ивановны. Я наслаждалась этой тишиной, этим миром, где все было просто и понятно.

Внезапно тишину разорвало. Негромкий, но уверенный стук в дверь. Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Я узнала этот стук. Не знаю как, но узнала.

- Войдите, - голос сорвался на шепот.

Дверь открылась. Он. Егор Романов. На нем не было того роскошного пальто, только темная водолазка и джинсы. Он выглядел проще. И от этого еще опаснее. Его присутствие казалось еще более массивным, более вещественным в маленьком классе.

- София Викторовна, - он кивнул, и уголки его губ тронула легкая улыбка. Не снисходительная, а какая-то... заговорщицкая. - Я не вовремя?

- Нет... то есть да... то есть уроки уже закончились, - я спуталась, чувствуя, как горят щеки. Я отложила в сторону вырезанного из бумаги ежика. - Даню уже забрали.

- Я знаю. Я к вам.

От этих простых слов по моей спине пробежал холодок. Я к вам. Три слова, которые звучали как приговор и как обещание одновременно.

- Ко мне? - переспросила я, стараясь придать голосу твердость. - По какому вопросу? Если насчет Дани, то он...

- Не только насчет Дани, - он мягко прервал меня, сделав несколько шагов внутрь класса. Он казался слишком большим для этого пространства. Его плечи казались слишком широкими для дверного проема. - Я хотел лично поблагодарить вас. За тот разговор. Вы были правы.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Он извиняется? Признает свою неправоту? Это не вязалось с образом самовлюбленного мажора, который сложился у меня в голове.

- Я... просто делаю свою работу, - пробормотала я, опуская глаза на свои руки, испачканные клеем. Рядом с его ухоженностью я чувствовала себя нелепой замарашкой.

- Это видно, - сказал он тихо.

Я подняла на него взгляд. Он стоял у парты Дани и смотрел не на меня, а на детский рисунок, прилепленный на стенде. На нем был изображен улыбающийся динозавр. Он смотрел на него с таким неподдельным, легким удивлением, будто видел такое впервые.

- Он извинился перед девочкой, - сказала я, просто чтобы разрядить тишину.

-Я знаю. Он мне сказал. Был очень недоволен, - Егор повернулся ко мне, и его глаза снова встретились с моими. В них не было привычной насмешки. Была какая-то новая, непрочитанная глубина. - Вы произвели на него впечатление. Нас обоих.

Он снова подошел ближе. Медленно, не спеша, как хищник, не желающий спугнуть добычу. Я могла отступить, могла сделать шаг назад, к своему столу, создать хоть какую-то дистанцию. Но ноги будто вросли в пол. Я могла только смотреть на него, завороженная.

- Мне здесь нравится, - он обвел взглядом класс, и его взгляд скользнул по мне. - Здесь пахнет настоящим. Не как везде.

Он протянул руку. Я замерла, решив, что он хочет прикоснуться ко мне. Но его пальцы прошли мимо моей щеки и взяли с моего плеча крошечный, невесомый клочок серебряного дождика, оставшийся от украшения класса.

- Вот, - прошептал он, держа этот ничтожный кусочек блестки между пальцами. - Вы были в блестках.

Его пальцы были так близко к моей коже. Я чувствовала исходящее от них тепло. Дыхание перехватило. Все мое тело напряглось в ожидании. Ожидании чего? Я не знала. Боялась и желала этого одновременно.

- Мне надо идти, - выдохнула я, но не двинулась с места.

-Конечно, - он не отводил взгляда. Его глаза были темными, почти черными в полумраке класса. - Вы, наверное, устали. Такая ответственная работа.

Он произнес это без тени иронии. Серьезно. И в этом была его самая страшная сила. Он мог быть холодным и насмешливым, а в следующий момент - выглядеть искренним и понимающим.

- Да, - прошептала я. - Я устала.

Егор кивнул и наконец отступил на шаг. Воздух снова хлынул в мои легкие.

- Тогда не буду вас задерживать. Хорошего вечера, София Викторовна.

-И вам... - голос снова подвел меня.

Он развернулся и пошел к выходу. Я смотрела ему в спину, на широкие плечи, на уверенную походку, и чувствовала, как по мне бегут мурашки. Это было... ничего. Ничего не произошло. Он зашел, поблагодарил, ушел. Но почему тогда у меня тряслись колени? Почему в груди было такое ощущение, будто я только что избежала страшной опасности? Или упустила невероятный шанс?

Егор уже почти вышел, но вдруг остановился в дверях и обернулся.

-Кстати, София...

Он впервые назвал меня просто по имени. Без отчества. Звучало это непривычно интимно.

-Да? - голос дрогнул.

-В следующий раз, когда мой брат устроит цирк... звоните сразу мне. Лично.

Он протянул мне бумажку с телефоном, и я взяла ее нечувствующими пальцами. Егор не стал ждать ответа. Просто вышел, оставив дверь приоткрытой. Я услышала, как заурчал двигатель, и потом наступила тишина. Я медленно опустилась на стул. Руки дрожали. Я подняла их и уставилась на них, как будто видела впервые.

Он ничего не сделал. Ни к чему не принуждал. Он просто... был. И его присутствия, его взгляда, его низкого голоса оказалось достаточно, чтобы перевернуть все мое существо с ног на голову.

Он оставил мне свой номер. Прямой приказ. «Звоните мне. Лично». И самое ужасное было в том, что я уже сейчас, сидя в пустом классе, лихорадочно соображала, какую бы новую выходку мог устроить Даня. И как можно быстрее. Я закрыла лицо руками. Это было безумие. Полное, абсолютное безумие. Но дрожь, бежавшая по моей коже, была не от страха. Она была от предвкушения.

Глава 4

Егор

Кабинет отца был выдержан в стиле «холодная роскошь»: темное дерево, хромированный сталь, одна абстрактная картина на стене, стоившая, как чей-то годовой доход. Это была не просто комната; это был манифест, высеченный в дубе и металле. Манифест власти, недоступности, превосходства. Здесь принимались решения, ломавшие судьбы людей, а звук тикающих напольных часов отмерял не время, а денежные потоки. Я всегда ненавидел эту комнату. Ненавидел с детства, когда меня впервые привели сюда «для серьезного разговора». Тогда я был мал, а кабинет казался огромным и пугающим, как пещера сказочного великана. С тех пор он уменьшился, но страх и отвращение лишь затвердели, превратившись в холодный ком в груди.

- Ты просадил сделку, Егор, - отец не смотрел на меня, изучая какую-то бумагу. Его голос был ровным, без эмоций, и от этого становилось еще гаже. - Ты позволил этим провинциалам себя обойти. Они увидели слабину.

Он произнес это так, будто констатировал погоду. Ни тени сомнения, ни капли сожаления. Только констатация факта, как приговор. Бумага в его руках, скорее всего, была отчетом, детально описывающим каждый мой промах. У него всегда были все данные. Всегда. Его сеть информаторов работала безупречно, опутывая компанию и нашу частную жизнь невидимой, но прочнейшей паутиной. Я часто задавался вопросом, знает ли он в этот самый момент, сколько чашек кофе я выпил сегодня или о чем думал, стоя у окна. Вероятно, знал. Контроль был его второй натурой, кислородом, которым он дышал.

Я сжал кулаки под столом. Слабину. Он говорил о том, что я отказался идти на их условия, потому что они были откровенно похабными по отношению к нашим субподрядчикам. Отец называл это «слабиной». Я называл это остатками совести. Жалкими, крошечными осколками чего-то человеческого, что еще теплилось внутри, вопреки всем годам тренировок, нацеленных на их полное уничтожение. Эти люди, эти самые субподрядчики, были не просто строчками в бюджете. Я видел их цех за городом, встречался с их мастером, который с гордостью показывал мне станки, выпестованные до блеска. У него там же работал зять, а дочь вела бухгалтерию. Это была не фирма – это была их жизнь, вложенная в каждый винтик. Согласиться означало обречь их на кабальные условия, на работу в ноль, на медленное угасание. И я не смог. Не смог произнести «да», глядя в глаза тому самому дяде, который после встречи похлопал меня по плечу и сказал: «Сынок, видно, что ты – свой». Какой же я, к черту, свой? Я – чужой. Чужой в их мире простых смыслов, и все более чужой в своем собственном.

- Они хотели зажать людей, - пробурчал я, глядя в окно на серое небо. Оно было плоским и тяжелым, как свинцовая крышка. - Я не мог…

- В бизнесе нет места «не мог», - он, наконец, поднял на меня глаза. Холодные, как лед. Лед голубых озер, под которым не водится никакой жизни. - Есть место результату. Ты его не предоставил. Марина рассказала, что ты был рассеян все прошлую неделю.

Вот как. Уже и марина вступила в игру. «Подходящая невеста», которую они мне подобрали. Дочь отцовского партнера. Хищница в платье от «Шанель», с маникюром, острым, как когти, и взглядом, выверяющим стоимость всего и вся. Наше общение было серией изысканных дуэлей, где каждый комплимент был фехтовальным выпадом, а улыбка – прикрытием для расчета. Я представлял, как она будет хозяйничать в этом кабинете, переставляя вещи, внося свой запах – терпкий, дорогой, подавляющий. Как будет смотреть на меня тем же оценивающим взглядом, что и отец. И меня слегка подташнивало. Брак как стратегическое слияние активов. Любовь как нерациональная и ненужная опция, отключенная за ненадобностью.

- Марина не имеет отношения к моей работе, - отрезал я, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок неповиновения. Это был детский, бесполезный жест, но иного у меня не оставалось.

- Имеет. Она будет твоей женой. Ее интересы - теперь твои интересы. Перестань заниматься ерундой.