Яблоко от вишенки

– Не-е, – протянул я.

– Ну, тогда Маруську точно еще повстречаешь… Чего ж, один живешь-то? – полюбопытствовал он.

– Нет, с бабушкой и с дедушкой.

– Так у тебя свой собственный дом престарелых? – усмехнулся он.

– Если б мои это услышали, дед меня бы точно без сладкого оставил. Правда, бабуля бы заступилась, и самое вкусненькое – на мою тарелку…

– Хорошего они внука воспитали, даже завидую! – протянул Кузьмич, и мы помахали друг другу на прощание.

Глава 3

Глава 3

О доме, где пахнет блинами

Трек: Б. Окуджава «Молитва»

Дома было тепло и уютно. Пахло хлоркой – моя бабуля была настоящей блюстительницей чистоты – и жареной картошкой. Меня, конечно, ждали. Накормили, напоили, расспросили о благородной миссии и отправили отдыхать.

В голодные девяностые мы жили втроем — я, бабушка и дед — и не жаловались. Жили в частном доме, который дед построил полностью своими руками. Кормились огородом: выращивали все подряд — от привычной картошки до экзотических в то время баклажанов. Пенсию, хоть и крошечную, приносили регулярно. А вот зарплату на машиностроительном заводе, которому дедуля посвятил всю жизнь, задерживали месяцами. Сейчас, уйдя с работы, дед лишь горько вздыхал и сетовал на творящееся кругом безобразие.

Я работал, зарплату, опять же копеечную, в нашем институте платили исправно. Бабуля из самых простых и дешевых продуктов готовила так вкусно, что позавидовал бы любой шеф-повар.

Я гордился моими дорогими бабушкой и дедушкой, они – мной.

Вечерком вышли в сад. Он у нас был образцово-показательный: нам – на радость, на зависть соседям. Дед полил грядку с зеленью и взялся за редиску, что под пленкой уже дала дружные всходы. Бабушка рыхлила недавно показавшиеся из-под земли ирисы, которые росли под окнами. Картошку вчера уже посадили, надо было вскопать грядочку под свеклу. Я взял лопату, бабушка привычно запричитала:

– Сядь, Сень, ты ж сегодня с работы, на неделе вскопаешь!

– Ба, да ты ж знаешь, мне нетрудно! — махнул я рукой.

Действительно, сначала я занимался садом-огородом из соображений «кто, если не я». Ведь моим бабуле и дедушке было за семьдесят, если б не моя помощь – копали бы только они. Но потом, как ни странно, я втянулся и даже получал удовольствие – тело отдыхало на свежем воздухе, а душа радовалась красоте, к которой я сам был причастен.

Темнело. В прозрачном весеннем воздухе носились вертолетики майских жуков, неуклюже врезаясь в забор и стукаясь о стекла дома. Пахло дымком от костра и чуть-чуть черемухой, которая цвела у соседки Людмилы. Вдали, впервые в этом сезоне пробуя чистоту голоса, запел одинокий соловей. Да так звонко, что я замер с лопатой, прислушиваясь к его концерту. Наш рыжий кот Байрон охотился на кого-то в кустах. Мой деятельный дедушка пошел к соседке за куриным навозом – удобрять летом огурцы.

Бабушка позвала меня на лавочку – посидеть перед чаем. Я так любил эти моменты и так боялся думать, что всему приходит конец. А наш тихий рай из хрусталя настолько хрупок, что может рухнуть в любой момент. У бабушки – больные суставы, у деда – давление скачет и почки. Да и возраст! «Остановись, мгновение», – так и хотелось мне шептать, как заклинание.

– Сень, ты руки-то с мочалкой отмой, как на работу завтра пойдешь? – прервала мои размышления бабушка.

Это было труднее всего – с утра облачаться в рубашку и костюм, приглаживать выгоревшие на солнце вихры, приводить в порядок обветренное лицо, оттирать въевшуюся в трещинки на пальцах грязь – и идти к студентам. Почему нельзя быть, как профессор из Мичиганского университета, на лекции которого меня, как самого молодого и неплохо владеющего языком, отправили как-то в Москву на международную конференцию? Он, шестидесятилетний солидный преподаватель с многочисленными регалиями, представился тогда просто «Шон». Сел прямо на стол, смешно болтая в воздухе ногами в ярко-красных кроссовках. А одет был в потертые джинсы и видавшую виды футболку с надписью «Forever young». Я не столько слушал его, сколько восхищался свободой и раскованностью лектора. Жаль, мне стать таким не суждено. А если я приду в джинсах и футболке на лекцию, Нинель обдаст ледяным презрением в сочетании с удушливым ароматом и пошлет переодеваться, как первоклассника.

– Ладно, ты давай в душ, а я чайник поставлю, – голос бабули вернул меня в реальность, – вон дед пришел, сейчас чай пить будем.

Я ежился и фыркал под бодряще-холодными струями воды в летнем душе. Его тоже построил и оборудовал дед, а я только покрасил потом. При всем желании до такого мастера с золотыми руками мне было не дотянуться, я мог быть только на подхвате.

В доме пахло блинами – бабушка уже успела напечь целую горку.

– Идите, – пригласила она нас к столу.

Мы пили чай с чабрецом и липой, которые бабушка сушила летом. Было так спокойно и уютно.

– Сень, у тебя там книжка в столе, – от бабушкиного внимания скрыть что-то было невозможно, – девушка подарила?

– Вечно ты нос свой суешь, куда не просят, – привычно проворчал дед.

– Чей-то куда не просят, это мой единственный внук! – заняла оборону бабуля.

Эти двое, прожившие вместе пятьдесят лет, ни минуты не могли друг без друга. Но иногда так ссорились и обижались, что искры летели.

– Ба, ну какая девушка? – попробовал я сгладить углы.

Но дед опять вмешался:

– Окуджаву-то сейчас только один наш Сенька знает…

Да, разведка работает исправно, книжку мои родные рассмотрели со всех сторон.

– Почему? – возмутилась бабушка, – я знаю! Про виноградную косточку и про часовых любви…

– Ну, ты-то да, девушка культурная, – хмыкнул дед, и бабушка снова обиделась, демонстративно отвернувшись от нас.

Надо было спасать ситуацию.

– Девушка, подарившая книгу, постарше тебя, баб!

– Нинель, что ли, ваша? — оживилась она.

– Во дает! Нинель, что ж, старше тебя, молодухи? – деду явно не жилось спокойно.

– Не, бабуль, не Нинель, это из дома престарелых…

– Эх, а я думала девушка! Мечтаю дожить до правнуков, но у этих интеллигентов вечно горе от ума! – кивнула она на нас с дедом.

– Отстань ты от парня, он на мать насмотрелся, знает, что от баб одна морока! — дед хмыкнул и отвернулся к окну.

– А ты чего ж женился? – возмутилась бабушка.

– Дурак был…

Я замер в ожидании крепкого словца от бабули, но она лишь поджала губы и переключилась на меня:

– Ты, Сень, не думай, все мы разные. И тебя я учить не хочу. Просто помрем вот, на кого тебя оставим?

– Баб, живите! – взмолился я.

– Да я умирать не собираюсь! Что мне, плохо живется, что ли?

На этом и порешили. Убрали со стола и пошли спать.

Бабушка перед сном зашла в мою спальню, села на краешек кровати:

– Ты, Сень, на мать-то свою не смотри, не все такие мотыльки, как она. Есть хорошие девчонки, вон у Веры Васильевны внучка…

– Ба, да я и не думаю, придет время – все будет.

– Вот и правильно, – бабуля поцеловала меня в лоб и пожелала спокойной ночи.

Что до моей матери, я не особенно-то о ней думал, и, честно говоря, вообще вспоминал крайне редко. Она черноглазая красавица, похожая на Софи Лорен. И хобби у нее интересное – выходить замуж. Совсем молоденькой вышла за моего отца-курсанта, прожила с ним всего год. Но еще до моего рождения и его отъезда по распределению в Хабаровск с ним развелась. Потом у нее был наш сосед сантехник дядя Паша, затем Виктор Петрович, главный инженер машиностроительного завода. В восьмидесятом году она познакомилась с марокканцем Хишамом, вышла за него и уехала в Танжер. Там мама пришлась не ко двору, не прижилась в мусульманской семье и скоро вернулась домой. А уже через месяц переехала к академику Борисову в Москву. Из Москвы быстро вернулась, и вновь завертелось. С кем она сейчас, ни я, ни мои бабушка и дедушка не знали.

Бабушка не верит, но я помню ее визит на Новый год, когда мне было три года. Она тогда пришла - красивая, громкая, в пушистой белой шубке, в которую хотелось уткнуться носом. Холодная с мороза. От нее пахло чем-то сладким, и я расчихался от ее духов. А она весело смеялась, сверкая белоснежными зубами. В полночь она повела меня на площадь смотреть салют, а я, испугавшись громких звуков и вспышек, расплакался. Мне хотелось домой и спать. Она привезла с собой из Москвы мандаринов с черными наклейками, вкусные и душистые. Наутро я, правда, весь покрылся от них аллергической сыпью и еще две недели чесался. Вот такая у меня мама-салют – волшебно, но хочется закрыть уши и спрятаться, любуясь издалека. Яркая, шумная и красивая, но жить в ее ритме невозможно.

Помню, был еще случай. Она приехала из Марокко, а я тогда учился в начальной школе. Она, ослепительно прекрасная, яркая и сладко пахнущая арабскими благовониями, стояла у школы и встречала меня. А я ее не узнал и прошел мимо.

Самое ужасное, что и она меня не узнала тоже. И я пошел домой один.

Она жила в одном с нами городе, но не навещала и не интересовалась. Почему? Она не ссорилась с нами, может, даже по-своему любила. Но то, что родителям нужна забота, любовь и доброе слово, ей в голову не приходило. И со мной она не общалась, потому что даже не осознавала, что мне это действительно нужно. Просто изредка вспоминала, наверное, что, кажется, где-то у нее есть родители и сын. На этом все. Когда-то я страдал из-за ее отсутствия в моей жизни. Сейчас – все перегорело. У меня есть о ком беспокоиться. А она – все так же порхает, вызывая уже не умиление, а недоумение, в свои почти пятьдесят.

Перед сном я полистал Окуджаву. Насладился его душевностью и простотой, искренностью и какой-то особенной музыкальностью. Так и представлялся его хрипловатый голос, высокий лоб с залысинами, усы и очки.

А потом до утра во сне видел ту девочку, от которой улетел шарик… Прямо как от меня моя Маруся…

Глава 4

Глава 4

О Гамлете, раненом Байроне и приюте для животных

Трек: Сплин «Мое сердце»

С утра у меня были семинары на первом курсе. Я вошел в аудиторию и мысленно настроился: сегодня будем разбирать «Гамлета», искать в нем стилистические ходы и скрытые смыслы. Но студентки встретили меня подозрительным шумом.

– Арсений Сергеевич, вы такой… – начала староста Лариса.

Я напрягся. С девчонками всегда нужно было держать ухо востро. Однажды анализировали «Укрощение строптивой» — так первокурсницы обвинили Шекспира (и меня вместе с ним) в обесценивании личности женщины.

— Разве это не оправдание насилия? — выкрикнула тогда одна из девчонок, и студентки тут же разделились на два лагеря.

А уж какие дебаты вызвал финальный монолог Катарины, там, где:

«Умерьте гнев! Что толку в спеси вздорной?

К ногам мужей склонитесь вы покорно;

И пусть супруг мой скажет только слово,

Свой долг пред ним я выполнить готова».

А я еще имел неосторожность высказать мнение о том, что во времена Шекспира такое отношение к женщине считалось вполне нормальным.

И вот теперь девчонки дома читали «Гамлета». Что их так поразило? Жестокость к Офелии? Мизогиния - «о, женщины, вам имя вероломство»? Мстительность Гамлета и его легкомысленное отношение к чужим жизням?

– Лариса, вы не могли бы уже сформулировать вашу мысль и позволить мне перейти к плану семинара? – со всей строгостью отчеканил я.

– Арсений Сергеевич, даже Лешка, мой парень, – тут она гордо обвела чуть высокомерным взглядом притихших девчонок, – он теперь согласился со мной, что вы самый крутой препод на филфаке. А раньше спорил!

Я на секунду потерял нить. Какой еще Лешка? Откуда такие выводы?

– Парень? – пролепетал я.

– Ну да, второкурсник, бальник, который вчера с вами в богадельню ездил – вальс они там с Алиской танцевали.

Все встало на свои места. Кажется, после вчерашнего бенефиса я проснулся знаменитым. Ведь если Лешка, Ларисин парень, сказал…

– Лешка сказал, что вы так читали вчера стихи, что даже у него пару раз дух перехватывало. А он не какая-то там слезливая девица, да и стихи – это, честно говоря, не его, – она повела округлым плечиком. – Особенно, говорит, ваш Сенечка отжигал, когда про любовь декламировал. Ой, простите! – покраснела девушка, осознав свою оговорку.

Потом собралась с духом и продолжила:

– Лешка сказал, про красавицу, которая босиком по мостовой шла – в самое сердце. И еще про оленя. Почитайте нам, Арсений Сергеевич!

– Лариса, Алексей-то у нас, оказывается, поклонник Бернса! Похвально!

И я почитал девчонкам того Бернса, который для меня – в самое сердце. «Босую девчонку», «В горах мое сердце», «В полях, под снегом и дождем» … Рассказал девчонкам про простоту и естественность великого шотландца, про его искренность и бунтарский дух. Очнулся, только когда голос совести, Ариша, сказала:

– Арсений Сергеевич, а как же «Гамлет»?

Пришлось извиняться и в спешном порядке переключаться на Шекспира.

Время семинара закончилось, была большая перемена, а мы все обсуждали принца Датского, его коварного дядю, Офелию, Гертруду. Даже «Короля Льва», который только недавно увидели в России. Студенты спорили, похож ли Шрам на Клавдия, а Симба – на Гамлета.

– Спасибо, Арсений Сергеевич», – сказала мне в конце семинара Вероника, крупная девушка со светлыми кудряшками, – я на филфак поступила только потому, что здесь проходной балл поменьше… А тут, оказывается, вот – любовь, месть, бунт! Обязательно прочитаю этого вашего «Гамлета»!

– Вероника, а разве вы еще не…? – попытался возмутиться я.

– Не, я читать не люблю! – резковато ответила она и, подхватив сумку, выплыла из аудитории.

Я остался стоять у кафедры, глядя на закрывающуюся дверь. Ее слова были для меня шоком. Как признание, что она не любит дышать или пить воду, например. Как можно не любить читать, я не понимал.

Я вспомнил, как читал в кровати по ночам с фонариком, прячась от бабушки под одеялом. Как глотал страницы на уроках в школе и на переменах. И даже за завтраком, рискуя схлопотать от бабушки нагоняй. Перед глазами всплыла старая яблоня в саду и дедушка на лавке под ней. Он был моим первым настоящим филологом, хотя в дипломе у него значился всего лишь машиностроительный техникум. Вместо «Теремка» и «Курочки Рябы» он рассказывал мне, затаившему дыхание малышу, про ледяное безмолвие Джека Лондона и про суровую честь Маттео Фальконе.

В нашем книжном шкафу, пахнущем старой бумагой и приключениями, теснилось все: от Дюма и Сабатини до Беляева и Стругацких. Я по десять раз перечитывал любимые романы, мысленно примеряя на себя шпаги и скафандры.

Мои бабушка и дед, конечно, очень хотели, чтобы я получил высшее образование, хотя дедушка и без диплома казался мне умнее любого академика. Он знал все: как устроена проводка, почему олени сбрасывают рога и в чем не правы современные политики. Его язвительный ум, правда, иногда оставлял бабушку в растерянности, но она умела отстоять свою точку зрения и поставить деда-интеллектуала на место.

Я выбрал филфак именно из-за того волшебного мира, в который погружала меня литература. Он был чище и правдивее реального. Он был сложным и простым одновременно.

Глядя на пустые парты, я задумался о парадоксе Вероники, будущего филолога, который не любит читать. И о вечном «Гамлете», который у каждого свой.

А проводить семинары явно надо было иначе.

Тщательно выверенный план, детальный анализ и сухие лексические разборы с того дня ушли на второй план. Теперь моей главной целью было заразить девчонок своей литературной одержимостью, разбудить в них читательский азарт. Мы превращали аудиторию в подмостки, спорили об альтернативных финалах, а я, как в дешевых сериалах, обрывал рассказ на самом интересном месте, заставляя их тянуться к первоисточнику.

Давало ли это плоды? Трудно сказать. Но посещаемость в конце учебного года стала почти стопроцентной. А Нинель Аркадьевна время от времени стояла под дверью, ища подвох, но в конце дня одобрительно мне кивала.

Так и прошел семестр. Наступил июнь. За окнами зашумело лето, запахло пыльной жарой и сессией. А в моей личной жизни не было никаких перемен: по ночам я все так же вызывал в памяти Марусю, ее задорный смех, ямочки и пушистую русую косу.

А встретились мы с моим чудом во второй раз совершенно неожиданно – благодаря Байрону. Нет, не Джорджу Гордону, а нашему рыжему коту.

Пушистый лорд в полной мере оправдывал свое аристократическое имя: презирал устои, игнорировал запреты и питал страсть к дальним странствиям и противоположному полу. Природа не наделила его богатырским здоровьем и мощным телосложением, однако рыжий прохвост регулярно ввязывался в драки и отстаивал свою честь. В этот раз драка закончилась плачевно: рана в боку воспалилась, превратившись в абсцесс.

Пришлось собираться к ветеринару. Бабушка приготовила корзинку (о переносках в девяностые мы не слышали) и заботливо застелила мягким полотенцем. Я позвонил в такси. Кот, почуяв неладное, направился к двери и был крайне удивлен, что хозяева так грубо попирают его свободу. В корзинке он сидеть категорически отказывался. Пришлось запихнуть его силой и пресекать попытки бегства. Всю дорогу в такси кот громко проклинал свою долю, пытался пустить в ход зубы и когти.

Успокоился бунтарь только в клинике, завороженно глядя на притихшую маленькую дворняжку в углу. Грязную, покрытую репьями собаку с окровавленной лапой принимала к себе моя Маруся.

– Потерпи, малыш, сейчас, чуть-чуть еще, – шептала она, прижимаясь губами к грязно-серой шерсти между грустно повисшими ушами собаки. Сама Маруся выглядела под стать питомцу – с пятнами грязи на светлых, явно недешевых джинсах, с расцарапанными руками и растрепанной прической. И косы с пушистым кончиком не было – вместо нее короткие вихры русых волос в разные стороны. На меня Маруся мельком взглянула, но явно не узнала. Да и я ее с трудом узнавал – она похудела, скулы заострились, ямочек на щеках сейчас было не видно. Может, сестра-близнец?

Я с драгоценным пленником корзинки сел на дерматиновый диванчик рядом с дворняжкой и ее хозяйкой. И тут непостоянный ангел из моих снов обратился ко мне:

– Ну, что за милый испуганный рыжик! – слова, оказывается, были адресованы не мне, а Байрону. Уже начинать ревновать?

Пушистый лорд, которого впервые в жизни фамильярно назвали рыжиком, недовольно зажмурился и спрятал розовый нос в мягкое полотенце, пахнущее домом. Девушка (Маруся или все-таки нет?) протянула руку, чтобы погладить вредину. Кот, абсолютно обалдевший от такой бесцеремонности, издал задушенный мявк и одним гибким движением перелез мне на колени. Всем видом он показывал свое презрение к этой перешедшей границы приличия девушке, ее жалкой собачонке, неприятному запаху лекарств и животного страха. Ему явно хотелось домой, под любимый куст можжевельника с синими ягодами, где так удобно прятаться, когда ловишь глупых синиц. К миске со свежим молоком, к коробке, застеленной газетами, к шершавым дедушкиным рукам, которые ласково гладят, перебирая густую шерсть. Вроде и прошло уже все, бок явно получше! Он уставился на меня, всем видом красноречиво заявляя, что вести его сюда было фатальной ошибкой с моей стороны.

– Да он у вас с характером! – восхищенно покачала головой девушка. – А хозяину как доверяет, умный!

– Да уж, – я смутился и не знал, что говорить.

– Я, кстати, Маруся! – она улыбнулась, показав ямочки на щеках, и я окончательно убедился: это она. – А вы?

– Байрон и Арсений.

– Ого! И кто есть кто?

Благородный лорд поднял хмурый взгляд, искренне изумляясь человеческой тупости.

В это время из кабинета вышла хрупкая женщина с огромным ротвейлером. Байрон замер, сделав вид, что он – часть интерьера, дворняжка тихонько заскулила, Маруся мгновенно поднялась, заслонив питомца собой.

Вслед за женщиной вышел ветеринар и приветственно кивнул нашей странной компании:

– Марусь, опять ты? Кто это у тебя сегодня?

– Да вот, Алексей Борисович, на моих глазах машина пса сбила и уехала. Уроды какие-то! – в ее голосе прорезалась неожиданная сталь.

– Опять за свои деньги лечить будешь?

– Ну вы же знаете! – она горько усмехнулась, пригладив растрепанные вихры волос.

– Молодой человек, – это уже мне, – тогда сначала пса посмотрим, а потом вашим серьезным парнем займемся!

Я кивнул, а Байрон, польщенный тем, что его наконец-то оценили по достоинству, гордо насторожил уши. Звание «серьезного парня» ему явно пришлось по вкусу больше фамильярного «рыжика».

Маруся с дворняжкой зашли в кабинет, а минут через десять пригласили и нас. В кабинете Байрон растерял всю свою воинственность и прижался ко мне, обнимая лапами за шею. Я успокаивал его, шепча в теплое войлочное ушко:

– Я с тобой, солнышко, не бойся!

Ветеринар с улыбкой взглянул на нас:

– Ну, давайте, мужики, смелей! Вместе справимся.

Мой серьезный парень был близок к обмороку, когда доктор проводил осмотр. А когда абсцесс пришлось вскрывать, уткнулся мне в руку и сдавленно заныл. При этом он ни разу не пустил в ход когти, за что заслужил скупое, но весомое «Храбрец» от Алексея Борисовича.

Я осторожно взял моего забинтованного героя на руки и впервые обвел взглядом кабинет: дворняжка лежала под капельницей, Маруся держала ее за тощую лапку.

Медсестра уже писала нам рекомендации по дальнейшему лечению. Оставалось только оплатить – и домой, к можжевельнику, о котором так мечтал Байрон. Но Маруся, которая меня даже не вспомнила… Что делать? Как подойти? Назначить свидание прямо здесь, в клинике, пока она в отчаянии смотрит на несчастную собаку, чьи дела явно серьезнее, чем у моего уже взбодрившегося лорда? Надо было срочно действовать, иначе я вновь ее потеряю…

А я, проклиная себя за трусость, все не решался.

Но тут вдруг Маруся подняла на меня свои невозможные глаза с длинными светлыми ресницами:

– А вы хороший, – я замер, боясь спугнуть момент. – Кот вон как вам доверяет. Видно, что зверей любите. Мы на этой неделе открыли приют для животных, приходите! Любая помощь пригодится!

Я мысленно поблагодарил Байрона, несчастного песика и само мироздание за счастливое стечение обстоятельств. Я увижу ее снова. Мы будем работать вместе, а совместная работа, как известно, сближает!

В ту ночь я впервые за долгое время спал спокойно. Байрон, на правах главного мученика и героя дня, спал у меня под боком и уютно тарахтел, свернувшись теплым рыжим клубком.

Глава 5

Глава 5

О Фаусте, Петровиче и о том, что важнее красивых сюжетов

Трек: Звуки Му «Серый голубь»

В пятницу после работы я отправился в приют, адрес которого Маруся нацарапала неровным, спешащим почерком на рекламном буклете собачьего корма. Дорогу я нашел с трудом – путь был неблизкий, и проделал я его, грезя о желанной встрече.

Я рисовал в воображении красивые сюжеты: как наконец-то проявляю инициативу, становлюсь для Маруси надежной опорой и заслоняю свое чудо с добрым сердцем от всех невзгод жестокого мира. В мечтах это выглядело как минимум героически, в духе рыцарских романов Вальтера Скотта.

Реальность оказалась круче любых фантазий.

Сначала я увидел лишь свежеокрашенные в оптимистичный желтый цвет ворота с веселой надписью «Хвост за хвост». Но стоило переступить порог, радость тут же испарилась. Приют только начал работать, и картина была плачевной: в вольерах, часть которых только сбивали из старых досок, теснились собаки всех размеров и мастей. Вокруг царил хаос недостроя, запах стоял такой, что резало глаза. Я постучал в дощатый домик с претенциозной надписью на двери «Staff only». Дверь со скрипом отворилась. На пороге показался бородатый мужик маргинального вида.

– Че надо? – буркнул он, обдав меня густым амбре дешевого табака.

– Помочь хочу! – резковато ответил я.

– Кому, мне? – издевательски протянул он. – Ну, помоги! За пивком сбегай, а то сушняк с самого утра!

– Вы сами справитесь, а вот собаки…

– О-о, да ты рыцарь на белом коне? Не признал сначала! – усмехнулся он. – А замараться не боишься, герой?

– Не ваше дело! – бросил я. – Показывайте, где инвентарь, почищу вольеры!

– Чего? В дурке день открытых дверей, что ли? Работать? За бесплатно? Ты совсем ку-ку? – недоверчиво прищурился мужик.

– Может, и так. Дадите ведро и лопату?

Он хмыкнул, но открыл подсобку и выдал мне рукавицы, застиранную спецовку, ведро, совок и лопату.

– Вода вон там, – указал он в сторону помятого бака у ворот, – чувствуй себя как дома!

Работы я, с детства помогавший бабуле и деду по хозяйству, не боялся. Да и собака у нас раньше была – огромная овчарка Лада, умная, но хитрющая и избалованная. Как же мы всей семьей рыдали, когда она умерла в весьма преклонном возрасте. Бабушка тогда сказала, что таким ненормальным заводить собаку противопоказано.