Рыцарь двух щитов

На третьей миле они увидели дым.

Эйдан остановился.

Дым был не живой и не палевый. Он был белый и жирный, и поднимался из низины, где была старая дорога к Сенцову, и шёл с той стороны, откуда шли они.

— Сенцовы, — сказала Аста.

— Что они жгут?

— Не знаю. Дым не мой.

Она сошла с тракта и пошла вниз, быстро, и Эйдан побежал следом, и сумка с пером била его по бедру.

— Куда ты? — крикнул он.

— Не сюда!

В низине была роща, и в роще был костёр, и у костра стояли четверо, и пятый сидел на камне, и у сидящего было ружьё через плечо.

Это была дыга Сенцова, и Эйдан Молив понял это раньше, чем увидел, потому что дыга пахнет так, что ни с чем не спутать: горелая шерсть, кровь, и ещё что-то масляное, чем намазывают собак, чтобы не линяли.

— Тише, — сказала Аста. — Собаки.

И из-за дерева вышла собака.

Не охотничья. Дворовая, с обрывком цепи на шее, и она была белая, и злая, и пошла на Асту, потому что Аста вошла в её место.

Аста не двинулась.

Собака подошла к ней на два шага и остановилась.

Эйдан стоял за деревом и не дышал.

Аста медленно опустилась на корточки и протянула руку ладонью вниз.

Собака ткнулась в ладонь и заурчала.

— У вас тут собаки не на цепи, — сказала Аста.

— Оно чужое, — сказал Эйдан.

— Оно чужое и лежит на бреду, — сказала Аста. — И оно знает, что его не бьют. Собаку бьют за то, что она дикая. А эта сытая.

— Ты знаешь собак?

— Я знаю всех, кто бьёт слабых, — сказала Аста. — Они все ходят к Сенцову. И собаки их знают.

Они вышли к костру с другой стороны, и Эйдан увидел всё.

Двое держали собаку за ошейник — рыжую, с обрезанными ушами. Трое стояли у вешала, и на вешале висел мальчик.

Мальчику было лет тринадцать. Он висел за руки, руки связаны, лицо разбито, и он не кричал, и это было хуже крика.

Сидящий на камне поднялся.

Эйдан Молив перестал дышать.

Это был мальчик из Серого Брода. Тимка. Тот, что показывал обломок чурбака: «Он ей на левый глаз».

— Тимочка, — сказал Эйдан.

Мальчик поднял голову.

— Ой, — сказал он. — летописец.

Сидящий на камне обернулся.

— Чего?

— Ничего, — сказал Эйдан Молив. — Я смотрю.

Сидящий на камне был невысок, в соболиной шубе поверх кольчуги, с одним глазом, и глаз был правый, а левого не было, и левое ухо сорвано, и смотрел он так, как смотрят люди, которые никуда не торопятся, потому что их тут много.

— Ты, что ли, писать будешь? — сказал он.

— Буду, — сказал Эйдан Молив.

— Ну-ну, — сказал Кривой Сенцов. — Пиши.

Он подошёл, взял Эйдана за ворот, развернул к себе и посмотрел, как смотрят на лошадь.

— Светлый, — сказал Сенцов. — И с пером.

— Да.

— Пером ты, стало быть, можешь?

— Могу, — сказал Эйдан.

— Тогда пиши вот что. Ты пишешь, что видел рыжего пса, который на тебя бросился. Ты пишешь, что мальчика били. Ты пишешь, что я его повесил. И всё.

— И что дальше?

— А дальше ты идёшь к своему рыцарю, и рыцарь уезжает, и ты переписываешь, — сказал Сенцов. — Потому что рыцарей без земли много, и их всегда больше, чем рыцарей.

Он развернул Эйдана и толкнул в спину.

Аста Нойвен ударила Сенцова коленом в пах.

Это было быстро и нехотяще, и это сделал человек, который целился четыре года.

Сенцов сложился.

Аста ударила ещё раз, в челюсть, потому что первый удар был быстрый, а второй точный. Сенцов упал на колени, и кровь пошла из носа.

Двое у вешала бросили мальчика и побежали к Эйдану.

Эйдан не стал бежать.

Он снял сумку, поставил её на землю, вынул перо и сунул обратно.

И положил руку на бочонок с водой, стоявший у костра.

Он не был сильным человеком. Он был писателем, и писатели умеют одно: стоять на месте, когда надо бежать. Потому что бежать нельзя, если ты — то, что останется. Один человек может уйти. Двое, из которых один убежал, — это не свидетели. Это половина свидетелей.

Первый добежал до него и ударил в лицо.

Эйдан упал.

И тогда Аста Нойвен перешла через костёр.

Первого она ударила коленом в грудину, и он сел.

Второй ударил её. Он был крупнее, попал в левую скулу, Аста пошла вправо, и он ударил ещё, в ухо, и Аста упала.

Эйдан, лежа, видел это.

Он видел, как она упала, и как второй стоял над ней с ножом, и как нож пошёл вниз.

Он не мог пошевелиться. У него было лицо в крови, и он не мог пошевелиться, и он подумал: «Вот ради чего я сорок лет учился словам. Ради этого. Чтобы лежать и смотреть».

Аста Нойвен перехватила нож.

Она не отбила. Она взяла его за кисть обеими руками, повернула, и он воткнулся в землю рядом с её головой, в дёрн. Она оттолкнула его локоть, перевернулась, была сверху, и её колено было на его груди.

— Нет, — сказала она. — Нет. Я не буду этого.

И она закричала — так, что из-за вешала отозвалось эхо, и так, что собака на цепи залаяла.

Она держала его за горло и не сжимала, и держала, и он смотрел на неё, и лицо у него было испуганное, и он был моложе, чем она.

— Лёша, — сказала Аста.

Она знала его имя.

Мальчик у вешала сказал:

— Он Лёша, его Дорка зовут, он в Дуде служил, а теперь при Сенцове.

— Знаю, — сказала Аста. — Лёша, я тебя отпущу. Встань и уйдёшь вон туда.

— Или что?

— Или я задушу, — сказала Аста. — Мне всё равно. Мне даже приятно. Но я даю тебе выбор, Лёша, а выбор — это то, чего у тебя не было ни разу.

Мальчик, который висел, сказал:

— Она его отпустит.

— Я его отпущу, — сказала Аста.

Она разжала руки.

Лёша встал и пошёл к Сенцову, который лежал на коленях, держался за лицо. Аста повернула его к себе.

— Иди к Сенцову, — сказала она. — И скажи ему: трое ваших лежат, и один ушёл, и ушёл потому, что ему дали выбор. И скажи, что я сделаю это ещё раз, и в следующий раз выбора не будет.

Лёша ушёл.

Эйдан Молив поднялся с земли и сел, и лицо у него было в крови, и сказал:

— Ты его отпустила.

— Да.

— Он вернётся.

— Вернётся, — сказала Аста. — Через месяц. И приведёт шестерых.

— Зачем?

— Чтобы я убила, — сказала Аста Нойвен. — Если я убью шестерых, я стану такая, за что меня вешают. А если не убью никого — я стану легендой. Легенд не вешают.

Эйдан смотрел на неё.

— Ты решила стать легендой вместо того, чтобы стать убийцей.

— Я решила, — сказала Аста. — И знаешь, что хуже всего? Хуже всего то, что я не знаю, зачем. То ли ради матери. То ли потому, что мне нравится, что я сильнее их. То ли потому, что я не умею иначе.

Она посмотрела на свои руки.

— Я считала, — сказала она. — Когда я держала его за горло, я считала. Я считала удары сердца. Я считала, сколько раз он вдохнул. И я знала, сколько раз он вдохнёт, прежде чем чем я сожму. Я знала, потому что считала это раньше. Я считала это в лесу, когда было темно, и меня было трое, а нас пятеро.

Эйдан Молив поднялся и подошёл к ней.

Он снял плащ и подал ей, потому что скула у неё потекла, а плащ был чистый, и это была единственная его вещь не для письма.

— На, — сказал он. — Прижми.

Она взяла плащ и не прижала.

— У тебя кровь на лице, — сказала она.

— У меня всегда кровь на лице, — сказал Эйдан. — Это не моя кровь, но она на моём лице. Прими ты.

Она прижала.

Они постояли.

Потом Эйдан записал это так:

«Аста Нойвен отпустила Лёшу Дорку, который был на волосок от смерти, и причину назвала: хочет стать легендой, а не убийцей. Я записал её слова. Я не записал того, что видел: она держала его девять ударов сердца и не сжимала, и считала, и на девятом отпустила, и девятый был тот, после которого он уже не мог подняться, но мог уйти. Она выбрала девятый. Это не выбор легенды. Это выбор человека, который умеет считать и умеет остановиться на нужном счёте.

Я это записал отдельно на полях, потому что в запись это не идёт. В запись идёт — отпустила. На полях идёт — девять.

Прочтено и подтверждено.

Мы пошли дальше.»

Они дошли до Серого Брода к ночи, и в деревне было тихо, и только у кузни горел свет, и кто-то стучал молотом, один на один, ровно и небыстро.

Аста Нойвен остановилась за двадцать шагов от кузни и не пошла дальше.

— Я не войду, — сказала она.

— Почему?

— Потому что не пойду к человеку, который меня не звал. И потому что хочу посмотреть на него сначала. С дерева.

— С дерева?

— С дерева видно всё, — сказала Аста. — И с дерева не видно тебя.

Она пошла в рощу за кузней, забралась на ольху и сидела там, и была видна только ногами.

Эйдан Молив подошёл к двери кузни и постучал.

Молот перестал.

— Открывай, — сказал голос.

— Это я, — сказал Эйдан. — Молив. Летописец без права службы.

Дверь открылась.

Ольгерн Торн стоял в чёрном от угля и в крови на боку, в рубашке с чужого плеча, и в руке у него был молот.

За ним стоял Вальд Тарн, в бурой безрукавке, и левая рука у него была на перевязи, и держал он её не потому, что рука сломана, а потому, что так было виднее.

— Ты, — сказал Ольгерн. — Четвёртый день идёшь?

— Четвёртый.

— А это кто? — Ольгерн кивнул на рощу.

— Не знаю, — сказал Эйдан.

— Не знает, — повторил Ольгерн. — Он привёл и не знает.

Эйдан посмотрел на ольху.

Потом посмотрел на Вальда Тарна.

— Он идёт с дерева, потому что не верит, что мы его ждём, — сказал Эйдан. — Это не недоверие. Это осторожность. Он идёт с дерева, потому что его один раз уже взяли за волосы, когда её мать стояла в суде, и с тех пор он входит в чужой дом только сверху и только если может уйти.

Вальд Тарн посмотрел на ольху и ничего не сказал.

Эйдан повернулся к нему.

— Сэр Вальд Тарн. Я пишу историю одного обетника, и я пришёл спросить, держите ли вы свой.

— А если не держу?

— Тогда я уеду и напишу, что не держу.

Вальд Тарн вошёл в кузню и сел на наковальню.

— Садись, — сказал он. — Стоя говорить — это способ не говорить. И слушай: ток сгорел вчера. Сенцовы. Четверо приходили, я отправил четверых. Один ходит с перебитой ногой, и он вернётся, и вернётся не один.

Ольгерн поставил перед Эйданом кружку.

— Из бочки, — сказал он. — Не из лавки.

— Спасибо, — сказал Эйдан. — Я писатель, я пью всё, что наливают, потому что это иногда единственное, за что соглашаются говорить.

Он сел.

И Эйдан Молив, который четырнадцать лет не писал под клятву, потому что не имел права, вынул перо, положил лист на колено и записал:

«Я пришёл в кузню Ольгерна Торна и увидел два щита. Один — бронзовый, с кошельком и ладонью вниз. Другой — чёрный, ещё не конченный, и на нём проступает клинок, входящий в чёрную волну, а над волной маленький квадрат, вырезанный в камне, и в квадрате ночной свет.

Я не знаю, кто дал первый. Я не знаю, из чего сделан второй.

Но я знаю, что первый стоит на стене, а второй лежит на наковальне. И я знаю, что наковальня тяжелее.

И я записал это, потому что больше всего на свете боюсь двух вещей: что люди, которые держат слово, однажды перестанут его держать, и что те, кто никогда не держал, напишут об этом книгу и будут правы.

А рыцарь Тарн не уехал.

Он сидит в кузне, у него левая рука на перевязи, и за стеной, на ольхе, сидит дева, которая считает выходы.

Прочтено. Подтверждено.»

Он прочитал вслух.

— Подтверждаю, — сказал Ольгерн Торн.

Эйдан повернулся к окну и поднял голос.

— Аста! — крикнул он. — Это глупо! С дерева не подтверждают!

На ольхе шевельнулись ноги.

— Я не с дерева, — сказала Аста Нойвен. — Я уже на земле.

Она стояла в дверях, плащ Эйдана был у неё на плечах, и в руке у неё был нож, и нож был чистый.

Она вошла, посмотрела на Вальда Тарна, увидела, что левая рука у него на перевязи, и сказала:

— Он меня не бил.

— Кто? — спросил Вальд.

— Сенцов, — сказала Аста. — Я ему колено в пах. Он не в силе. Но он человек.

Ольгерн Торн смотрел на неё.

— Иди сюда, — сказал он. — Покажи руку.

Она показала левую. Костяшки сбиты, два пальца не сгибаются.

Ольгерн взял руку, посмотрел и посмотрел Вальду.

— Перебинтовать надо, — сказал он. — И не ею. Пальцы не срослись.

— Я не буду, — сказала Аста.

— Будешь, — сказал Ольгерн. — Пальцы, если срослись криво, — это навсегда. Ты считаешь. Тебе пальцы нужны для счёта.

Она посмотрела на него.

Она стояла и смотрела на кузнеца, и Эйдан Молив видел, как она ищет в лице человека ложь, и как не находит.

— Ладно, — сказала Аста.

Ольгерн взял бинт, и пока он бинтовал, Аста Нойвен смотрела на щиты.

— Это твой? — спросила она у Вальда.

— Оба.

— Зачем два?

— Один мнётся, — сказал Вальд Тарн. — Другой трескается.

Она подошла ближе, посмотрела на чёрный щит и на тонкую светящуюся полосу и провела по ней пальцем — осторожно, потому что металл был горячий.

— А этот ещё не кончен.

— Третий день, — сказал Ольгерн.

Аста Нойвен отступила от щита и посмотрела на Вальда Тарна.

— Ты сказал при мне слово деве в корчме. И сказал ей про сваю с крюком. И сказал, что если она увидит кого-то — вернётся в Серый Брод и скажет кузнецу.

— Да.

— А сам ты поедешь в Вильну искать нотариуса, — сказала Аста. — И если с тобой что-то случится в дороге, то сваю увидит она одна, а прийти некому.

Вальд Тарн посмотрел на неё.

Он не ответил.

И это молчание было ответом, и Эйдан Молив записал его, потому что это было первое за долгое время молчание рыцаря, которое значило больше его слов.

Позже, ночью, когда Аста спала в подмётках, а Эйдан сидел у горна, к нему подошёл Ольгерн.

— Она считала выходы, — сказал Ольгерн. — Я видел.

— Видел.

— И она спросила про пальцы, — сказал Ольгерн. — Никто не спрашивает про пальцы. Про пальцы спрашивают, когда хотят, чтобы перевязали.

— А вы перевязали.

— Я перевязываю, — сказал Ольгерн. — Это дешевле, чем объяснять, что не перевязывал.

Эйдан кивнул.

Ольгерн постоял.

— летописец, — сказал он. — Ты сказал, что стоишь, чтобы рыцарь дал слово всерьёз.

— Да.

— А если он даст всерьёз и его убьют?

Эйдан Молив долго молчал.

— Тогда я напишу, как его убили, — сказал он. — И имя отца вернётся, потому что в записи будет написано, что рыцарь Тарн дал слово всерьёз и держал его до смерти. И это будет правда. И правда, которая стоит на могиле, весит больше, чем правда, которая стоит в протоколе.

Ольгерн хмыкнул.

— Это ты, стало быть, умеешь держать, — сказал он. — Слово.

ГЛАВА 4. СЧЁТЧИК

Сольва стояла на двух мысах, и между ними был залив, в котором стояли баркасы, и город был сбит из дерева плотно, как сундук, и оттого казался тесным даже издали.

Лавка Мейнхарда Целли стояла на первой улице от воды и была единственным домом, который не выглядел складом.

Дом был трёхэтажный, на каменном подвале, с белыми стенами и железными ставнями. На ставнях были выбиты буквы: «М. Целли. Расчёт, залог, поручительство, выкуп долга. Приём по гвоздю и по зарубке». На пороге стояла медная полка для сапог, а у полки стоял человек.

Он был невысок, сух, одет в чёрный суконный кафтан и в перчатки из замши, и руки у него были заняты: в правой он держал перо, в левой — очки из рога, которые он протирал, не глядя, потому что смотрел на вошедших.

— Седьмое окно, — сказал человек, не оборачиваясь. — Литописца — наверх. Девицу — тоже наверх. И рыцаря. И кузнеца. И того, кто в плаще.

Ольгерн Торн остановился.

— Я не в плаще.

— Ты в чужой шерстяной безрукавке, — сказал человек. — Это и есть плащ, когда на тебе нет своей одежды.

Ольгерн посмотрел на свою безрукавку и ничего не сказал и пошёл наверх.

Комната, в которой Целли принимал, была мала.

В ней не было ничего, кроме стола, двух стульев, шкафа и медной чернильницы. На стене висел портрет женщины в чёрном платье, нарисованный плохо, с неправдоподобно маленькими руками, и под портретом было написано: «Ульрика, моя жена, в год, когда ещё всё было впереди». На другой стене висела гравюра: устав палаты.

Мейнхард Целли был сух, волосы выбриты на макушке, на шее ничего, кроме воротника.

— Сэр Вальд Тарн, — сказал он, не вставая. — Полицейский лейтенант?

— Рыцарь без земли и без службы.

— Нет-нет, — сказал Целли. — Вы рыцарь без земли, это верно. Без службы — тоже верно, но это свойство, а не должность. Должность ваша, если придимать слово, — ходатай по чужим делам. Вы ходите и говорите людям, что у них есть долг, который можно не отдавать. Я одиннадцать лет занимаюсь обратной стороной этого промысла. Мне это приятно.

— Мне тоже, — сказал Вальд.

— Вот, — сказал Целли. — Это он. Я читал о вас четыре года назад, когда вы ударили человека на торгу, и думал: с этим человеком мне не придётся иметь дела. А потом вы прислали письмо.

Он показал на стол.

Письмо лежало на столе развёрнутое, и ответ лежал рядом, и оба были исписаны мелким ровным письмом без единого помаркивания.

— Я отвечал четыре раза, — сказал Целли. — Три раза вы не приходили. Это не грубость и не каприз. Это учёт. Человек, который пишет и не приходит, либо боится, либо торгуется издалека. Вы торговались, сэр Тарн. Я не обижаюсь на торг. Торг — это порядок.

Он посмотрел на Эйдана.

— А вы — летоописец, — сказал он. — Орденский? Позвольте, как ваша фамилия?

— Молив, — сказал Эйдан.

Целли не двинулся, но пальцы на перчатке остановились.

— Молив, — повторил он. — Йорик Молив?

— Его сын.

Целли кивнул и больше об этом не сказал.

Он снял очки, положил на стол, и без очков глаза у него оказались очень светлые и очень неподвижные.

— Сядьте, — сказал он. — Разговор будет длинный, а я старый человек, и мне надо видеть, что я говорю собеседнику, а не бумаге.

Они сели.

— Сначала счёт, — сказал Целли. — Обыкновенно. Вам пятьсот. У вас двадцать один. Разница четыреста семьдесят девять. Я разберу способы, и вы можете перебить в любом месте, но тогда вы не услышите, что я скажу после перебивания, а там самое интересное.

— Не перебиваю, — сказал Вальд.

— Первый. Работа, — сказал Целли. — У вас есть кузнец, который предлагал сто девяносто три флорина за зиму. Это не глупость, это единственное, что можно сделать, не рискуя. Вы отказались, потому что к осенней ярмарке вам нужно пятьсот, а не семьдесят три. Отказ ваш я понимаю. Он дорогой, но разумный.

Он посмотрел на Альду, которая сидела у стены и слушала с тех пор, как вошла.

— Замечу: сто девяносто три флорина к марту — это девица, у которой есть корова. Семьдесят три флорина не спасают Альду Тумен. Они спасают вас.

Вальд молчал.

— Второй. Продажа, — сказал Целли. — У вас три предмета, которые можно продать. Первый — бронзовый щит, который я прислал. Я выкупаю за четыре флорина. И это не торг, это моя цена, потому что я знаю, сколько стоит бронза и сколько стоит работа. Второй — ваш конь. У вас нет коня, простите, я ошибся. Третий — ваш меч.

Он посмотрел на Вальда прямо.

— Вы носите его на левом бедре, и он короткий, и вы носите его не для того, чтобы им бить, а для того, чтобы кто-то видел, что вы вооружены. Он стоит сорок марок. Я куплю его за сорок марок и сдам вам в залог за четыре марки.

Эйдан тихо сказал:

— Счётчик, вы сейчас торгуете его оружием, чтобы он дошёл до Вильны.

Целли не посмотрел на него.

— Это не жестокость, — сказал он. — Это забота. Я говорю вещи, которые следовало бы сказать, и говорю их, чтобы человек знал, где находится его нога. Нога у него на краю. Край я называю, чтобы он не упал по глупости.

— И третий способ, — сказал Вальд.

— А вот, — сказал Целли. — Вот он.

Он вынул из-под стола лист, положил и разгладил.

— Я даю вам в долг триста флоринов, — сказал он. — Под залог Слепой Лозы и под ваше имя, на год, под четыре марки с марки в месяц. Это не грабительство, вы можете посмотреть. Это четыре марки в месяц, то есть сорок восемь марок в год, то есть флорин и сорок восемь марок за год на триста. С обеих сторон нормально. Никто в Сольве не даст вам дешевле, потому что залог и так у меня.

— Что вы получаете, — спросил Эйдан, — если залог и так ваш?

— Я получаю, что залог перестаёт быть под вопросом, — сказал Целли. — Он был под вопросом с той ночи, как вы сожгли половину деревни. Я два года не знаю, что у меня. Двести флоринов — это бумага, а бумага не пахнет. Теперь я знаю, что у меня виноградня.