Лунные цепи

Валангис смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился среди других сгорбленных, тёмных фигур. Потом медленно, осторожно, чувствуя, как затянутая рана отвечает на каждое движение тугой, предупреждающей болью, повернулся к Атрону.

— Она всегда… такая? — спросил он наконец, не находя точного слова для описания этой ледяной отрешённости. — Будто разговаривает со стенами или с инструментом, а не с людьми.

Атрон фыркнул, и в его ухмылке было что-то между неподдельным уважением и горькой, прожиточной иронией.

— Всегда, парень. Маришка — не для разговоров. Она для ран. Зашивает те, что в теле, и стороной обходит те, что в душе. И правильно делает. — Он потянулся за своей деревянной, выщербленной чашкой, внимательно всматриваясь в мутную жидкость, словно пытался разглядеть в ней ответы на все вопросы. — Здесь, в этой яме, у каждого своя ноша. У кого — память, у кого — страх, у кого — ненависть. Её ноша — наши раны, наши хвори, наша физическая боль. И она несёт её, не жалуясь. Молча. Так что не ищи в её глазах привета или сочувствия. То, что она тебя зашила и не бросила истекать кровью, — это уже вся приветливость, на какую ты можешь рассчитывать. Больше в её запасе для тебя, для меня, для всех нас нет ничего. Да и не должно быть.

Он достал из-под сидячей шкуры сложенную, чистую, грубую рубаху — видавшую виды, аккуратно заштопанную в нескольких местах, но чистую.

— Держи. Не пропадать же добру. Была у одного парня… Эрнара. Добрый был. Да помер месяц назад. Лихорадка скрутила. Не вынес. Размер, гляжу, тебе подойдёт.

— Спасибо. — Валангис взял рубаху, и его пальцы на миг коснулись грубой, но добротной ткани. — За всё. И за рубаху, и за лекаря, и за… разговор.

— Ладно, ладно, не стоит благодарностей, — Атрон махнул рукой, отмахиваясь от эмоций, как от надоедливой мухи. — Так откуда ты, собственно? Утром новую партию пригнали, человек тридцать, это я знаю. Но ты… ты не похож на остальных. Держишься иначе. В глазах не потухло. Ещё бушует.

Валангис помолчал пару секунд, решая в уме, стоит ли раскрываться. Но что толку молчать? Рано или поздно всё равно проболтается.

— С гитхаронских земель. Деревня Рания, что у слияния рек Харон и Стикс. Три недели назад, глубокой ночью, пришли. Без звука, без криков. Вырезали стражу у моста, перебили всех, кто сопротивлялся с оружием в руках. — Голос его был ровным, почти монотонным, но под этой ровностью чувствовалась сдержанная, клокочущая ярость, готовая вырваться наружу. — Остальных… построили на площади. Разожгли жаровни, раскалили клейма и… — Он замолчал, сглотнув ком, который встал у него в горле. — Я одному из этих уродов горло к ногтю прижал. Голыми руками. Еле оттащили. За это меня, вместе с другими «буйными» и «опасными», и сослали сюда — подальше от родных мест, в самое пекло. Они боятся оставлять рядом тех, у кого ещё осталась воля дать отпор.

— Значит, не один был? — Атрон подался вперёд, и в его усталых глазах вспыхнул живой интерес.

— Нас было пятеро. Гарис, Валон, Лориэн, Серн. И я. Дрались вместе в той давке, схватили нас вместе, клеймили в одном ряду. А теперь… — он оглядел тёмный, переполненный барак. — Я никого не нашёл. Ни в шахтах, ни здесь.

— Могли в лес отправить, на заготовки. Или в плавильню, к самому жару, — задумчиво проговорил Атрон, потирая подбородок. — Там работают отдельно, в другой смене. Или на поля корна, к югу от стен. Завтра попытаемся разузнать, обещаю. У меня есть… знакомые. В других бараках, в других бригадах. Слухами земля полнится, даже такая мёртвая, как эта.

— Благодарю, — Валангис кивнул, и впервые за три долгие недели что-то отдалённо похожее на слабую искру надежды шевельнулось в его окаменевшей груди. Не надежды на спасение, а надежды не быть окончательно одним.

В бараке постепенно стихало. Орвит улёгся в узком промежутке между Атроном и Калерией, и они, сплетясь в тёплую, дышащую троицу, укрылись одной большой лохматой шкурой и почти мгновенно заснули — маленький, хрупкий островок семьи в безбрежном, холодном океане всеобщего одиночества. Валангис растянулся на жёсткой шкуре, что дал ему Атрон, лицом к потолку. Его взгляд против воли притянул огонь в камине и силуэт того самого старика, который неподвижно сидел на перевёрнутом деревянном ящике прямо перед очагом.

Старик не спал. Он просто сидел и смотрел в пламя. И в его глазах, отражавших танцующие, вечно живые языки, горел тот самый неугасимый, загадочный огонёк, которого так не хватало пустым взорам рабов в шахте. Огонёк тихой, упрямой, безумной надежды. Или не надежды, а памяти. Памяти о другом мире, о другом небе, о другом воздухе. Или просто старческого, доброго безумия — кто знает.

Валангис закрыл глаза. Последнее, что проплыло в его сознании перед тем, как провалиться в беспокойный, наполненный кошмарами сон, была мысль, отточенная и ясная, как лезвие: «Я выберусь отсюда. Во что бы то ни стало. И я найду того, кто отдал приказ сжечь Ранию. И я ему взгляну в глаза, прежде чем вогнать в глотку сталь».

Где-то далеко, за стенами цитадели, завыл ветер в ущельях. Или это был волчий вой, одинокий и голодный?

В Чёрной Цитадели, в царстве вечного мрака, уже давно невозможно было отличить одно от другого.