Лунные цепи

Валангис молчал, уже предчувствуя ответ.

— Форднир выпустил Харакиров. К рассвету от бунтовщиков остались только… куски. И всех, кто не участвовал, заставили на эти куски смотреть. Три дня. Пока вороны и прочая падаль не склевала последние остатки. — Атрон сглотнул, и его кадык болезненно дёрнулся. — После этого, парень, желающих повторить их подвиг поубавилось. Совсем.

Выйдя из утробы шахты, они попали в объятия настоящего бурана. Колючий, продувающий насквозь ветер нёс с собой не снег, а колкую ледяную пыль, смешанную с пеплом и сажей. Он выл в ущельях, высасывая последнее тепло из тел, забиваясь в лёгкие, в глаза, в каждую складку одежды. Рабы инстинктивно жались друг к другу, образуя подобие живого щита против стихии, пытаясь сохранить жалкие крупицы тепла, исходящего от их дыхания.

Небо было сплошной чёрной тканью, без просвета, без намёка на звёзды или луну. Даже днём солнце — редкий, бледный гость в этих краях — с трудом пробивалось сквозь вечную, густую пелену дыма, что поднималась от труб плавилен и кузниц. Валангис попытался вспомнить, когда последний раз видел чистое небо, яркие, ясные звёзды созвездия Орла, под которыми вырос. Не смог. Всего три недели в этом аду — и память уже начинала предательски стираться, как надпись на льду под дыханием огня.

У входа в штольню, подобные изваяниям из чёрного базальта и немой ненависти, стояли стражи. Они были крупнее надзирателей — на голову, а то и на две выше самого рослого человека, — закованные в грубую рубленую сталь, покрытую шрамами и застывшей грязью. Их рогатые шлемы скрывали лица, и лишь из узких прорезей сочился тусклый багровый свет, словно там тлели угли вместо глаз. На их щитах — ростом с подростка — алел символ господина: в кольце кроваво-красной краски оскаливалась морда самого ужасного зверя Картемира — Чёрного Дракона, пожирающего собственный хвост.

Их неподвижный всевидящий взгляд говорил яснее любых слов: они разрубят любого — раба, надзирателя, своего же брата по оружию — без тени сомнения или милосердия. Углуки-воины презирали всё живое, включая себе подобных, но железная, выкованная болью и страхом дисциплина превращала их в идеальные машины убийства. Ходили слухи, что их выращивают в глубоких пещерах на востоке. Что слабых детёнышей пожирают сильные. Что они не знают страха, потому что не знают ничего, кроме повиновения и убийства.

— Не смотри на них, — прошептал Атрон, едва касаясь локтем Валангиса. — Не привлекай внимания. Они чуют страх, как гончие псы. Но они чуют и ярость, и ненависть. И то и другое здесь — смертный приговор.

Колонна, понурая и бесконечная, двинулась дальше, миновала циклопические врата в чёрной зубчатой стене — некогда это были Врата Рассвета, парадный вход в Капит-Орис, где встречали героев и послов с оливковыми ветвями, — охраняемые сотней таких же безликих стражей, и поползла вверх, на главный плац. Дорога была вымощена старым, белым, отполированным тысячами ног камнем, но теперь он почернел от вечной копоти, потрескался от морозов и времени, заледенел и стал скользким, как стекло.

На площади уже толпились другие рабы — лесорубы в рваных шкурах, от которых пахло хвоей и смертью; плавильщики с лицами, обожжёнными дочерна, и руками, покрытыми блестящими шрамами-ожогами; земледельцы, с ног до головы покрытые серой пылью корна, похожие на движущиеся статуи скорби. Все они стояли, понуро опустив головы, и ждали. Чего — никто не знал, но от этого ожидание становилось ещё невыносимее.

Шахтёров поставили сзади, у самых ворот. Валангис вглядывался в мельтешение лиц, пытаясь найти знакомые черты, кого-то из пятерых, с кем его захватили в ту роковую ночь в Рании. Но в этом море измождённых, похожих друг на друга призраков узнать кого-то было невозможно. Они все стали одним целым — многоголовым существом по имени Страдание.

— Что-то не так, — прошептал кто-то справа. Голос дрожал, как тростинка на ветру. — Нас никогда всех разом не собирали. Это… это к худшему.

— Заткни пасть, пока язык не отрезали! — прохрипел надзиратель, выступив из тени. Его кнут свистнул в воздухе, не задев никого — пока что. Но угроза висела в воздухе, осязаемая, как холод стали. Шёпот стих, словно его и не было.

— Атрон, зачем это? — едва шевеля губами, почти беззвучно спросил Валангис, уставившись в спину впереди стоящего.

— Увидишь, — так же тихо, с бездонной обречённостью в голосе ответил Атрон. — Сейчас явится тот, в чьей длани держится наша жизнь и смерть. Форднир Угнетатель. Правая рука Тёмного Повелителя на севере. Мясник, что прикончил Дресканию.

— Ты видел его?

— Дважды. Первый раз — когда меня сюда приволокли в цепях. Второй — когда бунт давили. — Атрон замолчал, и Валангис не стал расспрашивать дальше. По дрожи в его голосе было всё ясно и без слов.

Над площадью, подобно клыку, вонзённому в брюхо неба, вздымалась башня. Не строение, а воплощённая угроза, высеченная из чёрного, непроницаемого камня, пропитанного ненавистью и страхом. Её шипастые, окованные железом врата были столь огромны, что могли бы пропустить легендарных великанов Утмуна. Лишь один узкий балкон, похожий на выброшенный вперёд кулак, торчал из стены на восточной стороне. На его ограждении трепетало на ледяном ветру знамя Чёрного Повелителя — алое полотнище с кругом, внутри которого оскаливалась морда дракона.

— Когда-то здесь была Башня Орла, — тихо, как молитву, произнёс Атрон, заметив взгляд Валангиса. — Самое красивое строение Капит-Ориса. На вершине стояла статуя из белого мрамора — орёл с распростёртыми крыльями, покрытый чистым золотом. Ночью её освещали факелы, и казалось, что над городом парит огненная птица, хранительница королевства. — Он сглотнул, и голос его сорвался. — Форднир велел её стащить тросами. Переплавить. Из этого золота, говорят, отлили цепи для самых строптивых рабов. Поэтично, да?

Валангис ничего не ответил. Какие могут быть слова?

И в этот миг на балконе, словно материализовавшись из самого мрака, возникла высокая фигура. Форднир Угнетатель. Владыка Цитадели. Даже издалека от него исходила аура леденящей, абсолютной власти, не терпящей ни возражений, ни сомнений. Его доспехи были аристократичной, отточенной версией лат стражей — менее громоздкие, более изящные, но от этого не менее смертоносные. Чёрная сталь, обитая кроваво-красной медью, по которой вились замысловатые узоры — то ли руны погибших языков, то ли магические заклятья, то ли просто узоры, призванные устрашать. Со спины свисал потёртый, местами прожжённый плащ с вышитой драконьей мордой. Не парадное одеяние, а боевой плащ. Плащ палача.

Лица не было видно — голову скрывал шлем с Т-образной прорезью забрала. Но глаза… глаза горели изнутри тусклым, нездоровым красным светом, как угли в давно остывшем пепле, всё ещё хранящие жару тления.

— Внимание, черви! — его голос, металлический, громкий, усиленный магией или простой медной трубой, перекрыл вой ветра и ропот толпы. Он резал слух, как пила по кости. — Вы неплохо служите. Ваши жертвы угодны Повелителю.

Он сделал паузу, и в этой паузе ветер стих, словно прислушиваясь.

— Скоро его тёмное воинство сметёт жалкие королевства Картемира, и наступит новая эра! Эра Силы! Эра, когда сильный берёт то, что хочет, а слабый служит или умирает под ногами победителей! — Форднир шагнул вперёд, к самому краю балкона, опёрся руками в латах на перила. Весь его вид излучал холодное, надменное величие. — Парадис падёт. Дарат падёт. Утмунские карлики сгинут в своих тёмных норах. Гитхаронские леса сгорят дотла, а Великолесье станет пепелищем, где будут пастись наши твари!

По толпе прошёл сдержанный, гулкий ропот — приглушённый, полный ужаса. Кто-то всхлипнул. У Валангиса сжались кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Гитхарон. Его дом. Его леса.

— Но не всем же ковыряться в грязи и жевать корн! — продолжал Форднир, и в его механическом голосе зазвучала странная, извращённая радость. — Армии нужны новые тела! Сильные тела! Тела, которые могут держать меч, таранить ворота, нести осадные лестницы к стенам городов! Вы, — его рука, закованная в лату с длинными хищными когтями, резко взметнулась, указывая в кромешную тьму за стенами, — вы отправитесь на юг! На войну! Вы будете сражаться! Будете убивать! И если выживете — может быть, обретёте свободу под сенью длани нашего Повелителя!

По рядам пронёсся уже не ропот, а приглушённый гул. Для кого-то эти слова стали глотком мутного, отравленного воздуха — шансом не сгнить заживо в шахте, даже если этот шанс куплен ценой предательства и убийства своих. Для других — последним, самым чёрным кошмаром. Поднять меч на тех, кто остался за стенами? Уничтожить последние островки света?

— Есть желающие?! — рявкнул Форднир, и эхо этого крика прокатилось по площади, ударившись о стены и вернувшись обратно многоголосым, искажённым воплем.

Тишина. Долгая, тягучая, мёртвая. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.

А потом из толпы, из самого её сердца, вышла первая фигура. Высокая, сутулая, с лицом, на котором читалась лишь пустота. За ней — вторая. Третья. Несколько десятков теней медленно, словно движимые не своей волей, а невидимыми нитями, выступили вперёд, образуя отдельную, жалкую группу. Добровольцы или самоубийцы? Отчаявшиеся или предатели? Было не понять. Валангис узнал некоторых: старик из соседней штольни, у которого, как шептались, осталась дочь в Парадисе. Молодой парень, что говорил, что лучше умрёт с мечом в руках, чем с киркой в лапах тварей. Женщина с пустым взглядом, потерявшая всех детей в первые дни падения города.

— Отлично! — Форднир захлопал в ладони, и звук был точь-в-точь как удары двух кусков железа друг о друга. — Вы будете первыми! Надеюсь, ваш пример вдохновит остальных! А тех, кто не вдохновится… — он сделал многозначительную паузу, во время которой по спине у каждого пробежали ледяные мурашки, — мы вдохновим сами. По-своему.

Он осклабился — даже сквозь непроницаемое забрало это было видно по наклону головы — холодной бездушной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах, и скрылся в чёрной пасти башни, словно её поглотила.

Прорезал воздух багровый, завывающий звук рога — протяжный, первобытный, нечеловеческий. Надзиратели взвыли в ответ, взметая кнуты. И толпа рабов, как перепуганное, затравленное стадо, бросилась врассыпную, к своим загонам. Началась давка, паника, крики. Удары сыпались на отстающих, на споткнувшихся, просто на тех, кто оказался ближе.

Один такой удар, со свистом рассекающий воздух, пришёлся на спину Валангиса, разрезав грубую рубаху и плоть под ней. Боль — острая, ослепляющая, как удар молнии — пронзила всё тело, вытеснив воздух из лёгких. От неё темнота ударила в виски, мир поплыл и накренился. Он рухнул на одно колено, упёршись ладонью в скользкий, холодный камень. В глазах потемнело.

— Вставай! Не сейчас! — чья-то сильная, костлявая рука вцепилась ему в плечо, с силой, неожиданной для этого места, рывком подняла на ноги. Помощник тут же растворился в мельтешении тел, но в эту секунду Валангис поклялся себе, поклялся памятью деда и пеплом Рании, что однажды вгонит древко этого кнута в глотку того, кто стоял над ним. И не только древко. И не только кнута. Всё, до чего сможет дотянуться.

Когда последних рабов втолкали в барак и с оглушительным грохотом задвинули тяжёлые железные засовы, надзиратели, гогоча и толкаясь, потопали на свою варварскую пирушку в отдельную тёплую казарму. Валангис сквозь толстые брёвна стен слышал их визгливый смех, пьяные вопли, звон металла — они напивались какой-то своей, ядовитой брагой, устраивали грубые бои, резались в кости, сделанные, как уверяли самые мрачные слухи, из суставов человеческих пальцев.

Переступив порог, он замер, ослеплённый не светом, а самой переменой.

Резкий, режущий холод снаружи и спёртый, густой, живой воздух внутри столкнулись у него в лёгких. Исчез пронизывающий до костей ветер, сменившись волнами сухого жара от огромного камина — настоящего каменного очага, сложенного из тех самых белых плит, что когда-то мостили парадные улицы Капит-Ориса. Дрожащие, оранжевые тени от его пламени плясали по бревенчатым, закопчённым стенам, оживляя грубые нары, груды потёртых шкур и сгорбленные фигуры людей. И среди этого полумрака, вопреки всему, кипела жизнь.

У самого огня, на корточках, сидели мальчишки лет десяти-двенадцати, с серьёзными, не по годам усталыми лицами, помешивая в огромном закопчённом котле ту самую сероватую жижу — похлёбку из корна. Две девочки, едва доставая до протянутой верёвки, развешивали для просушки портянки и рваные рубахи, от которых поднимался тяжёлый кисловатый пар. В углу, на нижних нарах, старая женщина с удивительно спокойными и точными руками перевязывала гноящуюся рану на ноге седого старика; её движения были медленны и полны неожиданного достоинства, а его лицо, искажённое болью, постепенно разглаживалось, принимая выражение покорной благодарности.

Где-то в глубине барака, за второй линией нар, девушка пела колыбельную — тихо, дрожащим, но чистым голосом. Валангис не слышал пения с той ночи, когда углуки ворвались в Ранию. Три недели тишины, стонов, приказов и криков — но не песен. И эта простая, почти детская мелодия, знакомая до боли, ударила по нему с такой неожиданной силой, что перехватило дыхание и в глазах на мгновение затуманилось.

Воздух был густым сплетением запахов: едкого дыма, пропотевшей овчины, прелой соломы, сладковато-тошнотворного духа варева — и чего-то ещё. Чего-то простого, глубоко человеческого, почти забытого: запаха дыхания многих людей в замкнутом пространстве, запаха титанического, ежедневного труда по сохранению жизни, пусть самой жалкой. Запаха, отдалённо, извращённо напоминавшего дом. Не тот светлый, пропахший хлебом и травами дом в Рании, с дедовым табаком и смолистым ароматом сосновых брёвен, а его изуродованное, исковерканное подобие. Уют, отвоёванный у всепоглощающего отчаяния по крупицам, по нитке, по горсти тёплой золы.

На мгновение он почувствовал, как сжатые в каменный комок мускулы спины начали невольно разжиматься. Это была не безопасность — безопасности здесь не могло быть по определению, — но передышка. Краткая, хрупкая, драгоценная. И от осознания этой хрупкости в горле встал горький, тугой ком.

— Эй, стоишь как вкопанный! Иди к нам, греться! — окликнул Атрон откуда-то справа, из-за спин собравшихся у огня. Валангис медленно, стараясь не тревожить горящую рану, пробирался сквозь людей. Каждый шаг отдавался тупой, раскалённой болью, но он не подал виду. Здесь слабость — роскошь, которую нельзя себе позволить. Её цена — смерть.

— Ого, и тебя украсили. Знатно, — свистнул Атрон, одним взглядом оценив кровавую полосу на изорванной рубахе. — Смотри, до кости не дошло? Не хромаешь? Ладно, неважно. Садись, сейчас разберёмся.

— Пустяки, — буркнул Валангис, с трудом опускаясь на грубую, но сухую шкуру, постланную рядом с мужчиной. Шкура была тёплой, от неё пахло дымом и чем-то звериным, диким. Волк? Росомаха?

— Пустяки? Щас мы эти пустяки исправим. — Атрон вскочил с неожиданной для его измождённого вида резвостью и растворился в полумраке дальней части барака. Валангис проводил его взглядом, потом перевёл глаза на огонь, пытаясь поймать его гипнотизирующий ритм, чтобы забыть о боли.

— Не обращай внимания, он всегда такой — засуетится и исчезнет, как крот в норе, — раздался спокойный, усталый женский голос. Валангис встретился взглядом с женщиной, сидевшей на месте Атрона. — Уже бежит за Маришкой, наверное. Она у нас все швы заговаривает. Лучше её тут никто не умеет.

Женщина была стройной, но исхудавшей, с лицом, на котором усталость легла глубокими тенями под глазами, но не смогла стереть врождённую мягкость черт. Каштановые волосы, заплетённые в простую, тугую косу. Серые, большие глаза, в которых, вопреки всему, ещё теплился огонёк доброты. Тихий голос и плавные, даже здесь, движения выдавали в ней южанку, одну из тех, кого угнали с тёплых, плодородных равнин Гараклиона — края, где росли серебристые оливы и сладкий виноград, где море было цвета летнего неба, а не вечного свинца.

— Я Калерия, — представилась она, а затем ласково, почти машинально, обняла мальчишку, жавшегося к её боку, словно птенец под крылом. — А это наша с Атроном и радость, и головная боль — сын Орвит. Скажи дяде привет, сынок.

Мальчик выглянул из-за материнского плеча — большеглазый, худенький, с тёмной, вьющейся непослушной шевелюрой. Лет шести, не больше. Он смотрел на Валангиса с нескрываемым детским любопытством, смешанным с естественной робостью перед незнакомым, большим и хмурым человеком.

— Привет, — шепнул он, пряча половину лица обратно в складки платья.

— Валангис, — представился парень и попытался растянуть губы в подобие улыбки. Получилось ли — не знал. Мышцы лица, кажется, забыли, как это делается.

— Держи, ешь. Пока не остыло. — Калерия протянула ему деревянную, потёртую миску, наполненную до краёв той самой серой жижей. Он осторожно поднёс её к губам, сделал маленький, пробный глоток — и лицо его непроизвольно перекосилось. Это была не еда. Это было наказание для вкусовых рецепторов: жижа отдавала сырой землёй, горечью пепла и чем-то невыразимо тоскливым, безнадёжным. Желудок, пустой и измученный, отчаянно скривился.

— И это… едят? — выдохнул он, с трудом сглотнув. Липкий, противный ком застрял в горле, и всё тело взбунтовалось против этой гадости.

— Лучшего не найдёшь, — без тени упрёка, с горькой, привычной покорностью в голосе ответила женщина. Её пальцы, худые и жилистые, по привычке, не глядя, поправили платок на голове мальчика. — Иногда дают мясо. Но оно больше на падаль похоже. Крысы, может. Или что похуже. А без этого корна мы бы тут давно с костями истлели. Корн выносливый, парень. Растёт даже в этом проклятом холоде, на мёртвой земле. Горький, ядрёный, но живёт.

— Как и мы, — тихо, уже скорее для себя, добавила она после паузы.

Орвит, до этого молча наблюдавший за новым человеком, вдруг спрятал лицо в складках платья матери, а затем снова выглянул, его детское любопытство явно пересилило робость.

И в этот момент со стороны выхода послышался лёгкий шум. Атрон пробивался к ним обратно, извиняясь, кого-то обходя, а следом за ним, ступая легко и бесшумно, словно её ступни не касались грязного пола, шла девушка. Она несла в одной руке небольшую глиняную склянку с мутной жидкостью странного фиолетового оттенка, а в другой — аккуратный свёрток из потёртой, но чистой ткани. Её появление словно внесло в их уголок струю прохладного, делового воздуха, ощущение сосредоточенной, безошибочной работы.

Девушка была молода — лет восемнадцати, двадцати. Чёрные, как смоль, волосы, заплетённые в тугую, невероятно сложную косу, оборачивались вокруг головы наподобие короны. Зелёные глаза, тёмные, глубокие, как вода в лесном омуте. Лицо усталое, но строгое, с чёткими, резкими чертами. Ни тени мягкости, никакого намёка на кокетство или даже простое человеческое участие — только холодная концентрация на деле.

— Вот и лекарь наш подоспел, — улыбнулась Калерия, и в её улыбке было что-то родственное, понимающее.

— Рубаху долой. Быстрее, — скомандовала Маришка без предисловий, даже не кивнув в знак приветствия. Голос был негромким, но абсолютно чётким, не терпящим возражений. Приказ. Валангис, стиснув зубы, повиновался, с трудом стягивая прилипшую к ране ткань. При колеблющемся свете огня на его спине, плечах, грудной клетке проступила целая карта былых битв и трудов — старые, побелевшие шрамы, поблёкшие ожоги, память о другой жизни. Длинный, неровный рубец через правую лопатку — память о стычке с разбойниками на лесной тропе. Ожог на левом предплечье, похожий на отпечаток крыла птицы, — неудачно потушенный пожар в амбаре соседа. Мелкие порезы, царапины, следы жизни, полной физического труда и незначительных опасностей.

А на правом плече, ещё воспалённое и ярко-алое, чётко выделялось свежее клеймо — тот самый уродливый символ собственности, что вонзили ему в кожу раскалённым железом всего три недели назад, после пленения в Рании. Круг, внутри которого — стилизованная, оскаленная пасть дракона. Метка Чёрного Повелителя. Метка раба. Навеки.

Девушка, не комментируя увиденную карту страданий, деловито промыла свежую рваную рану жидкостью из склянки. Валангис зашипел — жидкость жгла, как раскалённый уксус, впиваясь в живую плоть.

— Терпи, — бросила она равнодушно, даже не взглянув на его лицо, и взяла иглу с длинной, грубой нитью. Накалила остриё в пламени свечи, что принёс и зажёг Атрон, — опять же, не удостоив пациента взглядом.

— Будет больно, — констатировала она факт, и её пальцы уже двигались с холодной, отточенной точностью опытного ремесленника. Первый прокол. Нить, скользкая и жгучая, пронзила кожу.

— Не впервой, — пробормотал Валангис, но когда острая сталь вонзилась в плоть и потащила за собой нить, его тело всё же дрогнуло мелкой судорогой. Он впился взглядом в потолочную балку, покрытую инеем и паутиной, стиснув челюсти так, что заныли скулы. Воздух вокруг наполнился едким, но чистым запахом травяной настойки — что-то вяжущее, горькое, но, судя по всему, действенное.

— Дядя, а это откуда? — раздался совсем рядом, прямо у его бока, детский голос, полный неудержимого, жадного любопытства. Орвит пристроился на корточках рядом и с восторгом первооткрывателя разглядывал паутину старых шрамов, оплетавшую бок Валангиса. — Вот этот, длинный-длинный, как молния на небе?

— Орвит, не мешай тёте Маришке! — шёпотом, но строго одёрнула Калерия, легонько потянув его за рубашку.

— А у меня тоже есть шрам! — продолжал мальчишка, не в силах сдержать порыв, и гордость в его голосе была такая искренняя и огромная, будто он говорил о королевской награде или о победе над великаном. Он торопливо оттянул ворот своей грубой домотканой рубахи, обнажая тонкую, почти белую полоску, идущую от мочки уха к ключице. — Видишь? Мне дед Коллос нож подарил! Настоящий, с костяной ручкой, с волком! Только я… я его уронил, когда точил о камень у ручья, и сам же на него наткнулся, когда поднимал. — В его голосе звучала смесь безмерной гордости за обладание настоящим, взрослым оружием и досады за ту давнюю, ребяческую неловкость.

Атрон, наблюдавший за процессом зашивания, хрипло хмыкнул, качая головой.

— Эх, Коллос… Старый греховодник и романтик. Маленькому-то что нож в руки суёт? Хорошо ещё, что после твоей проделки он этот клинок обратно прибрал, пока ты себе чего посерьёзнее не отхватил. Игрушку бы тебе деревянную, а не лезвие.

Калерия вздохнула, и в её взгляде, обращённом к сыну, мелькнуло знакомое всем матерям мира беспокойство, лишь приглушённое слоем вечной усталости.

— Научился хоть, — тихо сказала она, гладя мальчика по волосам. — С тех пор к острой стали и не подходишь, будто её огнём обложили.

Маришка на секунду оторвалась от работы, бросив на мальчика быстрый, оценивающий взгляд своих тёмно-зелёных глаз.

— Урок, значит, получил на всю жизнь, — констатировала она просто, без укора, но и без одобрения. — Зато теперь знаешь, что острое — не для игр. Острое — для дела. Или для беды. — И, сделав последний, точный стежок, она снова склонилась над спиной Валангиса, отрезая лишнюю нить.

Игла входила и выходила, входила и выходила. Валангис считал стежки в уме, чтобы отвлечься от жгучей, разрывающей боли. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

— Готово, — голос Маришки прозвучал тихо, но твёрдо, как удар молота по наковальне, заканчивающий работу. Она отрезала нить кончиком той же иглы, быстрым, отточенным движением. — Старайся два дня не дёргать спину, не таскать тяжёлого. А там — как повезёт. Если загниёт, почернеет или станет пульсировать — зови сразу. Хотя вряд ли — рана чистая, кнут был острый, резал, а не рвал.

Она уже складывала свои тряпицы в потёртый свёрток, когда Валангис, превозмогая жгучую, свежую боль в только что зашитых мышцах, сделал резкое, порывистое движение.

— Эй, — хрипло вырвалось у него, и его пальцы — большие, сильные, покрытые мозолями и царапинами — легли ей не на локоть, а на запястье. Легко, нежно, но достаточно, чтобы остановить. — Как звать-то? Лекарем или «эй» кликать неудобно.

Она замерла. Повернула голову, и впервые за весь этот процесс её взгляд, холодный и оценивающий, встретился с его. Её лицо в потрескивающем свете огня было как маска — высеченная из гранита усталости, бесконечного терпения и полной концентрации. Ни тени улыбки, лишь спокойная, бездонная усталость в глубоких глазах, будто она уже видела все раны этого мира, от всех устала и ни на каплю не удивлялась жестокости жизни.

— Маришка, — сказала она просто. Без вызова, без интереса, как сообщают погоду или время суток. — Тебя Валангис. Больше ничего не нужно знать. И не нужно.

Она выскользнула из его слабого хвата с привычной кошачьей лёгкостью, словно делала это сотни раз. Её плечи, узкие и острые под грубой серой тканью, уже развернулись к следующему тёмному углу, откуда доносился приглушённый стон. Она ушла, словно тень, поглощённая более густым мраком барака, не оглядываясь и не прощаясь.