Витька Снигирёв и дневник, который нельзя читать

— Никого, — прошептал Витька.

— Я знаю. Она уходит в четыре.

— Откуда ты знаешь?

Артём не ответил. Он шагнул внутрь и сразу — уверенно — подошёл к столу. Витька остался у двери. Сердце стучало где-то в горле, и он всё время оглядывался в коридор — не идёт ли кто.

— Свет не включай, — сказал Артём.

— Я и не собирался.

Артём открыл верхний ящик стола. Витька услышал, как звякнуло железо — много железа, мелкое, как будто там лежали гвозди. Артём пошарил рукой, потом поднял что-то, и в полоске света блеснула связка ключей.

— Тут штук тридцать, — сказал он.

— Как ты найдёшь нужный?

— По бирке. На шкафу номер написан — «12». Я видел.

Он перебирал ключи — быстро, ловко, будто делал это каждый день. Витька смотрел на его руки и вдруг подумал: а откуда он всё знает? Откуда знает, что завхоз уходит в четыре? Откуда знает про бирку? Он ведь новенький — всего две недели в школе...

— Нашёл, — сказал Артём.

Он поднял маленький ключ с картонной биркой, на которой синими чернилами было написано «12».

— И что теперь?

— Теперь идём в кабинет географии.

— А если Виктор Петрович там?

— После четырёх его нет. Только Тамара Ильинична иногда задерживается в учительской, но она далеко.

Витька снова подумал про то, откуда Артём это знает. Но не спросил. Потому что уже шёл за ним — по коридору, мимо столовой, мимо спортивного зала, обратно — к лестнице на третий этаж.

Кабинет географии был заперт. Артём приложил ладонь к двери, надавил — и дверь открылась. Не заперта. Просто прикрыта.

— Нам везёт, — сказал он.

Витьке это «везёт» не понравилось. Слишком гладко всё шло. Слишком легко. Как будто кто-то расставил всё заранее.

Они вошли. В кабинете было сумеречно — шторы задёрнуты, свет из окна серый, мутный. Пахло мелом и старыми картами. На стенах висели климатические пояса Земли, и Витьке показалось, что они смотрят на него — все эти Африки, Австралии, Антарктиды.

Шкаф стоял в углу. Тот самый. Дубовый, с резьбой, с птицами на дверцах.

— Давай, — сказал Артём.

Витька подошёл. Вставил ключ в скважину. Ключ вошёл туго, сопротивлялся, как будто не хотел. Витька повернул — и замок щёлкнул.

Тихо. Почти неслышно.

— Открывай, — сказал Артём.

Витька взялся за ручку дверцы. Постоял. Вдохнул.

И открыл.

Глава 10. Что было в шкафу

Сначала Витька ничего не понял.

В шкафу лежали тетради. Много тетрадей — старых, с пожелтевшими страницами, с обложками, изъеденными молью. Пахло от них пылью и чем-то ещё — сухим, бумажным, чуть-чуть — деревом. Как будто тетради лежали здесь очень давно. Может быть, годы. Может быть, десятилетия.

— Это что? — прошептал Витька.

— Дневники, — сказал Артём.

Он взял одну тетрадь — верхнюю, в клеёнчатой обложке. Чёрной. Витька узнал её сразу. Ту самую. Или такую же.

— Это же...

— Да, — сказал Артём. — Она.

Он открыл тетрадь. На первой странице — те же слова, что и в Витькином дневнике. Только старше. Написано чернилами, ровным почерком:

ДНЕВНИК. ЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ.В.С.

Витька замер.

— В.С., — сказал он. — Это... это как у меня. Я тоже так написал. «В.С.»

Артём посмотрел на него. Спокойно, без удивления.

— Я знаю.

— Ты знал?

— Догадывался.

— Но откуда?.. — Витька смотрел на тетрадь в его руках, и в голове у него что-то не сходилось. — Это ведь... это чей-то дневник. Чей?

Артём перелистнул страницу. Прочитал вслух:

— «7 сентября. Сегодня ничего не произошло. Но я решил, что буду писать каждый день...»

Витька почувствовал, как у него холодеет спина.

Это были его слова. Его. Он написал их вчера. Точнее — он написал их в свою тетрадь. А теперь они были здесь — в чужой тетради, в шкафу, написанные чужим почерком.

— Как... — прошептал он. — Как это возможно?

— Не знаю, — сказал Артём. Но по его лицу Витька видел: он знал. Или догадывался. Или... что-то ещё.

— Ты знал, что там будет это, — сказал Витька. Голос дрогнул. — Ты знал, что мы найдём. Поэтому ты и привёл меня сюда. Поэтому ты знал, где ключ. Поэтому ты знал, что завхоз уйдёт в четыре.

Артём молчал.

— Зачем? — Витька сделал шаг к нему. — Зачем ты всё это сделал?

Артём закрыл тетрадь. Посмотрел на Витьку.

— Потому что это твой дневник, — сказал он. — Или будет твой. Или... был.

— Что?

— Витька, — сказал Артём. — Здесь лежат дневники. Много. Все разные. Но все — чьи-то. Я нашёл эту тетрадь три дня назад. Случайно — я искал карты для доклада и увидел, что шкаф приоткрыт. Я посмотрел — и там был твой почерк. Твоё имя. Всё — как у тебя.

— Но это невозможно, — сказал Витька. — Я только начал писать дневник. Две недели назад.

— А этот дневник, — Артём перевернул тетрадь и показал последнюю страницу, — написан в 1963 году.

Витька смотрел на дату. 14 октября 1963 года. Прошло шестьдесят лет.

— Это не может быть мой дневник, — сказал он. — Мне десять лет. Я не мог...

— Не мог, — согласился Артём. — Но это он.

Он протянул тетрадь Витьке. Витька взял. Открыл наугад.

15 сентября.

Сегодня Круглов позвал меня в музей. Ночью. Я отказался. Не знаю, правильно ли.

Он перелистнул ещё.

22 сентября.

Мы с Артёмом открыли шкаф. Внутри были тетради. Много. Я не понимаю, что это значит.

Витька поднял глаза на Артёма.

— Тут мы, — сказал он. — Тут мы — я и ты. Но это 1963 год.

— Да, — сказал Артём.

— Как?

— Не знаю. Но я думаю, что шкаф — это не просто шкаф. Я думаю, что он показывает что-то. Что-то важное.

— Что?

Артём молчал. Потом сказал:

— Может быть, будущее. А может быть, прошлое. А может быть — то, что могло бы быть.

Витька закрыл тетрадь. Руки дрожали. Он посмотрел на шкаф — на другие тетради, которые лежали внутри, тихие, пыльные, ждущие.

— А что в остальных? — спросил он.

— В остальных — другие люди, — сказал Артём. — Я посмотрел. Там есть дневник девочки, которая жила в нашем доме. И мальчика, который потом стал учителем. И ещё кого-то. Я не успел прочитать.

— Почему?

— Потому что я хотел, чтобы ты увидел сам. Это твой дневник. Не мой.

Витька смотрел на него. И вдруг понял, что Артём — не тот, кем кажется. Что за его очками, за его спокойствием, за его странными вопросами — что-то есть. Что-то, что Витька пока не может назвать.

— Ты знал, что я заведу дневник, — сказал он.

— Догадывался.

— Откуда?

— Потому что я видел тебя в коридоре. С тетрадкой. Я подумал: этот мальчик что-то ищет. И он найдёт.

— И ты решил помочь.

— Да.

— Зачем?

Артём посмотрел на шкаф. Долго. Потом сказал:

— Потому что я тоже что-то ищу. И мне нужен был кто-то, кто ищет вместе со мной.

Витька молчал. В шкафу лежали тетради. Много. Чужие жизни, чужие слова, чужие тайны. И среди них — его собственная. Написанная шестьдесят лет назад.

Он не понимал, что это значит. Но он знал: это важно. Это — настоящее. Впервые в его жизни — настоящее.

— Ладно, — сказал он. — Что дальше?

Артём улыбнулся. Впервые — по-настоящему.

— Дальше будем читать.

Глава 11. Ночное чтение

Они читали до темноты.

Сели на пол у шкафа, скрестив ноги, как на пионерском сборе, и передавали тетради из рук в руки. Свет из окна гас медленно — сначала серый, потом синий, потом почти чёрный. В кабинете стало темно, и Артём достал из рюкзака маленький фонарик. Не телефон — настоящий, на батарейках.

— У тебя всё продумано, — сказал Витька.

— У меня папа рыбак, — ответил Артём. — Он всегда берёт фонарик. На всякий случай.

Витька хотел спросить, кто его папа и почему он рыбак, но не стал. Не сейчас. Не в этот момент.

Он открыл свою тетрадь. Ту, чужую. 1963 год.

7 сентября.

Сегодня ничего не произошло. Но я решил, что буду писать каждый день. Потому что если не писать, то ничего и не запомнится. А если не запомнится — значит, и не было.

Он читал и не мог отделаться от чувства, что смотрит в зеркало. Слова были его. Даже не слова — ритм. Паузы. То, как он ставил точки. Как будто он сам это написал. Как будто он сам сидел за этим столом, шестьдесят лет назад, и выводил буквы — кривые, заваливающиеся, как пьяные солдатики.

— Артём, — сказал он. — А ты уверен, что это не я? Ну, что я... что я жил тогда? Что я — это он?

Артём посмотрел на него.

— А ты как думаешь?

— Не знаю. Я ничего не помню про 1963 год. Я вообще тогда не жил. Я родился в две тысячи пятнадцатом.

— А он? — Артём показал на тетрадь.

— Не знаю. Тут не написано.

— Почитай дальше.

Витька перелистнул.

10 сентября.

Сегодня нам объявили про музей. Мы идём в пятницу. Вечером. Тамара Ильинична сказала, что будет интересно. Я не верю. Но пойду. Потому что если не пойти, то ничего и не будет.

Витька замер.

— Тамара Ильинична, — прошептал он. — Она что, тогда уже работала?

— Наверное. Или работала другая. Ты не думай, что это точно наш мир. Может, это похожий мир. Может, это как отражение.

— Как отражение?

— В зеркале. Всё то же — но другое. Понимаешь?

Витька не понимал. Но кивнул.

Он читал дальше.

13 сентября.

Сегодня Круглов позвал меня в музей. Ночью. Я отказался.

Круглов сказал, что я струсил. Я сказал, что нет. Я сказал, что просто не хочу. Он не поверил. Но это правда. Я не хочу делать то, что неправильно. Даже если все делают.

Витька поднял глаза.

— Тут написано: «Круглов». Как у нас.

— Да.

— И «музей».

— Да.

— И то, что я отказался.

— Да.

— Артём, — сказал Витька. — Это не может быть совпадением. Всё сходится. Всё — как у нас. Только год другой.

— Может быть, это и не совпадение, — сказал Артём.

— А что тогда?

Артём отложил свою тетрадь — он читал другую, с зелёной обложкой. Посмотрел на Витьку.

— Может быть, это закономерность. Может быть, все дети в четвёртом классе проходят одно и то же. Только по-разному. Кто-то заводит дневник. Кто-то идёт в музей ночью. Кто-то отказывается. И от того, что они выбирают, зависит...

— Что?

— Всё.

Витька смотрел на него. В темноте, при свете фонарика, Артём казался старше. Не на десять лет. На сто.

— Ты поэтому приехал сюда? — спросил Витька. — В нашу школу?

Артём долго молчал. Потом сказал:

— Может быть.

— А откуда ты приехал?

— Издалека.

— Откуда?

— Из города, который называется Тарасовка. Это в Сибири.

— А зачем ты приехал?

Артём посмотрел на шкаф.

— Потому что здесь шкаф.

Витька хотел спросить ещё что-то, но в этот момент в коридоре послышались шаги.

Тяжёлые. Размеренные. Кто-то шёл по третьему этажу.

Глава 12. Сторож

— Прячься, — прошептал Артём.

Он схватил тетради и сунул их обратно в шкаф. Витька — свою тоже. Артём закрыл дверцу, повернул ключ — раздался тихий щелчок. Потом схватил Витьку за руку и потянул за собой.

Они забились за шкаф. Там было узко — между шкафом и стеной, на полу лежала стопка старых карт. Витька присел, прижался спиной к холодной стене. Артём — рядом, плечо к плечу.

Шаги приближались.

Они остановились у двери. Витька услышал, как ручка повернулась. Как дверь скрипнула. Как в кабинет вошёл человек — тяжело, не спеша. Шаг. Ещё шаг. Остановился.

Витька затаил дыхание. Фонарик Артём уже выключил — темнота была полная, хоть глаз выколи. Только в щели между шкафом и стеной виднелась полоска — серо-жёлтая, от уличного фонаря.

Человек стоял посреди кабинета. Молчал. Витька слышал, как он дышит — тяжело, с хрипотцой, как старик.

Потом человек пошёл к шкафу.

Витька почувствовал, как Артём напрягся. Как его плечо стало каменным. Как он сжал Витькину руку — сильно, до боли.

Человек остановился у шкафа. Витька слышал, как он провёл рукой по дверце — медленно, как будто гладил. Как будто искал что-то.

Потом он сказал — тихо, почти шёпотом:

— Опять. Опять открывали.

Витька замер.

Голос был старый. Дребезжащий. Но в нём было что-то знакомое. Что-то, что Витька уже слышал.

Человек постоял ещё немного. Потом повернулся и пошёл к выходу. Шаги удалились. Дверь закрылась.

Витька сидел и не двигался. Сердце колотилось где-то в ушах.

— Кто это был? — прошептал он.

— Не знаю, — сказал Артём. — Но он знал про шкаф.

— Он сказал: «Опять открывали».

— Да.

— Значит, его уже открывали. До нас.

— Значит, открывали.

Они вылезли из-за шкафа. Артём включил фонарик. Витька посмотрел на дверцу — ключ торчал в замке. Он его не вынул.

— Надо вернуть ключ, — сказал он.

— Да. Идём.

Они вышли из кабинета. Коридор был пуст. Только лампы мигали — одна, вторая, третья. Витька шёл за Артёмом и всё время оглядывался.

Ключ они вернули на место. Ящик завхоза был по-прежнему открыт. Артём положил связку туда, где взял. Закрыл ящик.

— Всё, — сказал он. — Идём домой.

Они вышли из школы через чёрный ход — дверь была приоткрыта, как будто кто-то специально оставил её. На улице было темно и холодно. Пахло дождём.

— Артём, — сказал Витька.

— Что?

— Кто это был? Тот человек?

Артём помолчал. Потом сказал:

— Я думаю, это Виктор Петрович.

— Учитель географии?

— Да.

— Но он же... он же старый. Он не мог ходить ночью по школе.

— Мог, — сказал Артём. — Если ему надо.

Витька смотрел на него.

— А зачем ему надо?

— Не знаю. Но узнаю.

Они попрощались у метро. Артём пошёл в одну сторону, Витька — в другую. Дома Витька записал в дневнике:

14 сентября.

Сегодня мы открыли шкаф. Внутри были дневники. Много. И среди них — мой. Только из 1963 года. Я не понимаю, как это возможно. Но это так.

Ещё мы видели человека. Я думаю, это Виктор Петрович. Он сказал: «Опять открывали». Значит, он знает про шкаф. Значит, он знает больше, чем говорит.

Я не понимаю, что происходит. Но я не боюсь. Потому что теперь я не один. У меня есть Артём. И у меня есть дневник. Настоящий.

Завтра поговорю с Виктором Петровичем.

Глава 13. Разговор с учителем

Виктор Петрович вёл у них географию по вторникам и четвергам. Он был старый — очень старый, наверное, лет семьдесят. Седой, сутулый, с большими руками, которые всё время что-то вертели — мел, указку, край пиджака. Говорил он медленно, будто каждое слово доставал откуда-то из глубины.

В четверг Витька остался после урока.

— Виктор Петрович, можно вопрос?

Учитель поднял глаза. Смотрел долго, внимательно. Как будто ждал этого вопроса. Как будто знал, что Витька подойдёт.

— Можно, Снигирёв. Спрашивай.

— Что в шкафу?

Виктор Петрович не удивился. Не нахмурился. Не сказал: «Какой шкаф?» Он просто отложил указку и сел за стол.

— А ты как думаешь?

— Дневники.

— Какие?

— Разные. Чужие. И мой.

Виктор Петрович кивнул. Медленно. Как будто подтверждал что-то, что знал давно.

— Ты открыл его, — сказал он. Не спросил — сказал.

— Да.

— И что ты там увидел?

— Я не понимаю, — честно сказал Витька. — Там мой дневник. Но он из 1963 года. И там написано то же, что я пишу сейчас. Только имена другие... или те же... Я не понимаю.

Виктор Петрович долго молчал. Смотрел в окно. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, серый. Капли стекали по стеклу и собирались в лужицы на подоконнике.

— Знаешь, Витя, — сказал он наконец, — я пришёл в эту школу в 1963 году. Мне было десять лет. Я учился в четвёртом классе «Б». И у меня был друг — Артём.

Витька замер.

— Артём?

— Да. Артём Лебедев. Он перешёл к нам осенью. Из другой школы. Странный был мальчик. Тихий. Читал всё время. И однажды он показал мне шкаф в кабинете географии.

Витька почувствовал, как у него холодеют руки.

— И что было в шкафу?

— Дневники, — сказал Виктор Петрович. — Много. И среди них — мой. Из будущего.

— Как из будущего?

— А вот так. — Виктор Петрович улыбнулся — грустно, одними глазами. — Там лежала тетрадь с моим почерком. И с датами, которые ещё не наступили. И там было написано то, чего я ещё не сделал. Но сделаю.

— И что вы сделали?

— Я прочитал. И понял, что должен. Понимаешь?

— Нет.

— Тогда не понимал и я. Но с годами понял. Шкаф — это не просто шкаф. Это место, где сходятся времена. Где прошлое и будущее рядом. И где каждый может увидеть себя — настоящего. Не того, кем он кажется. А того, кем он является.

Витька молчал.

— А Артём? — спросил он наконец. — Что стало с ним?

Виктор Петрович посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Он уехал. Через год. Его отец был военный, их переводили. Мы больше не виделись.

— И всё?

— И всё.

Витька стоял и не знал, что сказать. В голове было пусто и гулко, как в пустом коридоре.

— Виктор Петрович, — сказал он. — А тот Артём... он вернётся?

Учитель посмотрел на него. И вдруг Витьке показалось, что он смотрит не на него, а куда-то дальше. Сквозь него. В другое время.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, уже вернулся.

Он встал, взял указку и пошёл к доске. Урок закончился. Разговор — тоже.

Витька вышел в коридор и пошёл домой. Дождь не кончился. Он шёл и думал.

«Артём Лебедев. Тот, из 1963 года. И тот, который сейчас. Это один и тот же? Или разные? И почему он вернулся? И что он ищет?»

Он не знал ответов. Но он знал, что будет искать.

Вечером он записал:

14 сентября, поздно.

Я поговорил с Виктором Петровичем. Он был в 1963 году. У него тоже был шкаф. И у него тоже был Артём.

Я не знаю, что это значит. Может быть, история повторяется. Может быть, люди возвращаются. Может быть, всё, что было — будет снова.

Но я знаю одно: я не хочу, чтобы Артём уехал. Я хочу, чтобы он остался. Потому что он — настоящий. Как шкаф. Как дневник. Как всё, что важно.

Глава 14. Второй дневник

На следующий день Артём не пришёл в школу.

Витька ждал его на первой перемене. На второй. На третьей — не выдержал, спросил у Тамары Ильиничны.

— Артём Лебедев? — Она посмотрела в журнал. — Он заболел. Мама звонила. Простыл.

Витька кивнул и пошёл на место. Но что-то было не так. Что-то в голосе Тамары Ильиничны. Что-то в её взгляде. Как будто она знала больше, чем говорила.

После уроков Витька пошёл к Артёму. Адрес он знал — Артём говорил, что живёт недалеко от школы, в старом доме с аркой. Витька шёл и думал: «Простыл. Ну конечно. Простыл».

Дом был старый — пятиэтажка с лепниной на фасаде, с аркой, ведущей во двор. Витька нашёл квартиру — третий этаж, дверь обитая коричневым дерматином. Позвонил.

Открыла женщина. Худая, усталая, с серыми глазами — такими же, как у Артёма.

— Здравствуйте, — сказал Витька. — Я Витька. Из класса. Артём... он заболел. Я пришёл проведать.

Женщина посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Его нет.

— Как нет?

— Уехал.

— Куда?

— В Тарасовку. К отцу.

Витька стоял и не понимал.

— Но он же... он же только приехал. Две недели назад.

— Да, — сказала женщина. — Так бывает. Отец перевёлся. Мы уезжаем.

— Но он не попрощался. Он ничего не сказал.

Женщина молчала. Потом сказала:

— Он оставил тебе. Вот.

Она протянула ему тетрадь. Чёрную, в клеёнчатой обложке.

Витька взял. Руки дрожали.

— Спасибо, — сказал он.

— Иди, — сказала женщина. — И не ищи его. Не надо.

Она закрыла дверь.

Витька стоял на площадке. В руках — тетрадь. Чёрная, с блестящими пупырышками. Как его собственная. Как та, из 1963 года.

Он открыл первую страницу.

Написано печатными буквами:

ДНЕВНИК. ЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ.А.Л.

И ниже, другим почерком — торопливым, как будто в спешке:

Витька.

Я знал, что ты придёшь. Поэтому оставил. Читай. Там всё, что я не успел сказать.

Не ищи меня. Я вернусь.

А.Л.

Витька закрыл тетрадь. Прижал к груди. Пошёл домой.

Глава 15. Дневник Артёма

Дома Витька заперся в комнате. Сел за стол. Открыл тетрадь.

1 сентября.

Меня зовут Артём. Мне десять лет. Я живу в Тарасовке. Но это неважно.

Важно то, что я знаю: в школе номер семь, в городе, где я никогда не был, есть шкаф. И в этом шкафу лежат дневники. И среди них — мой. Из прошлого.

Я не знаю, как это возможно. Но я знаю, что это так. Потому что я видел этот шкаф. Во сне. Каждую ночь. Я видел мальчика. Он сидит за столом и пишет. Я не знаю его имени. Но я знаю, что должен его найти.

Витька перелистнул.

5 сентября.

Мы переезжаем. Отец получил перевод. В город, где школа номер семь. Я не знаю, что это за город. Но я знаю, что это мой шанс.

Я найду мальчика. Я найду шкаф. Я всё исправлю.

Витька замер. «Всё исправлю»? Что он должен исправить?

Он читал дальше.

12 сентября.

Я нашёл его. Он здесь. Его зовут Витька. Он не знает, что его ждёт. Но я знаю. Я видел дневник. Я знаю, что он должен сделать выбор. И я знаю, что если он выберет неправильно — всё закончится плохо.

Я не могу ему сказать. Он не поверит. Он должен сам.

Витька перелистнул ещё.

13 сентября.

Он отказался идти в музей. Это хорошо. Это значит, что он выбрал правильно. Но этого мало. Ему ещё многое предстоит. И я не смогу быть рядом.

Я знаю, что скоро уеду. Отец не будет ждать. Но перед этим я оставлю ему дневник. И тогда он всё поймёт.

Последняя страница.

14 сентября.

Витька.

Если ты читаешь это — я уехал. Прости, что не попрощался. Так надо.

Я знаю, что ты не понимаешь. Я знаю, что тебе страшно. Но ты справишься. Потому что ты — сильный. Сильнее, чем думаешь.

Помни: шкаф — это не просто шкаф. Это место, где можно увидеть своё будущее. Не одно. Разные. И выбрать, каким оно будет.

Я выбрал своё. Теперь твоя очередь.

Не бойся. Я вернусь. Когда ты будешь готов.

А.Л.

Витька закрыл тетрадь. Сидел и смотрел в стену. В комнате было тихо — только часы на полке тикали, да за окном кто-то во дворе стучал мячом. Обычные звуки. Обычный вечер. Но всё было не обычное.

«Разные будущие. И выбрать, каким оно будет».

Он открыл тетрадь снова. Перечитал последнюю страницу. Потом первую. Потом середину.

2 сентября.

Мне снился сон. В нём был шкаф. Я открыл дверцу и увидел много тетрадей. Я взял одну — и это был мой дневник. Только написанный не мной. А мной — из другого времени.

Я не понимаю. Но я знаю: это важно.

Витька отложил тетрадь. Посмотрел на свою — ту, из 1963 года. Потом на свою — нынешнюю. Три тетради. Три времени. Три мальчика. Или один мальчик — в трёх временах.

Он встал, подошёл к окну. На улице было темно. Фонарь горел — тот самый, который рисовал полосы на потолке. Витька смотрел на него и вдруг понял: он больше не боится темноты. Не боится неизвестности. Не боится того, что будет.

Потому что теперь он знал: прошлое и будущее рядом. И всё, что он делает сейчас, — важно. Даже если он этого не видит. Даже если не понимает.

Он вернулся за стол. Открыл свой дневник. Нашёл страницу, где написал: «ДНЕВНИК. ЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ». Посмотрел. Улыбнулся. И дописал ниже — другими буквами, торопливо:

Читать — можно. Всем, кто ищет.

Потом закрыл тетрадь и пошёл ужинать. Мама грела суп. Папа читал газету. Всё было как всегда. И всё было по-другому.

— Витя, — сказала мама. — Ты чего такой?

— Я?

— Ты. Сияешь, как самовар.

Витька пожал плечами.

— Просто день хороший.

Мама посмотрела на него внимательно. Потом на папу. Папа поднял глаза от газеты и чуть заметно улыбнулся. Как будто знал. Как будто всегда знал.