
Полная версия
Половина меня
— Понятно.
В голосе не было ничего, кроме этого слова. Но Анастасия уже приготовилась объяснять: кто он, почему пригласил, почему она согласилась, почему это не означает, что мать останется одна навсегда. Она успела вдохнуть, потом сказала.
— Я позвоню завтра утром.
— Если вспомнишь.
— Вспомню, ‒ разговор закончился.
Анастасия ещё несколько секунд сидела с телефоном в руке. Потом положила его в сумку, проверила ключи и вышла.
Ресторан оказался небольшим. Не тихим до неловкости, за соседними столами разговаривали, звенела посуда, официантка смеялась у стойки. Свет был тёплым, но достаточно ярким, чтобы не щуриться над меню, Алексей ждал возле входа, увидев её, выпрямился. Он не сказал сразу ничего, и Анастасия успела пожалеть о платье.
— Что? — спросила она.
— Вы очень хорошо выглядите.
Обычные слова, но он произнёс их без той лёгкости, с которой привык отвечать в мастерской.
— Спасибо.
Они сели у стены, не у окна. Анастасия была этому рада, ей не хотелось весь вечер видеть своё отражение поверх его лица.
— Вы здесь бывали? — спросила она.
— Несколько раз.
— Проверяли заранее?
— Да, ‒ она подняла брови.
— Почему?
— Хотел, чтобы было удобно разговаривать, ‒ в этом ответе не было загадки, и ей стало легче.
Она сама выбрала еду, от вина отказалась, заказала минеральную воду, Алексей не стал убеждать, что один бокал не повредит. Первые десять минут они разговаривали так, будто ещё находились в музее. О готовности работы. О расписании. О предстоящей выставке. Потом Анастасия положила меню на край стола и сказала.
— У меня ощущение, что сейчас нам принесут акт выполненных работ, ‒ Алексей посмотрел на неё и тихо засмеялся.
— Я тоже думал, как перестать спрашивать про музей.
— Можно спросить что-нибудь другое.
— Например? ‒ она задумалась.
— Что вы делаете, когда не работаете?
— Читаю.
— Это подозрительно правильный ответ.
— Хожу пешком.
— Ещё хуже.
— Иногда смотрю плохие фильмы и не выключаю, потому что уже потратил на них сорок минут, ‒ Анастасия кивнула.
— Вот теперь верю, ‒ разговор сдвинулся.
Она узнала, что он не умеет готовить ничего сложнее нескольких привычных блюд, терпеть не может телефонные уведомления и однажды купил дорогой проигрыватель, а потом три месяца не мог выбрать к нему колонки.
Он узнал, что Анастасия плохо ориентируется в новых районах, не любит сладкие завтраки и в детстве хотела стать не художником, а водителем трамвая.
— Почему трамвая?
— У них были отдельная кабина и маршрут. Никто не мог подойти и попросить свернуть к магазину, ‒ Алексей улыбнулся, но потом долго смотрел на неё.
— Что?
— Ничего. Представил.
— Мне было семь. Не ищите глубокий смысл.
— Постараюсь.
Она рассказывала про институт, про преподавателя, который мог двадцать минут ругать студентов за неправильно поставленные стулья, а потом забывал, зачем пришёл. Алексей — про первую неудачную покупку для галереи и про то, как боялся признаться сотрудникам, что ошибся.
— Признались?
— Пришлось.
— И что?
— Они уже знали.
— Полезный опыт.
— Очень дорогой, ‒ Настя смеялась чаще, чем ожидала. Телефон в сумке один раз завибрировал. Она посмотрела — рекламное сообщение. Убрала. Алексей заметил движение, но не спросил. Когда принесли чай, разговор снова коснулся семьи.
— Вы говорили, отец водил вас в музеи, — сказал он, Анастасия провела пальцем по краю блюдца.
— Да.
— Вам нравилось?
— Не всегда, ‒ он удивился.
— Правда?
— Конечно. Иногда я хотела мороженое, а не голландскую живопись, ‒ парень улыбнулся.
— И что он делал?
— Покупал мороженое. Не сразу. Сначала пытался заинтересовать какой-нибудь картиной, ‒ она посмотрела на чашку. — У него иногда получалось.
За соседним столом отодвинули стул. Кто-то громко попросил счёт. Анастасия вдруг вспомнила отца не таким, каким видела последние десять лет. Не усталым, не раздражённым, не бледным за закрытой дверью. Вспомнила, как он наклонился к ней в музейном зале и спросил, почему на натюрморте лимон очищен только наполовину. Она тогда ответила: художник устал. Отец рассмеялся так громко, что на них обернулись.
— Что? — тихо спросил Алексей, девушка покачала головой.
— Хорошее вспомнила.
Он не попросил рассказать и через минуту она рассказала сама. Они вышли из ресторана раньше, чем она опасалась. Не было полуночи, пустых улиц и ощущения, что вечер обязательно должен закончиться чем-то важным. Город ещё жил обычной жизнью. У магазина разгружали ящики. Двое подростков стояли возле банкомата. На другой стороне улицы женщина уговаривала ребёнка застегнуть куртку.
— Вас отвезти? — спросил Алексей.
— Я бы прошлась.
— Можно с вами? ‒ она кивнула.
До её дома было минут двадцать. По дороге они спорили о книге, которую оба читали. Алексей считал героя трусом, Анастасия — человеком, который слишком поздно понял последствия собственных решений.
— Это может быть одно и то же, — сказал он.
— Может. Но не всегда, ‒ он посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на дорогу. У подъезда Анастасия остановилась. В освещённых окнах третьего этажа двигалась чья-то тень. Из открытой форточки пахло жареной рыбой. Над дверью тихо гудела лампа. Всё было слишком обыкновенно для того, как сильно она вдруг почувствовала собственное сердцебиение.
— Спасибо за вечер, — сказала она.
— Вам спасибо, ‒ он стоял достаточно близко, чтобы ей пришлось чуть поднять голову.
Анастасия подумала, что сейчас он её поцелует. Не знала, хочет ли этого. Точнее, знала, но желание немедленно обросло вопросами, к которым она не была готова. Алексей посмотрел на её руку.
— Можно? ‒ она не сразу поняла, потом протянула ладонь. Он взял её легко, не переплетая пальцы. Его рука была тёплой, Анастасия почувствовала прикосновение почему-то не только в пальцах — в локте, плече, где-то под рёбрами, ей не хотелось отнимать руку. Это оказалось достаточно большим событием.
— Я хочу увидеть вас ещё, — сказал Алексей.
Без улыбки. Она посмотрела ему в лицо.
— Мы увидимся в музее.
— Я не про музей.
Анастасия опустила глаза, на ступеньке лежал жёлтый лист, прилипший к бетону.
— Я поняла, ‒ он ждал. Она могла сейчас отшутиться. Сказать, что занята. Попросить время, хотя никто не требовал ответа немедленно. — Я тоже.
Алексей медленно выдохнул, потом отпустил её руку.
— Спокойной ночи, Анастасия.
— Настя, — сказала она, он замер. Она сама не ожидала, что произнесёт это. — Можно Настя.
В его лице что-то изменилось — слишком быстро, чтобы она успела понять.
— Спокойной ночи, Настя.
Она открыла дверь подъезда. На лестнице достала ключи, хотя до квартиры оставалось ещё четыре этажа. Поднялась медленно. Один раз остановилась между площадками и посмотрела на свою ладонь.
Дома было тихо.
Анастасия включила свет на кухне, поставила чайник, потом поняла, что пить не хочет, и выключила. Подошла к картине, которую начала дописывать. Жёлтая стена, стол, открытая форточка, теперь ей казалось, что в комнате слишком темно. Она не стала сразу брать кисть. Просто села напротив.
Телефон загорелся через несколько минут.
«Вы дома?»
Анастасия написала.
«Да».
Помедлила. Добавила.
«И мне тоже понравился вечер».
Ответа пришлось ждать чуть дольше.
«Я рад».
Она улыбнулась экрану, уже не пытаясь этого скрывать.
Алексей сидел в машине в двух кварталах от её дома. Двигатель был выключен. В салоне постепенно становилось холодно, но он не замечал. На экране оставалась её фраза.
«И мне тоже понравился вечер».
Он перечитал её ещё раз, потом заблокировал телефон. На соседнем сиденье лежала папка с документами галереи. Под ней — тонкий блокнот в тёмной обложке.
Алексей достал его.
Несколько страниц были исписаны короткими заметками. Даты. Время. Названия мест. Сведения, которые ещё месяц назад казались необходимыми и безличными. На одном развороте он увидел запись:
«Не любит говорить о собственных работах».
Сегодня она рассказала ему о незаконченной картине. Сама. Не потому, что он правильно задал вопрос. Не потому, что подвёл разговор к нужной теме. В какой-то момент просто сказала: «Я, кажется, поняла, что хочу сделать со светом». Алексей провёл ладонью по лицу. Вспомнил её рассказ о трамвае. Как она смеялась над собой. Как поправляла серьгу, когда нервничала. Как возле подъезда произнесла: «Я тоже».
В блокноте не было ничего, что помогало бы ему справиться с этим. Он перевернул страницу. На следующей стоял заголовок, который он написал ещё до первого посещения музея.
«Воронцова».
Под ним — несколько пунктов. Добиться личного общения. Войти в доверие. Сделать так, чтобы ждала.
Алексей долго смотрел на последнюю строчку. Потом закрыл блокнот. Он мог перестать приходить.
Не завтра. Сейчас.
Написать, что изменились обстоятельства, передать получение картины сотруднику, прекратить разговоры, которые уже перестали быть частью холодного расчёта. Она бы расстроилась, возможно, решила бы, что ошиблась.
Но пока ещё это было бы несравнимо с тем, что случится, если она узнает всё. Телефон снова загорелся.
«До понедельника».
Алексей взял его, пальцы замёрзли, и он не сразу попал по нужным буквам.
«До понедельника, Настя».
Отправил. Только после этого завёл двигатель.
По дороге домой несколько раз хотелось развернуться, вернуться к её подъезду и позвонить. Он даже представлял, как скажет: «Мне нужно с тобой поговорить».
Дальше слов не находилось.
В квартире он не стал включать верхний свет. Положил ключи на стол, снял пальто. Блокнот оставил в сумке. В кабинете, в нижнем ящике, хранились копии старых материалов. Алексей вытащил папку, открыл на странице с фамилией её отца. Обычно ему хватало нескольких абзацев, чтобы вспомнить, зачем он всё начал. Сегодня он прочитал страницу до конца. Потом вернулся к началу. Слова оставались теми же. Только между ними теперь стояла женщина в синем платье, которая держала его за руку и разрешила называть себя Настей.
Алексей закрыл папку.
Телефон лежал рядом экраном вверх. Он снова открыл переписку, посмотрел на её последнее сообщение. В понедельник она будет ждать. Он уже добился того, чего хотел. И впервые не смог придумать себе оправдания.
Глава 3. Дом, где жили призраки
К концу следующей недели портрет был готов. Не окончательно — в работе реставратора слово «готово» почти всегда требовало уточнения. Поверхность уже просохла, утраты были восполнены, цветовые вставки зафиксированы, но защитный лак ещё должен был вылежаться. Картину нельзя было сразу накрывать плотным материалом и перевозить без специальной упаковки.
Анастасия несколько раз проверила состояние поверхности при боковом освещении, сравнила результат с фотографиями до начала работы и внесла последние записи в журнал. На экране компьютера рядом с фотографиями стояли две даты.
До.
После.
Разница была заметной, но не такой, как ожидал бы человек, далёкий от реставрации. Женщина на холсте не стала моложе. Не исчезли трещины, не вернулась первоначальная глубина тёмного платья, не засияли прежние краски. Просто лицо снова можно было рассмотреть.
На нём появились оттенки, которых раньше не было видно: лёгкая тень под нижней губой, почти незаметная краснота у век, тонкая линия возле виска. Изображение перестало распадаться на потемневшие участки и отдельные повреждения. Теперь оно снова воспринималось целиком. Анастасия долго смотрела на портрет. Ей всегда было трудно заканчивать работу.
Пока вещь оставалась в мастерской, существовала причина не думать о том, что будет дальше. Можно было проверять поверхность, переписывать заключение, искать ещё один участок, требующий внимания. После передачи всё возвращалось владельцу, а вместе с этим исчезала и её власть над результатом. Она поправила защитную ткань, затем снова сняла её.
Женщина на холсте смотрела чуть в сторону. Взгляд был спокойным, но не безразличным. Теперь, когда лицо стало яснее, в нём проявилось нечто ещё — не печаль даже, а усталое внимание человека, привыкшего слушать то, о чём другие предпочитали молчать. Анастасия отвернулась, ей не нравилось, когда работа начинала казаться личной. В дверь постучали.
— Войдите, ‒ Алексей вошёл без пальто. В одной руке у него была папка, в другой — небольшой футляр с перчатками.
— Я не помешал?
— Вы пришли в согласованное время.
— Значит, сегодня можно.
— Сегодня можно посмотреть на картину. Не трогать.
— Я помню.
Он поставил папку на край стола, надел перчатки и подошёл к мольберту. Анастасия не отошла. Она осталась рядом, наблюдая за его лицом.
За последние дни она успела привыкнуть к его присутствию настолько, что начала замечать не только очевидное. Он всегда сначала смотрел на картину, потом на неё. Если был чем-то расстроен, почти не двигал правой рукой. Когда читал документы, слегка хмурился, даже если текст не требовал напряжения. Старался не пользоваться телефоном в её присутствии, но иногда всё же проверял экран и сразу убирал его обратно. Сегодня он выглядел уставшим.
— Ну? — спросила Анастасия.
Алексей не ответил сразу. Он подошёл ближе, но остановился за обозначенной линией. Несколько секунд изучал лицо женщины на холсте.
— Она изменилась.
— Изменилось то, как вы её видите.
— Нет. Раньше она будто исчезала.
— Она не исчезала. Поверхность была загрязнена и повреждена.
— Для человека, который смотрит, это одно и то же.
Анастасия не стала спорить. Он смотрел на портрет так, словно пытался вспомнить не изображение, а комнату, в которой видел его впервые.
— Теперь она похожа на себя, — сказал он.
— Вы никогда её такой не видели.
— Нет.
— Тогда откуда знаете? ‒ Алексей перевёл взгляд на Анастасию.
— Иногда человек узнаёт не лицо.
Она почувствовала, как внутри возникает знакомая осторожность, он умел говорить красиво. Не вычурно, не очевидно, но так, что обычная фраза оставалась в памяти дольше, чем должна была.
— Поверхность стала стабильной, — сказала Анастасия. — Сейчас я оформлю акт. Если вы хотите забрать картину сегодня, потребуется специальная упаковка и транспорт с подходящими креплениями.
— Я не тороплюсь.
— Вы говорили это раньше.
— Теперь действительно не тороплюсь.
— Почему?
Он снова посмотрел на портрет.
— Я хочу показать его вам на месте.
— На месте?
— В доме моего отца.
Анастасия закрыла журнал.
— Вы говорили, что у вас отдельная квартира и галерея.
— Есть и дом. Семейный. Он находится в старой части города. Первый этаж сейчас используется под выставочное пространство, остальные комнаты почти не трогали.
— И портрет будет там?
— В комнате, где он находился раньше.
— Вы хотите, чтобы я проверила, правильно ли его повесили?
— Я хочу, чтобы вы его увидели, ‒ Анастасия посмотрела на него.
— Я вижу его здесь каждый день.
— Здесь он принадлежит музею.
Фраза прозвучала негромко, но в ней было что-то окончательное. Он хотел забрать картину. Это было естественно. Портрет принадлежал ему, а она с самого начала знала, что однажды работа закончится и её отвезут в другое место. Но сейчас мысль о том, что женщина на холсте исчезнет из мастерской, показалась ей неприятной. Она не стала искать этому объяснение.
— Когда вы хотите забрать его?
— Сегодня вечером.
— После шести он будет готов к упаковке.
— Я приеду.
— И транспорт?
— Всё будет.
— Если вы говорите о переносе самостоятельно, то…
— Я не буду делать ничего самостоятельно, — перебил он. — Обещаю.
Слово повисло между ними, Анастасия подняла на него взгляд. Он заметил, что она отреагировала, и едва заметно напрягся.
— Хорошо, — сказала она. — После шести.
Он кивнул, но уходить не спешил.
— Что?
— Ничего.
— Тогда почему вы смотрите?
— Пытаюсь понять, довольны ли вы результатом.
— Результатом работы?
— Да, ‒ Настя взглянула на картину.
— Я довольна тем, что удалось сохранить.
— Это не то же самое, что быть довольной.
— В реставрации редко получают именно то, чего хотели.
— А в жизни?
Она почувствовала раздражение.
— Мы пришли посмотреть на картину.
— Вы правы, ‒ он взял папку, но не открыл её.
— Я не хотел переводить разговор.
— Но перевели.
— Иногда я делаю это, не замечая.
— Это плохая привычка.
— Знаю, ‒ он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
На секунду Алексей выглядел не человеком, который привык получать ответы, а тем, кто боится услышать следующий вопрос. Анастасия заметила это и тут же пожалела, что заметила.
— До вечера, — сказал он.
— До вечера, ‒ он вышел.
Анастасия осталась рядом с портретом и несколько минут не двигалась. На столе лежала его папка. Тёмная, без надписей. Он забыл её или оставил намеренно — понять было невозможно, она не стала открывать. Через минуту Алексей вернулся.
— Простите, ‒ он забрал папку.
— Вы действительно забыли?
— Да.
— А если бы я открыла?
— Вы бы не открыли.
Сказано было спокойно. Не как уверенность в её порядочности, а как уверенность человека, который уже собрал о ней достаточно сведений, чтобы делать выводы. Анастасия почувствовала неприятный холод в груди.
— Не будьте так уверены.
— Хорошо.
И на этот раз вышел без улыбки. В шесть часов приехал специальный транспорт. Работник музея вместе с водителем закрепили портрет в защитном коробе. Анастасия несколько раз проверила крепления сама, хотя прекрасно видела, что всё сделано правильно. Она не любила передавать работу в чужие руки.
На улице уже темнело. Дождь закончился, но воздух оставался влажным, тяжёлым. На асфальте отражались жёлтые окна домов. Алексей стоял у машины и разговаривал по телефону. Увидев Анастасию, он закончил разговор.
— Всё готово?
— Да.
— Вы поедете с нами? ‒ она поправила ремень сумки.
— Вы хотели показать мне картину.
— Если у вас есть время.
У Анастасии было время. Она могла вернуться домой, позвонить матери, приготовить что-нибудь простое, проверить почту и лечь спать раньше полуночи. Это был знакомый, разумный порядок.
— Поеду, ‒ Алексей открыл перед ней дверь машины.
— Я могу вызвать вам отдельное такси.
— Не нужно, ‒ он сел за руль. Портрет повезли следом, несколько минут они ехали молча.
Город за окном постепенно менялся. Исчезали яркие вывески, становилось меньше машин, старые дома теснее прижимались друг к другу. На перекрёстках горели одинаковые красные сигналы, а на тротуарах люди торопились домой, пряча лица от холодного ветра.
— Долго ехать? — спросила Анастасия.
— Около двадцати минут.
— Я думала, дом за городом.
— Раньше город заканчивался сразу за этим районом.
Он повернул налево, и машина въехала на узкую улицу, зажатую между высокими кирпичными домами.
— Вы выросли там?
— Частично.
— А где жили потом?
— В квартире, ‒ девушка недоверчиво посмотрела на него.
— Это не квартира вашей семьи?
— Нет. Квартира принадлежала мне. Дом оставался закрытым после смерти отца.
— Почему? ‒ Алексей пожал плечами.
— Слишком много комнат. Слишком много вещей. Слишком мало причин туда возвращаться.
— Но теперь причина появилась, ‒ он посмотрел на дорогу.
— Теперь появилась.
В его голосе не было ни раздражения, ни торжества. Только усталость. Через несколько минут они остановились у высокой ограды. За ней виднелся двухэтажный дом с мансардой и тёмными окнами. Фасад требовал ремонта, но не выглядел заброшенным. По стенам шли тонкие трещины, железные водостоки потемнели, а деревянные ставни были закрыты почти на всех окнах. Ворота открылись автоматически.
— Здесь кто-нибудь живёт? — спросила Анастасия.
— Нет.
— Совсем?
— Иногда приезжает смотритель. Проверяет отопление, окна, сигнализацию.
— А галерея?
— В первом этаже. Она работает три дня в неделю.
— Я не знала, что это ваш дом.
— Вы не спрашивали.
— Вы много чего не говорите.
Алексей остановил машину у крыльца. Он не ответил. Сотрудники аккуратно внесли короб в дом через боковую дверь. Внутри было прохладно. Пахло старым деревом, воском и сухой штукатуркой. Из глубины здания доносилось равномерное тиканье часов. Анастасия ступила в холл и остановилась. На стенах висели картины, но не в музейном порядке: некоторые были развешены слишком близко, другие стояли у стены, прислонённые к деревянным панелям.
В доме не было ощущения богатства, к которому она привыкла по книгам и фильмам. Скорее, он напоминал место, где слишком долго откладывали решение, что оставить, а что выбросить.
— Ваша галерея на первом этаже? — спросила она.
— Да.
— А здесь?
— Здесь раньше жили.
— Кто?
— Отец. До него — его родители, ‒ Алексей снял пальто.
— Можно я покажу комнату?
— Конечно.
Сотрудники подождали, пока он откроет дверь в широкий коридор. Короб с портретом понесли следом. Они поднялись на второй этаж. В конце коридора находилась комната с двумя высокими окнами. На стенах остались более светлые прямоугольники от картин, которые давно сняли. В центре стоял камин, давно не использовавшийся, а рядом — старое кресло с потёртыми подлокотниками. Алексей остановился у дальней стены.
— Здесь.
На стене уже были установлены крепления. Работники осторожно вынули портрет из короба и закрепили его. Анастасия стояла в стороне, пока они проверяли раму и расстояние от пола. Когда они ушли, Савельев закрыл дверь.
В комнате остались только они.
Женщина на холсте снова оказалась в окружении старого дома. Естественный свет уже почти исчез, и лицо освещала только настенная лампа. Тени легли глубже, чем в музее, но изображение стало более цельным. Теперь было понятно, что портрет действительно создавался для этой комнаты.
— Здесь лучше, — сказала Анастасия.
— Я знал.
— Не обязательно было знать. Комната соответствует времени портрета.
— Отец говорил то же самое.
— Ваш отец разбирался в живописи?
— Он разбирался в том, что хотел сохранить.
Анастасия подошла ближе. Теперь она видела картину не как объект реставрации. Вокруг неё были стены, мебель, старый камин. Можно было представить, что портрет всегда находился здесь, что люди проходили мимо него десятилетиями, не замечая, как темнеет лак и исчезают детали.
— Кто она? — спросила Анастасия.
— Женщина из семьи.
— Вы знаете её имя?
— Да.
Он назвал имя, но Анастасия не стала удерживать его в памяти. Для него оно имело значение, для неё пока было лишь подписью, которой не было на холсте.
— Она жила в этом доме?
— В этой комнате.
— Откуда вы знаете?
— Остались письма. Дневник. Несколько записей в семейных документах.


