Не называй меня своей музой

— Мы сейчас не переделываем до последней недели, — сказала я. — У нас есть время попробовать и выбросить.

— У вас есть?

— До согласованной даты — да.

Он посмотрел на меня внимательно, будто эта простая граница давала больше уверенности, чем обещание безусловной поддержки.

Нина приехала под конец. Мы прослушали запись втроем. Она записала замечания по вступлению, но второй куплет не попросила изменить.

— Хорошо. Не такая мрачная, как читалось.

Я не стала напоминать, почему хотела сначала услышать ее с музыкой. Антон тоже промолчал.

Когда я собиралась, он спросил:

— Завтра можете приехать к четырем? Возьмем третью мелодию.

— Могу до шести.

— Нам хватит.

Я записала время, убрала блокнот и вышла. По дороге домой в общий разговор пришло подтверждение приемки первого текста. Чуть позже я получила первую часть оплаты по следующему заказу, согласованную заранее. Чужое имя в моем телефоне наконец сопровождалось не только голосом и мелодиями, но и выполненными условиями.

Вечером я открыла страницу, где было написано «Почти дома». Название уже не казалось преждевременным. Чтобы попасть домой, иногда действительно нужно сначала понять, куда больше не следует возвращаться.

Я перечеркнула последнюю мысль. В песню она не годилась: объясняла слишком много. Ниже написала другое, простое начало: «Я привез тебе ключи».

Глава 3. Когда заканчивается репетиция

Антон

Вера посмотрела на часы в семнадцать пятьдесят две. Я видел это и решил, что успеем.

Денис собирал предыдущий дубль, Павел искал нужный звук, а я не мог повторить конец второго куплета без чужой интонации. Вчера он получился случайно. Сегодня стоило попытаться сделать так же — и становилось слышно, что я пытаюсь.

— Еще раз, — попросил я.

Вера подняла ручку.

— Я отмечу это место и поеду. Если будете записывать, пришлите потом.

— Нам десять минут.

— У меня десяти минут нет. Я говорила, что до шести.

— Помню. Один дубль.

Она ничего не ответила. Закрыла блокнот, застегнула сумку и убрала бутылку в боковой карман. Я подумал, что она демонстративно собирается. Потом увидел, как она проверила сообщение в телефоне, и понял: демонстрация тут ни при чем. У человека был свой вечер.

— Вера, мы сейчас потеряем то, что нашли.

— Вы можете записать без меня. Текст перед вами.

— Я не об этом.

— Я тоже. До пятницы.

Она попрощалась с Павлом и Денисом и вышла. Дверь закрылась обычным щелчком. Я остался у микрофона, ожидая, что кто-нибудь скажет что-нибудь удобное: авторы бывают нервными, завтра поговорим, она ведь могла задержаться.

Павел вместо этого спросил, с какого такта играть.

— С начала куплета.

Мы записали три раза. Все три были хуже вчерашнего. На четвертый Денис предложил сделать паузу. Я снял наушники слишком резко и зацепил провод локтем.

— Давай завтра, — сказал Павел.

— Студия оплачена.

— Еще пять дублей плохого настроения ничего не вернут.

Я отложил наушники. Вообще-то плохое настроение началось до прихода Веры. Утром я посмотрел запись одного из летних выступлений и услышал, как поторопился в припеве. Публика пела, я пытался ее перекричать. Когда-то мне хватало удержать темп и дать людям закончить самим. Теперь казалось, что стоит на секунду отступить, и они забудут, зачем пришли.

Я никому этого не говорил. Нине рассказывал, что нужна более точная концертная программа. Павлу — что следует переделать переход. Себе — что запись плохая.

Вера спросила накануне, есть ли у нас время попробовать и выбросить. Я ответил не сразу. Время было. Разрешить себе выбросить оказалось сложнее.

— Она всегда так? — спросил я у Павла.

Он убрал листы в папку.

— Как?

— Уходит на середине.

— Она ушла в конце своего рабочего времени.

— Мы все иногда остаемся.

— Мы все получаем за месяц. Она за текст.

Мне не понравилось, что разницу объяснили так просто. За простотой было трудно спрятать собственное раздражение.

Я достал телефон. Хотел написать: «В следующий раз предупреждайте заранее». Она предупреждала. Потом набрал: «Сегодня было важно закончить». Ей тоже было важно что-то закончить, о чем я даже не спросил. Удалил обе фразы.

Павел сел на край стола.

— Ты злишься на куплет. Зачем тебе еще злиться на Веру?

— Она могла бы сказать, куда торопится.

— Могла. Только почему должна?

Я не ответил. Мы работали вместе одиннадцать лет. Иногда я жалел, что за это время он так и не научился принимать мое раздражение за веский довод.

В машине я позвонил Нине и попросил перенести пятничную встречу на час раньше, чтобы оставить запас до конца. Она сказала, что у нее другой созвон, и предложила начать без нее.

— Так и сделаем, — ответил я. — И больше не ставь Вере встречи без времени окончания.

— Это она попросила?

— Я прошу.

Нина помолчала.

— Хорошо. Только не обещай, что ты сам будешь соблюдать.

Я усмехнулся, но шутка была неприятно точной.

Дома я прослушал весь записанный материал. Вчерашний дубль по-прежнему был лучшим. У него оказался недостаток, на который днем я не обратил внимания: во втором куплете проглотил короткое «не». Смысл фразы стал противоположным. Вера поставила возле этого места маленькую черту. Я помнил, как она подняла ручку и попыталась сказать. Я попросил новый дубль раньше, чем она договорила.

Время показывало без четверти десять. Писать по работе было поздно. Я сохранил замечание на завтра, а потом все-таки отправил другое сообщение: «В пятницу начинаем в три, заканчиваем в пять. Сегодня я зря просил задержаться».

Она ответила минут через сорок: «Спасибо. В пятницу буду. И послушайте второе „не“ в куплете».

Я посмотрел на бумагу, потом на телефон и засмеялся. Даже ее спокойствие не означало, что она забыла о работе.

В пятницу приехал раньше всех. Поставил воду в маленький холодильник, убрал со стола коробку с чужими остатками обеда и проверил мелодию третьей песни. В ней оставалось место, где хотелось сделать красивый подъем. Я попробовал и услышал знакомую концертную привычку: заранее объяснить слушателю, что сейчас будет важное. Убрал подъем.

Вера вошла в три минуты четвертого, держа в руках два распечатанных варианта. На ней был серый свитер, волосы собраны низко на затылке. Свитер был ей чуть велик, и она завернула манжеты, прежде чем положить листы на стол. Без жакета Вера выглядела моложе, чем на первой встрече. Я засмотрелся на это простое движение и отвел глаза, когда она подняла голову. Почему-то не хотелось, чтобы заметила.

— Я принесла начало, — сказала она. — Пока без припева.

— Мы же не договорились, о чем песня.

— Поэтому два варианта. От одного можно сразу отказаться.

В первом человек возвращался к женщине, которой обещал приехать на выходных. Во втором он привозил ключи в квартиру, где больше не жил. Вера предложила начать со второго.

Я прочитал его один раз, потом второй.

— Здесь никто не просит вернуться.

— Да.

— У нас и предыдущая об этом.

— Предыдущая о том, как перестать звонить. Эта — о встрече после решения.

— И оба остаются несчастными?

Она подняла глаза.

— Они могут остаться взрослыми людьми. Дальше посмотрим.

Я хотел спросить, не устает ли она от такого взгляда на любовь. Вместо этого сыграл вступление. Текст оказался мягче, чем выглядел на бумаге. В нем мужчина замечал чужую книгу на своем бывшем столе и старался не спрашивать, чья она. Очень маленькое, очень понятное действие.

— Эту книгу оставим, — сказал я.

— Она вам мешает?

— Именно поэтому.

Вера сделала пометку и села рядом с инструментом, сохраняя между нами расстояние. Я видел ее профиль, нос с небольшим горбиком, сухую кожу на костяшках пальцев. В блокноте буквы теснились, но каждое вычеркивание было аккуратным: один штрих, не закрашивать, оставить возможность прочитать.

Мы работали около часа. Она просила повторить куски, иногда напевала, тихо и без попытки понравиться. Когда ее напевала Вера, моя мелодия звучала иначе. Не лучше и не хуже — просто я впервые услышал, что ее можно исполнить без привычного нажима.

— Тут я забираю у вас воздух, — сказал я, доиграв длинную фразу.

— Немного.

— Укоротим.

— Я могу убрать слово.

— Слово нужное. Сократим ноты.

Она попробовала еще раз, кивнула и поставила галочку на полях. Я смотрел, как она пишет, и ждал, когда поднимет голову: хотелось увидеть, улыбнется ли. Про сокращенные ноты мы уже не спорили.

В четыре пришел Павел. Вера поднялась, чтобы уступить ему место, но он сел с другой стороны.

— Втроем поместимся.

К пяти у нас был куплет, который можно было проверять с припевом. На часах оставалось девять минут, когда я сам предложил закончить. Вера посмотрела на меня, словно проверяя, правильно ли услышала.

— Отправлю вариант в понедельник, — сказала она.

— В понедельник подойдет.

Павел собрал вещи. Ему нужно было ехать к дочери, и он ушел почти сразу. Я проводил Веру в коридор и спросил, знает ли она, где запасной выход: главный проход временно заставили оборудованием.

Мы пошли через маленький внутренний двор. Я придержал тяжелую дверь, она прошла, затем остановилась, чтобы убрать папку в сумку. Из нее выпала тонкая тетрадь. Я поднял раньше, чем она успела наклониться.

— Спасибо.

На обложке была наклейка книжного магазина. Я видел такие у матери: она покупала их на распродажах, хотя давно не писала от руки.

— Вы все сначала на бумаге?

— Не все. Но начало чаще.

— Почему?

— В компьютере я слишком быстро исправляю. Иногда не успеваю понять, что хотела сказать.

Мы дошли до улицы. Вера застегнула свитер и посмотрела на остановку.

— В среду у вас был другой заказ? — спросил я.

Она повернула голову.

— Почему вы спрашиваете?

— Хотел понять, насколько у вас плотный график.

— Плотный. Но в среду я ехала к маме. Помочь разобрать бумаги после ремонта.

Я почувствовал себя глупо. Придумал серьезный профессиональный повод, который позволил бы мне легче принять ее уход. Будто поездка к матери была менее уважительной.

— И как бумаги?

— Часть пришлось выбросить. Мама хранит квитанции с тех пор, когда у меня еще не было своего телефона.

— Моя хранит инструкции к технике, которую уже заменили.

Вера улыбнулась.

— Когда мама узнает, что я пишу песню о ключах, обязательно спросит, где запасной комплект. Он у нее. На всякий случай.

— Это полезный вопрос.

— Для песни не очень.

Я предложил подвезти ее. Она сказала, что ей удобнее метро. Отказ был вежливым, без кокетства. Я кивнул, а когда она пошла к переходу, поймал себя на желании найти еще один вопрос, чтобы задержать ее. И не стал.

На обратном пути в студию я встретил Нину. Она опоздала, потому что предыдущий созвон затянулся. Спросила, почему закончили так рано.

— Закончили вовремя.

— Мне посмотреть текст?

— В понедельник будет целиком. Сегодня не стоит.

Мы вместе прошли в комнату. Нина положила на стол список мероприятий. Она хотела осенью несколько появлений до выхода новых песен: встреча с журналистом, закрытый вечер, короткие видео. Я прочитал список и отложил.

— Сперва песни.

— Все одновременно. Иначе ты опять придешь с готовым альбомом к людям, которые не знают, что он существует.

Она была права. Я это знал и все равно сердился. Новая музыка требовала сосредоточенности, публичность — способности выглядеть уверенным, когда уверенности не было. Раньше я пользовался одной и той же улыбкой для обеих задач.

— Я поговорю с журналистом, — сказал я. — Только без истории, что пережил кризис и возродился. Я еще ничего не выпустил.

— Тогда расскажи, над чем работаешь.

Я посмотрел на распечатку третьей песни. Имя Веры было написано внизу. Хороший, небольшой факт, который пока никому не требовалось превращать в историю.

— Над тем, чтобы людям было что слушать.

Нина вздохнула.

— Замечательная фраза для интервью. С нее и начнем.

После ее ухода я вернулся к мелодии. Вечером от Веры пришло сообщение: она попробовала припев и нашла слишком много одинаковых гласных на протяженных нотах. Попросила разрешения изменить две фразы в начале.

Я ответил: «Пробуйте. Ноты тоже можно двигать».

Потом перечитал переписку за последние дни. Ни одного лишнего вопроса, ни одного обращения, которое позволяло бы счесть происходящее чем-то кроме работы. Это должно было меня устраивать.

Вместо этого я заметил, что запомнил ее улыбку на улице и почти забыл удачный куплет, над которым мы трудились два часа. Выключил запись, чтобы послушать его заново.

Глава 4. Не та женщина из песни

Вера

В понедельник Антон прислал поправку к финалу «Почти дома»: женщина забирала ключи, затем возвращала один мужчине. Он оставался.

Я прочитала предложение дважды и отодвинула телефон. В моем тексте мужчина уже съехал и привез ключи, потому что обещал вернуть. Женщина упаковала оставшиеся у нее его книги. После встречи собиралась на работу; квартира по-прежнему была ее домом. Теперь короткая история о трудной встрече превращалась в примирение, которого ни один из них не успел заслужить.

«Попробуйте, — написал Антон. — Может быть, достаточно одного ее жеста».

Я попробовала. Написала четыре строки, нашла хорошую рифму, спела под запись мелодии. Все работало, кроме самой женщины. Она сложила его книги, приготовилась забрать ключи — и вдруг просила его остаться ради красиво задержанной ноты. В предыдущем куплете он еще оправдывал свой уход усталостью; ни извинения, ни нового решения в этих четырех строках не появилось.

Я была знакома с таким способом уступить. Сначала соглашаешься на маленькую формулировку, потом весь разговор приходится перестраивать вокруг нее.

К обеду у меня появились два варианта. В первом женщина действительно возвращала ключ. Во втором просила мужчину вынести к выходу тяжелую коробку с его книгами, и он понимал, что эта просьба не означает приглашения остаться. В нем оставалась неловкость встречи. Первый Антон наверняка спел бы увереннее: примирение ему уже нравилось.

Я отправила оба и пошла на встречу с Мариной, которую мы перенесли со среды: тогда у нее внезапно появилась репетиция. Она сидела у окна маленького кафе и дописывала что-то в телефоне. Увидев меня, подняла руку.

— Я заказала тебе чай. Без всего, как ты любишь.

— Я люблю с пирогом.

— Тогда пирог пока закажи сама. Я не знала, какой.

Ее волосы были обрезаны до подбородка. Еще две недели назад она собирала их в высокий хвост. Я спросила, удобно ли петь с новой стрижкой.

— Петь одинаково. Мыть быстрее. Я приехала за другим вопросом. Ты все еще хочешь сделать вечер своих текстов?

— Хочу. Но пока у меня нет программы.

— У тебя есть две песни со мной, одна с Лешей, еще что-нибудь наверняка найдется.

— Найдется много. Выпущенное чужими людьми не всегда можно взять в нашу программу без обсуждения. И мне не хочется делать перечень прежних заказов.

Марина подвинула ко мне телефон.

— Вот моя новая мелодия. Послушай дома. Я не тороплю. Только мне нужна женщина, которая сама решила остаться одна. Без тайного ожидания, что он сейчас приедет и все поймет.

Я посмотрела на нее с таким удивлением, что она рассмеялась.

— Что?

— Сегодня у меня обратное пожелание.

— От кого?

Я назвала Антона. Марина кивнула, не пытаясь произвести впечатление знакомством с его песнями.

— Ему, наверное, так легче петь. Ты же можешь предложить другое?

— Могу. Уже предложила.

— Тогда пей чай, пока не остыл.

Я положила телефон возле сумки и взяла чашку.

— И пирог не забудь, — добавила Марина. — Ты даже с вилкой в руке умудряешься читать рабочие сообщения.

— Потому что рука свободна.

— Вот сейчас пусть побудет свободной без телефона.

Мы поговорили о площадках. Марина знала небольшой зал при культурном центре, но там расписание было занято до ноября. Другой клуб оказался слишком дорогим: даже полный зал не покрывал расход. Я записала названия, обещала послушать мелодию и начала думать о собственном вечере как о задаче, для которой можно составить список звонков.

Пока мы сидели, Антон ответил: «Обсудим завтра. Оба варианта оставьте».

Я показала сообщение Марине.

— Он хотя бы не сказал сразу, что ты все усложняешь.

— Еще не вечер.

— Вера, ты заранее споришь даже с сообщением, которое пока ничего не требует.

Я убрала телефон. Она была права, и это немного испортило мне удовольствие от пирога.

На следующий день в студии Антон начал с первого варианта. Спел финал, проиграл несколько нот, вернулся к последнему куплету. Павел слушал, поставив локти на колени. Я держала обе распечатки, не зная, стоит ли ждать, пока он предложит второй.

— Так песня закончена, — сказал Антон.

— В музыкальном смысле — да.

Он поднял голову.

— А в каком не закончена?

— В ее решении. Мы показали, почему они разошлись, а теперь убрали эти причины одним жестом.

— Она могла передумать.

— Могла. Тогда нужно показать почему.

— Потому что любит.

Я посмотрела на Павла. Он не вмешивался. Этот разговор мы должны были провести вдвоем, хотя речь по-прежнему шла о вымышленных людях.

— Она любила его и до того, как собрала его вещи.

Антон откинулся на спинку стула.

— Вы знаете, почему она не хочет начать заново?

— В полном смысле — нет. В песню не помещается их общая жизнь. Но по тому, что уже есть, он опять объясняет свой поступок усталостью. Если они сходятся только потому, что он наконец приехал, нам придется изменить весь второй куплет.

— Изменим.

Я положила листы на инструмент.

— Можно. Только тогда получится другая песня. Нам она нужна?

Он молчал несколько секунд. Я услышала шаги в коридоре и поймала себя на желании, чтобы кто-нибудь вошел: новое лицо позволило бы сделать паузу. Никто не вошел.

— Я не хочу, чтобы все три песни заканчивались одиночеством, — сказал он.

— Первая пока вообще не заканчивается. Там человек решается позвонить.

— А здесь вы хотите закрыть дверь.

— Я хочу, чтобы она ушла на работу, как собиралась. Он может помочь с коробкой. Может спросить, как она живет. Они могут поговорить без обещания снова сойтись.

Антон взял второй лист.

— Прочитайте.

Я прочитала. Не спела: мне нужно было, чтобы мы услышали именно слова. Женщина просила отнести коробку к выходу. Он брался за ручки, она показывала, как удобнее подхватить снизу, чтобы не нагружать больное запястье. В этом оставалась забота. Ничего еще не решалось.

— С запястьем неудобно, — сказал Павел. — Согласные.

— Я знаю. Это рабочая строка.

— Может, просто попросила взять за другую ручку?

Я записала предложение. Антон прочитал его вслед за мной.

— Так лучше. Но это же мелочь.

— Да.

— Как понять, что ей не все равно?

— Она заметила, где ему больно, хотя уже не собирается жить с ним.

Он опустил лист.

— Вы сами всегда так можете?

Вопрос прозвучал тихо и оказался неожиданным. Я могла бы перевести его в шутку. Раньше часто так и делала, если человек спрашивал слишком близко.

— Нет, — ответила я. — Иногда не могу.

— Тогда откуда знаете?

— Видела. Представляла. Писала. Не все, что есть в тексте, произошло со мной.

Он кивнул, но не сразу. Мне показалось, что он ждал более личного признания. Возможно, я ошиблась: он мог просто разбираться с вариантом, который ему не нравился.

Мы попробовали второй финал с музыкой. Последнюю фразу пришлось укоротить; Павел убрал украшение между строками, и слова перестали сталкиваться. Антон спел спокойно. Он не усилил последнюю ноту, как прежде, и оборвал фразу почти на выдохе. Я подняла глаза от распечатки. Так мог говорить человек, который хотел остаться, но боялся снова услышать отказ; мне неожиданно захотелось дослушать его и после окончания песни.

— На запись оставим оба, — сказал он.

Я приготовилась снова объяснять. Он заметил это и поднял руку.

— Не чтобы вернуться к первому тайком. Хочу послушать завтра. Иногда я упрямлюсь, потому что вариант уже успел стать моим.

— Хорошо. Завтра.

Мы закончили раньше оговоренного времени. Я могла бы уйти, но осталась выписать варианты для неудобной строки. Антон тоже не спешил. Он сидел с гитарой и проверял, можно ли упростить переход, не потеряв мелодию.

— Вера, вам сколько лет?

— Тридцать четыре.

— Я думал, меньше.

— Спасибо за условный комплимент.

Он засмеялся.

— Не пытался.

— Тогда просто спасибо за информацию.

Мне нравилось, что рядом с ним у меня получалось не только защищать работу, но и шутить. Это требовало меньше усилий, чем я ожидала после первых встреч.

— А вам тридцать восемь? — спросила я.

— Искали?

— Перед встречей проверила, с кем собираюсь работать.

— И что нашли?

— Песни. Несколько интервью. Очень много чужих предположений.

Он перестал перебирать струны.

— Прошлый альбом слушали?

— Да.

— И?

Я могла сказать, что понравилось, и оставить разговор легким. Но он спросил тем же тоном, каким предлагал проверить куплет. Уклонение прозвучало бы заметнее прямого ответа.

— Мне понравилась одна песня. Та, где вы не торопитесь закончить фразу.

— «В окне напротив».

— Да. Остальные я хуже запомнила.

— Вы очень дипломатичны.

— Я не знаю, что вам про них говорили. Не хочу еще раз повторять чужую оценку.

Он положил гитару на подставку.

— Говорили, что неплохо. Это страшное слово после нескольких месяцев работы.

— Иногда честное.

— Поэтому страшное.

Я поняла его. У меня тоже были тексты, которые принимали без замечаний, выпускали и забывали. Возражения хотя бы давали возможность что-нибудь изменить. С «неплохо» оставалось только согласиться.

В коридоре появился Денис, напомнил о следующей сессии. Мы собрали бумаги и уступили комнату. На улице Антон спросил, хочу ли я кофе. Я сказала, что сегодня нет: у меня еще работа дома. Он не стал убеждать.

В метро я вспомнила его вопрос о кофе. Работа дома действительно ждала, но можно было предложить другой день. Я достала телефон, набрала «В следующий раз» и стерла: мы еще не договорились ни о чем, кроме песни. Все-таки мне хотелось еще поговорить.

Мама позвонила вечером, когда я слушала мелодию Марины. Услышала музыку и спросила, опять ли я занята.

— Да. Но могу пять минут.

— Ты нормально ешь?

— Съела два раза. Собираюсь третий.

— Я к чему. У Тамары все еще ищут человека. Хорошая зарплата.

— Мам, мне оплатили песню.

— Одну. А что дальше?

Я посмотрела на листы. Раньше я отвечала длинно: объясняла, какие исполнители ищут авторов, почему нужен опыт, как устроена работа. Она слушала внимательно и через неделю задавала тот же вопрос.

— Дальше две следующие. Я знаю сумму и даты. Сейчас этого достаточно.

Мама помолчала.

— Ладно. Только выспись.

Мы поговорили про ее новую полку в ванной. Оказалось, мастер закрепил ее неровно, и мама не знала, неудобно ли звонить второй раз. Я напомнила: она заплатила за ровно установленную полку. Попросить мастера переделать — не значит просить одолжение.