Не называй меня своей музой

В.К. Косс

Не называй меня своей музой

Глава 1. Строка, которую невозможно спеть

Вера

На слове «всегда» Антон Руднев остановился в четвертый раз.

— Еще раз со второго куплета, — сказал он.

Павел, сидевший за клавишами, убрал руки. Я посмотрела на распечатку, где поверх моей строки чужим почерком было написано: «Я научился ждать тебя всегда». Слово «всегда» заняло последние ноты, но не объяснило, почему человек решил ждать. Все остальное автор поправки, очевидно, счел несущественным.

— Петь еще раз не нужно, — сказала я.

Антон повернулся ко мне. До этого он смотрел преимущественно на Павла, на звукорежиссера за стеклом и на телефон, лежавший возле микрофона. Я сидела сбоку с сумкой на коленях и уже успела пожалеть, что согласилась приехать без обсужденных условий.

— Почему?

— Потому что четвертый раз получился точно так же, как третий.

Он снял один наушник.

— Вы предлагаете заменить певца?

— Пока достаточно строки.

Павел кашлянул. Я не поняла, скрывал он смех или действительно простыл, и продолжила, пока мое замечание не превратилось в повод поговорить о моем характере.

— В первой половине песни человек говорит, что ушел. Во второй он еще не решил, вернется ли. Если здесь он уже научился ждать, между куплетами прошла целая история. Мы ее не слышали.

— Мне нужна надежда.

— Надежду можно оставить. Обещание лучше убрать.

Антон взял распечатку. В обычной жизни он оказался крупнее, чем на экране: широкие плечи, тяжелые кисти, заметная седина возле висков. Черная футболка была выстирана столько раз, что ворот потерял форму. По телевизору я всегда замечала прежде всего его голос. Здесь мешали сосредоточиться руки: он придерживал ими лист, и я поймала себя на том, что смотрю на пальцы вместо поправки. Снова перевела взгляд на строку.

— Что там было у вас?

— «Я мог бы задержаться до утра».

Он произнес строку без музыки.

— Слабовато.

— Он пока больше ничего не может.

— А слушатель должен захотеть дослушать.

— Тогда пусть услышит человека, которому есть что решать.

Я сказала это резче, чем собиралась. В коридоре за дверью кто-то громко объяснял курьеру, куда поставить коробки. Через стекло звукорежиссер показал Антону два пальца. Тот кивнул. Я не знала, что означал этот жест, и ждала, пока он снова посмотрит на лист.

Антон опустил лист.

— Вера, правильно?

— Да.

— Хорошо. Давайте ваш вариант.

Павел сыграл вступление, Антон подождал, пока закончится последний такт, и запел. Я следила не за его лицом, а за текстом. На слове «задержаться» он слегка опоздал, зато закончил фразу без усилия. В ней появилась пауза, которой прежде не было: мужчина словно оставлял собеседнице время ответить.

— Еще, — попросила я. — Только не вытягивайте «мог».

— Я знаю, как петь.

— Знаете. Поэтому и прошу.

Павел снова начал. Антон спел куплет целиком, не остановившись, потом снял наушники и положил их на стойку.

— Этот вариант оставляем.

Я разжала пальцы на ручке сумки. От напряжения на коже остались красные полосы. Следовало поставить сумку на пол еще полчаса назад, но тогда я почему-то решила, что ненадолго.

— И в припеве вернем «позвони», — добавила я. — Вместо «позови».

— Это тоже принципиально?

— Он находится в другом городе. Пока вы поете «позови», кажется, что он стоит за дверью.

— Может, она умеет громко кричать, — сказал Павел.

На этот раз я улыбнулась. Антон посмотрел на него, потом на меня.

— Ладно. Позвони.

Он ушел за стекло прослушивать запись. Я наконец поставила сумку возле стула и открыла блокнот. На чистой странице написала дату: второе сентября. Ниже — «До света», название песни, ради которой знакомая редакторка рекомендовала меня Нине Сомовой.

Я получила мелодию пять дней назад, написала текст, отправила его и дважды исправила. Приглашение в студию звучало просто: познакомимся, посмотрим, как ложится на голос. О гонораре никто пока не говорил. Мне не нравилось, что я сама допустила эту неопределенность.

До знакомства с Антоном я написала тексты для двенадцати выпущенных песен. Еще семь остались в папках заказчиков, и я старалась не угадывать, будут ли они когда-нибудь записаны. Две мои работы Марина Белова исполняла на концертах, одна даже попала в небольшую радиопрограмму. Этого хватало, чтобы называть себя автором текстов, но не хватало, чтобы перестать вздрагивать, когда хозяйка квартиры присылала сообщение: «Не забудьте про четвертое число».

В телефоне уже было такое сообщение. Я ответила, что помню, и убрала телефон, когда дверь открылась.

Нина вошла с бумажным стаканчиком и папкой под мышкой. Ей было около сорока пяти; точный возраст я не знала. Она успела поздороваться с каждым и заметить пустую бутылку воды возле Антона.

— Воду принести? — спросила она.

— Уже принесли, — ответил он. — Нам нужен перерыв на двадцать минут.

— У нас через сорок звонок с площадкой.

— Успеем.

Я закрыла блокнот. Перерывы известного певца, время студии и звонки с площадкой не относились к моим обязанностям. Мне нужно было понять, принимают ли текст и сколько готовы за него заплатить.

— Вера хорошо поправила куплет, — сказал Антон.

Нина посмотрела на распечатку.

— Отлично. Тогда по остальным тоже сдвинемся.

— По каким остальным? — спросила я.

— У нас еще две мелодии. Антон пришлет вам наброски.

Я положила ручку поперек блокнота.

— Давайте сначала обсудим этот текст.

В помещении стало тише. На соседнем стуле Павел разбирал провод и делал вид, что не слушает.

— Есть замечания? — спросила Нина.

— Есть вопрос об оплате.

— Конечно. Мы как раз собирались оформить работу.

Это было удобное «как раз»: оно могло объяснить любую задержку. Ручка Нины уже переместилась к следующему пункту. Я могла кивнуть и получить еще две мелодии, так и не узнав цену первой. Несколько лет назад я бы именно так и поступила.

— За один текст с двумя согласованными доработками — сорок тысяч, — сказала я. — Если нужны еще два, обсуждаем сроки отдельно. Работа с мелодией на репетиции тоже требует времени.

Нина не удивилась сумме. Быстро записала ее на поле своего листа.

— Сорок за каждый?

— Да.

— Мы обычно берем пакет.

— Можно три текста. Но принимать и оплачивать их нужно по отдельности. Я не смогу ждать, пока будет готов весь альбом.

Антон прислонился к столу. Он мог вмешаться, но молчал. Я была ему за это признательна: мне не хотелось, чтобы мой гонорар становился личной щедростью человека, с которым я познакомилась час назад.

— Первый уже почти готов, — заметила Нина.

— Поэтому его можно оплатить раньше остальных.

— Нам понадобится счет и ваши данные.

— Пришлю сегодня. И хочу заранее согласовать, как будет указано авторство.

Она подняла глаза.

— Разумеется, автор текста будет указан.

— Вера Ланская. Без сокращения до инициалов.

— Это и есть ваше настоящее имя?

— Да.

Антон взял лист, перечитал строку и спросил:

— Музыкальное образование есть?

— Нет. Я училась на филолога. А вы спрашиваете из-за ударений?

— Из-за того, что слышите, где неудобно.

— Я сама пыталась петь свои тексты. Это отрезвляет.

Он усмехнулся.

— Записи остались?

— Они никому не помогут.

Павел поднял голову.

— Бывает полезно. Автор иногда ставит такие согласные подряд, что певцу остается только получить новую челюсть.

— Вот поэтому я и пробую, — ответила я.

Нина сказала, что пришлет условия к вечеру. Я уточнила, что начну следующие тексты после согласования. Она кивнула, уже переключаясь на телефон.

Разговор закончился без конфликта. Почему же мне понадобилось столько сил, чтобы его начать?

Антон, собираясь снова к микрофону, остановился возле моего стула.

— Вы всегда так разговариваете?

— О деньгах?

— О том, что вам нужно.

Я посмотрела на него снизу вверх. Он стоял слишком близко для делового разговора, но, кажется, просто не замечал этого.

— Стараюсь, — сказала я. — Не всегда получается.

— Сегодня получилось.

Я посмотрела на лежавший рядом блокнот. Сумма была записана, имя тоже. Можно было наконец вернуться к песне, а не подбирать слова для разговора о деньгах.

После перерыва они записали еще два варианта куплета. Я села рядом со звукорежиссером, которого звали Денис, и отметила место, где из-за растянутой гласной исчезала последняя согласная. Антон прослушал фрагмент и сам предложил другой вход в строку.

Когда он попросил Павла переставить акцент, тот не сразу понял. Они несколько минут спорили, играли по очереди, и я увидела то, ради чего люди соглашались работать с непростыми исполнителями: человек, привыкший стоять в центре, вдруг становился внимательным к маленькой чужой находке.

— Так лучше, — сказал Антон. — Оставь. Я подстроюсь.

Павел кивнул и сделал пометку.

Мне хватило бы этих трех слов, чтобы простить пару раздраженных реплик. Но прощать было пока нечего. Я здесь работала.

Из студии я вышла в половине пятого. На улице было жарко для сентября; я сняла жакет и перекинула через локоть. Вместо того чтобы сразу спуститься в метро, отошла к пустой скамейке и позвонила маме.

— Ты занята? — спросила она.

— Уже нет.

— Хотела сказать, у Тамары в компании ищут редактора. Пять дней, все официально. Сидеть можно дома два раза в неделю.

— Мам, я не ищу сейчас такую работу.

— Ты хотя бы спроси, сколько платят.

Я знала, что она беспокоится. Когда я сказала, что перестала работать в издательстве и буду заниматься песнями, она спросила: «А потом?» С тех пор этот вопрос всплывал в каждом нашем разговоре, даже если не звучал вслух.

— Сегодня договорилась о трех текстах, — сказала я.

— С кем?

Я назвала Антона. Мама помолчала.

— Это тот, который пел на выпускном у сестры Тамары?

— Возможно. Я не знаю, где он выступал.

— Известный, значит.

— Да.

— Только пусть платят сразу. Известные тоже бывают разные.

Тут мы с ней были совершенно согласны.

Я купила по дороге хлеб, яйца и яблоки. Дома поставила чайник, достала из сумки блокнот и увидела на ладони засохшую черную точку: ручка опять протекла. Маленькая неприятность, зато понятная. Я отмыла руку, поела и открыла письмо Нины.

В нем были условия на первый текст и предложение по двум следующим. Никаких особенных сюрпризов: сроки, сумма, порядок доработок. Я внимательно прочитала весь документ, оставила вопросы там, где формулировка касалась последующих изменений текста, и попросила внести согласованное написание имени. Слишком многое я раньше обсуждала устно, считая, что неудобно задерживать людей.

В девять пришло голосовое сообщение с незнакомого номера. Антон представился, хотя я бы узнала его голос и без этого.

«Вера, это две мелодии. Нина дала номер. Если вам удобнее через почту, скажите. Первый набросок сырой. Во втором есть только припев. Пока ничего не пишите, просто послушайте».

Я включила первый файл. Он пел без слов, иногда останавливался, тихо ругался и возвращался к началу. Я прослушала запись дважды. В конце он кашлянул, отодвинулся от телефона, и звук стал тише.

Второй набросок был спокойнее. Простая последовательность, короткая мелодическая фраза, слишком быстрый переход к припеву. На нее хотелось написать что-нибудь о дороге, но я сразу отвергла первую мысль. Дорог в песнях хватало. Гораздо интереснее было, что происходит, когда человек уже приехал, а войти не решается.

Я взяла блокнот и написала: «Почти дома». Потом зачеркнула название. Названия, выбранные прежде истории, иногда заставляли работать на них весь текст.

Антону ответила коротко: «Получила. Послушаю внимательно завтра. До согласования следующего заказа текст не начинаю».

Он прислал: «Хорошо. И спасибо за сегодня».

Я положила телефон экраном вниз. Мне хотелось перечитать сообщение, чтобы проверить, не было ли там чего-нибудь еще. Это желание не имело отношения к двум музыкальным файлам, и я не собиралась его поощрять.

Через минуту телефон снова подал сигнал.

«Имя в документе поправим. Нина уже написала».

Я открыла письмо и увидела новую версию. На этот раз в нужной строке стояло полностью: Вера Ланская.

Мне предстояло написать две песни и довести до записи первую. Задача была сложной, с ясными сроками, с человеком, который мог раздражаться, но умел слышать. Я убрала продукты в холодильник, выключила свет на кухне и вернулась к столу.

Уже собиралась закрыть блокнот, когда решила сохранить название «Почти дома» на отдельной странице. Пусть полежит. Утром я могла передумать.

Глава 2. Три песни и чужие ожидания

Вера

На следующий день я потратила три часа на четыре строки и удалила их, прежде чем успела отправить.

В наброске Антона припев начинался высоко, почти с требования. Потом мелодия опускалась, и последняя фраза получалась тихой. Если написать обычное «вернись», на этих нотах мужчина сперва приказывал бы, а после жаловался. Я никак не могла понять, нужен ли ему именно такой человек.

Нина прислала пожелания: песня должна подходить для большого зала, легко запоминаться и давать слушателю ощущение, что все еще можно исправить. Антон написал отдельно: «Не хочу опять петь о возвращении. Скорее о том, как перестать ждать». В одном сообщении мне предлагали дать героям шанс, в другом — научить одного жить без второго.

Я скопировала оба сообщения в рабочий файл и перечитала подряд. Затем ответила в общий разговор, который Нина создала после согласования заказа: «Для второго текста нужны единые пожелания. Сейчас они противоречат друг другу. Предлагаю короткий созвон».

Нина сразу поставила время на завтра. Антон до вечера ничего не ответил. Я занялась редактурой каталога для небольшой мебельной мастерской. Хозяин хотел назвать стеллаж «надежным спутником творческих поисков». Я заменила это на размеры полок и допустимую нагрузку. Читатель, покупавший стеллаж, имел право знать, поместятся ли туда книги.

За каталог мне должны были шесть тысяч. Я приняла эту работу неделю назад, когда еще не знала о новом заказе, и теперь обязана была закончить ее вовремя. Обычно я любила чередовать задачи. На этот раз меня раздражало каждое описание столешницы: музыкальная фраза оставалась в голове, а слов для нее не было.

Марина позвонила ближе к шести.

— Я сегодня спела «Два ключа», — сказала она вместо приветствия. — Мужчина в первом ряду плакал.

— Может, ему мешали видеть сцену.

— Очень смешно. Ты чем занята?

— Стеллажами.

— Опять?

— Это последний.

Марина засмеялась. С ней можно было говорить о работе без предварительного объяснения, почему это работа. Мы познакомились три года назад, когда она искала текст для мелодии своего друга. Я написала слишком длинный припев, она не поленилась спеть его мне по телефону, и мы обе услышали, что последнее слово невозможно закончить без дополнительного вдоха.

С тех пор она иногда присылала записи выступлений. Не каждое исполнение мне нравилось; не каждое мое замечание нравилось ей. Мы все равно возвращались к новым песням.

— Вера, помнишь наш вечер? — спросила она.

— Помню. Но тогда у тебя не было времени.

— Теперь время появилось. Денег пока столько же.

— То есть немного.

— Зато честно. Поговорим на следующей неделе? Можно без обязательств. У меня есть одна мелодия.

Я посмотрела на календарь. Впереди две песни для Антона, доработка первой, завершение каталога. Если не брать больше ничего, неделя оставалась плотной, но выполнимой.

— В среду после двух.

— Приеду к тебе?

— Давай лучше в кафе. Я дома везде разложила бумаги.

— Ты всегда так говоришь. Я уже начинаю подозревать, что у тебя там тайный муж.

— Ему пришлось бы жить между каталогом и текстами. Очень тяжелое положение.

После разговора я дописала описания, отправила каталог и снова включила мелодию. На сей раз услышала за нерешительным припевом другое: человек не просил ответа, потому что уже получил его. Просто еще не мог перестать проверять телефон.

Я записала это обычной фразой, без рифмы. Утром фраза все еще казалась мне пригодной.

Созвон начался с опоздания. Нина извинилась, Антон подключился через несколько минут из машины: он сидел на заднем сиденье. За его плечом мелькали здания. Он снял очки, протер переносицу и попросил повторить, о чем мы уже договорились.

— Пока ни о чем, — сказала я. — Мы ждали вас.

— Меня можно не ждать. Нина знает.

— В этот раз я хочу услышать обоих.

Нина улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Мы сейчас потеряем полчаса на формулировки. Нужен сильный припев с надеждой. Это все.

— А Антон не хочет возвращения, — напомнила я.

— Надежда бывает разной.

— Конечно. Но я должна понимать, на что надеется человек в этой песне.

Антон посмотрел в сторону водителя и попросил убавить звук. Потом повернул телефон удобнее.

— Он хочет, чтобы ему перестали отвечать из жалости.

Я записала эту фразу.

— То есть он уже знает, что отношения закончились?

— Знает. Ему даже сказали нормальными словами. Ничего загадочного. Но когда она отвечает, ему кажется, что все еще возможно.

— Тогда ему нужно не добиться звонка, а перестать звонить самому.

— Да.

Нина отложила ручку.

— Мы продаем людям тоску по выключенному телефону?

— Мы пока пишем песню, — сказал Антон. — Давайте ее сначала напишем.

В его голосе появилось раздражение. Я не стала использовать его как поддержку.

— Можно оставить надежду на собственную жизнь, — предложила я. — Не обязательно обещать новую любовь в финале. Он может впервые провести вечер, не ожидая ее сообщения.

— Слишком мало события, — ответила Нина.

— Для человека, который проверяет телефон каждые две минуты, это событие.

Антон коротко кивнул.

— Такой текст я хочу.

Нина помолчала. За время паузы я успела представить, как она переносит заказ к другому автору, с которым было бы проще. Но она только спросила:

— Когда первый вариант?

— В понедельник. Если мы сейчас сохраняем этот замысел.

— Сохраняем, — сказал Антон. — И больше возвращение туда не вставляем.

Я уточнила длину второго куплета, место инструментального проигрыша, возможность изменить последние две ноты припева. После первых вопросов Нина перестала поглядывать на часы. Когда мы закончили, она сказала, что пришлет подтверждение в общий разговор.

Антон спросил, нужна ли мне запись мелодии медленнее. Нужна была. Через двадцать минут он прислал ее, записанную уже в другом помещении, без дорожного шума.

Я начала писать. Вечером удаляла готовые двустишия, которые хорошо звучали и совершенно не подходили человеку, о котором мы договорились. Это было неприятное, необходимое занятие. Красивые строки иногда мешали работе больше неудачных: их жалко было вычеркивать.

К воскресенью у меня получился текст «Без ответа». Я не объясняла в нем, почему женщина ушла. Песня начиналась после расставания; важнее было, как он проживет следующий вечер. Мужчина отменял отправку сообщения, шел в магазин, забывал купить хлеб, возвращался. Одно вполне обыкновенное действие сменяло другое, а адресат, на которого раньше были направлены все его слова, постепенно переставал присутствовать в каждой строке.

В конце он оставлял телефон на столе и выходил из квартиры. Я написала «на час», потому что «навсегда» было бы неправдой. Антон мог спеть решительность, но у самого текста на нее пока не было оснований.

В понедельник утром я отправила файл. Потом ушла на прогулку, хотя обычно после отправки сидела рядом с компьютером, готовая отвечать еще до того, как меня спросят.

Вернувшись, увидела сообщение Нины: «Второй куплет нужно облегчить». Ниже — от Антона: «Второй куплет пока не трогайте».

Я посмотрела на эти две строки и засмеялась. Утренняя прогулка помогла: раздражение пришло не сразу.

«Давайте прослушаем с музыкой», — написала я.

На следующий день в студии оказался только Павел. Он поставил передо мной распечатку и предупредил, что Антон задерживается. Я впервые смогла рассмотреть помещение спокойно. Небольшая комната, широкий стол, два рабочих кресла, полка с запасными кабелями. В углу стояла коробка, куда кто-то свалил сломанные подставки. Ни торжественности, ни роскоши. Люди приходили сюда делать записи и оставляли после себя стаканчики.

Павел сыграл песню сам, тихо напевая текст. Он не пытался копировать Антона. На его голосе куплет показался проще: места, которые на бумаге Нина назвала тяжелыми, были короткими и ясными.

— Тут не слова мешают, — сказал он. — Припев слишком рано начинается.

Я открыла на телефоне исходную запись мелодии и нашла начало припева.

— Можно дать ему два такта?

— Можно четыре. Если Антон согласится.

Мы попробовали оба варианта и записали на телефон. Мне понравились два. Четыре делали паузу слишком выразительной: словно человек уже понял нечто окончательное. В нашей песне он только учился не звонить.

Антон пришел в мокрой куртке: на улице начался дождь, которого утром не обещали. Извинился, повесил куртку и сразу попросил включить наши варианты.

— Два, — сказал он, дослушав второй. — Четыре — концертная пауза. Здесь она лишняя.

Я подняла голову от блокнота. Мы выбрали одно и то же по одной причине. Такое совпадение было приятнее комплимента.

Он встал у микрофона. Куплет получился со второго раза. В припеве он по привычке нарастил громкость, затем сам остановился.

— Нет. Он не доказывает.

— Да, — сказала я.

Антон посмотрел через стекло.

— Я еще способен понять собственную песню.

— Я с вами согласилась.

— У вас согласие звучит как поправка.

Павел потянулся к своему стакану. Я тоже хотела что-нибудь сказать, но передумала. Антон устал, я была напряжена, и превращать рабочую реплику в выяснение отношений не имело смысла.

Следующий дубль оказался лучше. На последней строке Антон не стал тянуть ноту до конца и закончил чуть раньше, чем требовала мелодия. Денис спросил, повторяем ли окончание.

— Оставим пока так, — ответил Антон. — Послушаем в целом.

Когда запись закончилась, он долго смотрел на экран. Затем спросил, нет ли у нас с Павлом еще пяти минут, и вышел в коридор.

Я подошла к окну. Дождь уже ослаб, на стекле оставались отдельные капли. Меня интересовало, почему человек, способный услышать так много в песне, мог не заметить, как звучит его реплика живому человеку. Впрочем, меня саму приходилось иногда просить сказать проще. Внимание к строкам не делало меня автоматически внимательной ко всему.

Антон вернулся с тремя бутылками воды. Одну уже открыл для себя, две другие протянул нам с Павлом.

— Я сегодня неприятный, — сказал он. — Это не ваша проблема.

— Хорошо, что вы уточнили.

Он усмехнулся, а я отвинтила крышку. На этот раз я услышала в его смехе усталость, которую прежде принимала только за раздражение.

— Прошлый альбом я переделывал до последней недели. А потом оказалось, что все слышат, как я старался им понравиться.

Я не знала, зачем он мне это говорит. Признание было слишком личным для рабочего замечания и слишком кратким для просьбы утешить.