Кречет. Чужой курс

— Видим стабилизацию, — сказал Климов.

— Продолжаю с уменьшенным темпом.

Слова стали короче. О шутках никто не вспоминал. Наверху мне требовались точные команды, внизу — точные ответы.

На высоте около шестидесяти километров машина держалась уже не одним крылом. Газодинамическое управление помогало там, где редкому воздуху не хватало силы. Я чувствовал небольшие поправки и видел их на схеме, но не вмешивался без необходимости.

Семь целых две. Семь и девять. Восемь и шесть.

По правому каналу оставалось несколько градусов. Нагрузка держалась в установленном диапазоне. Я перевёл взгляд на индикатор готовности экспериментального контура. Мысли о комиссии ушли окончательно: впереди было несколько секунд, для которых всю машину собирали годами.

Перед последним участком руководитель полётов снова вывел меня на прямую связь.

— Кречет, подтверждаешь готовность?

Я не ответил сразу. Проверил дыхание, аварийную шину, запас для возвращения и две строки, которые мы добавили утром. По зарядному каналу экспериментальной системы шёл штатный рост. Ни один из независимых датчиков не давал расхождения.

— Готовность подтверждаю.

— Выполняйте по карточке. Повторно: решение о прекращении — ваше.

— Принял.

Эту фразу я слышал сегодня уже несколько раз. Она не снимала ответственности с земли и не перекладывала её на меня заново. Просто оставляла в эфире нужную ясность: если придётся выбирать между программой и машиной, никто не будет ждать разрешения от человека, которого в кабине нет.

Я представил коридор снижения, по которому через несколько минут должен был пойти обратно. Борт уже держал его рядом с основным заданием. Поворот после снятия режима, контроль охлаждения, переход на рабочую высоту, выход к посадочному. Порядок был знакомым. Я мысленно дошёл до конца и вернулся к текущим показаниям.

— Борт, подтверждение защитного отключения.

— Основной канал готов. Дублирующий канал готов. Контроль остаточной энергии активен.

— Телеметрию держать без сокращения.

— Принято.

В этой кабине можно было большую часть полёта вести голосом. И всё же большой палец у меня лежал возле физического переключателя. Пока конструкторы не придумали ничего надёжнее руки, которая знает место нужной кнопки и не ждёт, когда закончится чужая фраза.

На земле кто-то на мгновение включился не в тот канал. Я услышал обрывок вопроса и сразу после него — резкое замечание руководителя. Связь очистилась. Вероятно, наблюдателям хотелось знать, почему на большом экране снова меняется расчётное время. Им оставалось ждать. Мне — работать.

К новой границе температуры мы подошли без рывков. Несколько градусов запаса выглядели скромно рядом с общими значениями, но я знал, как этот запас получен и сколько людей проверило его за ночь. Важнее было другое: пока он не сокращался.

Я сделал отметку, чтобы на разборе можно было вернуться к этому моменту. Затем ещё раз посмотрел на видимый край Земли. Светлая полоса воздуха стала тонкой, над ней лежала глубокая синева. Внизу продолжался обычный день, и если бы мне сейчас предложили назвать самое невероятное в происходящем, я бы выбрал способность человека перестать этому удивляться.

— Кречет, продолжаем, — сказал Климов.

— Продолжаю.

— Кречет, разрешаю первый участок. Контроль восемь секунд. Прекращение по любому ограничению.

— Первый участок. Восемь секунд.

Я подтвердил запуск. Низкий гул изменился, будто по корпусу провели натянутой струной. Число Маха перешло девять, затем девять и четыре. Расчётная отметка приближалась медленнее, чем мне хотелось, хотя часы продолжали идти с совершенно обычной скоростью.

Девять и восемь.

— Расчётная достигнута. Температура ниже границы на четыре.

— Держать.

На четвёртой секунде я заметил, что линия горизонта сдвинулась относительно визирной сетки. Самолёт не изменил тангаж. Показания двух каналов ещё совпадали, но картинка за фонарём будто запоздала за движением головы.

— Имею оптическое искажение. Проверяю навигацию.

— Кречет, расхождение по инерциальному!

Я уже открыл защитную крышку.

— Прекращаю.

Переключатель ушёл вниз. Подтверждения отключения не последовало. На схеме один сектор погас, другой продолжал гореть.

— Контур не вышел. Дублирующий.

Я нажал аварийный разрыв питания. Машина дрогнула; предупреждения наложились друг на друга. На правом экране вместо температур появились прочерки, и за фонарём, поверх дневного света, проступили звёзды.

Я не пытался понять их появление. До понимания следовало дожить. Убрал тягу, проверил высоту, потребовал от борта разделить отказы. На центральном экране возникло столько красного, что он перестал помогать.

— Климов, подтверждай отключение по внешней телеметрии.

— Не видим разрыва… Тимофей, повторно…

Его голос растянулся и пропал. Изгиб Земли перед носом поднялся, словно я падал на спину, но перегрузка не соответствовала движению. Я успел упереться затылком в подголовник. Белый свет прошёл сбоку через всю кабину, не оставив тени ни от руки, ни от приборной панели.

А потом стало тихо.

Глава 2. Чёрный космос

Ремни больше не вдавливали меня в кресло. На визоре остались сетка и несколько действующих индикаторов. За фонарём были звёзды — впереди, сбоку, под левым крылом. Я повёл головой, пытаясь найти край планеты, и замер так на несколько секунд.

Где-то внизу диспетчер должен был сейчас ругаться в эфире. Вместо него я слышал собственное дыхание. Слишком частое.

— Земля, Кречет. Основной. Ответьте.

Нет ответа.

— Аварийный резерв. Кречет. Ответьте.

Тот же ровный шум. Я сбросил тягу окончательно, перевёл питание на аварийную шину и запросил состояние кабины. Давление сохранялось. За бортом — практически ноль. Самолёт медленно вращался, и я погасил вращение короткими импульсами ориентационных сопел.

Руки знали, что делать. С головой было хуже. Она продолжала искать объяснение, в котором всё ещё существовали испытательный полигон, радиогоризонт и люди, способные вытащить меня из беды.

Я вызвал навигационную страницу. Спутников нет. Привязки нет. Инерциальный канал сохранил последовательность измерений, но не мог построить по ней положение. Я запросил сравнение звёздного поля.

— Совпадение с каталогом не найдено.

— Оценка достоверности?

— Определить невозможно.

Хороший ответ. Честный. Совершенно бесполезный для человека, который хотел услышать название ближайшего аэродрома.

Я убрал навигационную страницу и вывел изображение с нижней камеры. Звёзды. Переключился на левую, затем на правую. Если неисправность была общей, она могла подменить картинку сразу на всех экранах. Но за прозрачным фонарём лежала та же темнота, а рука отбрасывала тень только от приборов.

В резервном зеркале я увидел собственные глаза. Белки красные, зрачки расширены. Человек выглядел так, будто ему стоило бы сесть, хотя последние сорок минут только этим и занимался.

— Борт, освещение кабины на минимум. Контроль внешних камер. Поочерёдно.

Изображения сменились. На кормовом появилась одна знакомая вещь — кусок моего самолёта. Передняя кромка стабилизатора светилась тусклым красным. С земли мы ушли горячими; если остальное происходящее не укладывалось в объяснение, хотя бы это пока имело понятную причину.

Я вызвал последние исправные показания и отделил их от текущих. До белой вспышки — скорость, высота, курс, параметры двигателя. После — бессмысленные величины, разрыв ряда, попытка автоматики продолжить расчёт по тому, чего она больше не наблюдала. Она добросовестно искала нас там, где самолёт должен был оказаться через долю секунды. В каком-то смысле мы с ней сейчас занимались одним и тем же.

— Привязку не восстанавливать по предположению. Текущие координаты считать неизвестными.

— Подтвердите отмену навигационного решения.

Я подтвердил. С экрана исчезла зелёная линия возвращения. Несколько секунд смотрел на место, где она находилась, прежде чем заставил себя открыть следующую страницу.

Вспышка могла повредить датчики. Потеря ориентации могла заставить меня не увидеть Землю сразу. Но над полигоном были атмосфера и солнечный свет. Сейчас наружное давление оставалось почти нулевым, а наиболее тёплым предметом в поле камер являлся сам самолёт. Объяснение через один сломанный прибор становилось всё хуже.

Я попробовал обратиться к борту так, будто в его памяти наверняка существовал пункт на этот случай.

— Возможные причины потери всех спутников при сохранении инерциальной записи.

Он предложил помехи, отказ приёмного тракта, экранирование. Затем добавил ещё несколько вариантов. Ни один не объяснял то, что я видел за фонарём. Я прервал перечень: слушать полный каталог возможных неисправностей было легче, чем решать реальную задачу, и именно поэтому следовало остановиться.

Для начала требовалось исключить большое тело совсем рядом. Камеры имели слепые зоны. Я выбрал медленный разворот, поставил ограничение по расходу газа и проверил, что не откроется ни один ненужный исполнительный канал. Возле кнопки подтверждения на мгновение завис палец. Куда именно поворачиваться, я не знал.

Такого в моей жизни ещё не было. Даже над облаками оставались верх, низ и направление к аэродрому. Теперь я выбрал сторону только потому, что её было удобно проверить первой.

Я начал медленный разворот. Газ расходовал короткими включениями, промежутки оставлял на обзор. Полный круг занял несколько минут. Ни диска Земли, ни Луны, ни знакомого направления на Солнце я не увидел. Камеры тоже не нашли за что зацепиться.

Сломанный каталог ещё не доказывал, что меня унесло к другой звезде. Отсутствие планеты за фонарём не позволяло измерить расстояние до неё. Я повторил это себе вслух. Формулировка была правильной, только легче не стало.

— Автономность.

— Три часа двадцать шесть минут при текущем расходе.

Я вывел перечень потребителей, отключил лишнее освещение и нагрев там, где можно было потерпеть. Новый расчёт дал почти четыре часа. Больше всего система выиграла бы, если бы я перестал дышать так, будто бежал по лестнице.

Пришлось заняться и этим. Несколько ровных вдохов, длинный выдох. Я прижал ладонь к бедру, чтобы не видеть дрожи пальцев, и снова вызвал связь.

Самой неприятной строкой после воздуха оказалась температура. Снаружи было холодно по всем житейским представлениям, а машина продолжала греться там, где требовалось охлаждение. Воздух, через который мы собирались пройти обратно, исчез из задачи. Вместе с ним исчезла часть привычных способов отдать тепло.

Автоматика предложила включить систему, предназначенную для короткого внеатмосферного участка. Я просмотрел условия и подтвердил. На схеме изменились потоки, температура перестала расти так быстро. До нормального режима оставалось далеко.

— Расчёт до ограничения при сохранении текущего состояния.

На экране появился интервал с большой погрешностью. Он был короче времени по дыханию. Я выругался, открыл список потребителей и начал отключать то, что ещё недавно считал необходимым.

Сначала исчезла половина навигационных расчётов. Затем резервные режимы, которые имело смысл поддерживать только при работающей силовой установке. Основной передатчик я перевёл на короткие посылки, оставив аварийный маяк. Каждое действие приходилось проверять: можно было хорошо сэкономить электричество и лишиться единственной работающей камеры.

В кабине стало темнее. Борт предупредил об ограничении части функций и предложил перечень недоступных возможностей. Я закрыл его, не дочитав. Запрос посадочного метео сейчас мог подождать.

Один из вспомогательных блоков не подчинился команде. На схеме он числился отключённым, а потребление не исчезало. Я проверил соседние ветви, попытался снять нагрузку штатно, затем добрался до физического размыкателя. Для этого пришлось ослабить правый ремень и потянуться ниже бедра.

Меня сразу отвело от спинки. Нелепое, медленное движение, которого в обычном полёте не могло быть. Колено ударилось о край панели. Я схватился за опору, вернул себя в кресло и только после этого продолжил.

Тело уже понимало невесомость, голова всё ещё ожидала, что на следующем движении появится нормальная тяжесть. Ничего не появилось.

Размыкатель ушёл в нужное положение. Потребление упало. Борт пересчитал тепловой режим и добавил времени; по крайней мере, теперь два способа умереть не спорили за первенство с таким большим разрывом.

Я снова затянул ремень. От напряжения болела челюсть, хотя разговаривал я мало. Сделал несколько движений, отпустил зубы, проверил дыхание. Затем вернулся к экспериментальному контуру.

Утром мы смотрели запись его отключения за столом. Я помнил жёлтую секцию, короткий спор о слове на экране, лицо невыспавшегося инженера. Теперь команда разрыва была в журнале, подтверждения полного разряда не было. Это могло означать повреждение измерения. Могло означать остаточную энергию. Я не собирался выбирать более удобное объяснение.

Поставил запрет на повторную подачу питания и вывел напоминание рядом с аварийными параметрами. Пока не появится возможность разобраться, система останется отключённой. Восстановить эксперимент, потеряв часть измерений, было бы безумием даже над собственным аэродромом.

Следующим пунктом шёл катапультный комплекс. Я внимательно посмотрел на защищённую рукоятку и не тронул её. За фонарём не было ни воздуха для купола, ни поверхности, на которой можно ждать поисковую группу. Самолёт оставался моей герметичной комнатой. Выйти из неё сейчас означало отказаться от большей части того, что ещё работало.

Я отключил напоминание о покидании и сохранил исходную запись. Пусть в ней останется, почему я этого не сделал. Привычка составлять материал для разбора оказалась сильнее простой мысли о том, кому его вообще доведётся читать.

На основных частотах было пусто. На аварийных — тоже. Я записал короткое сообщение на русском, затем на английском: человек в аварийном аппарате, ограниченное жизнеобеспечение, просьба о помощи. Имя и позывной назвал без красивых формулировок. Местоположение сообщить не смог.

Маяк начал повторять запись. Я сохранил журналы испытания от кольцевой перезаписи и запросил экспериментальный контур. Он не отвечал. Последний участок данных выдавал ошибку целостности.

Наступило ожидание. Сначала я заполнил его проверками, затем повторными проверками. На третьем круге поймал себя на том, что открываю страницу давления только ради движения руки. Цифры не менялись.

Я достал пакет воды и удержал его возле груди. В невесомости даже это требовало внимания. Сделал несколько глотков через питьевое соединение, убрал пакет, проверил ремень сумки. Потом подумал, что брат сейчас, наверное, уже купил новый кран и готовит мне объяснение, почему старый ремонтировать было бессмысленно.

До этого семья оставалась за пределами работы. Теперь работа кончилась, а семья оказалась неизвестно где.

Я представил мать возле телефона и отвернулся от пустого экрана связи. Смотреть наружу было проще. Звёзды ничего от меня не ждали.

Первый похожий на ответ звук появился через двадцать минут. Три коротких щелчка, пауза, ещё один. Я выпрямился так резко, что ремни впились в плечи, и потребовал запись.

Щелчки повторились. Борт не выделил в них речь. На спектре стояли узкие пики; я сменил полосу, убрал автоматическую обработку и некоторое время просто слушал. Очень хотелось произнести «вас слышу», но сперва следовало убедиться, что там действительно есть кого слышать.

На третьем повторе я заметил совпадение по времени с включением одного из наших преобразователей. Отключил его на короткий интервал. Щелчки пропали. Вернул — появились снова.

— Собственная помеха, — сказал я в журнал.

После этих слов стало хуже, чем до них. До щелчков я просто ждал. Теперь пришлось отказаться от целой спасательной операции, которую успел за несколько секунд придумать от начала до конца.

Я пересмотрел расписание аварийных посылок. Передатчик честно повторял запись, но остальное время его тракт слушал. Если здесь существовал кто-то с радиоприёмником, у него оставалась возможность обнаружить маяк. Если не существовал — более красивая фраза ничем бы не помогла.

Решил всё же добавить в сообщение короткую последовательность одинаковых импульсов. Она не требовала знания русского или английского. Затем посмотрел на огни. Включать их непрерывно означало тратить заряд; держать самолёт тёмным тоже было неприятно. Я выбрал короткие серии и сохранил интервал. Это было скромное действие, зато настоящее.

При проверке новой посылки я услышал своё имя, просьбу о помощи и тишину там, где только что наговорил цифры. Вернул запись к началу. Старое сообщение звучало нормально. Добавленный участок состоял из ровного шума.

— Борт, контроль записи последнего включения.

Он вывел исправный текст распознанной команды. Я посмотрел на строку и едва не подтвердил, прежде чем сообразил: это запись внутреннего разговора с машиной. Мне требовалось то, что ушло в передатчик.

На нужном канале речь отсутствовала. Проверка режима показала, что после отключения вспомогательного блока связь перешла на резервный ввод. Пиктограмма передачи загоралась, радиостанция работала. Только моего микрофона на выбранном входе больше не было.

Я некоторое время сидел неподвижно. Очень хотелось вернуть питание всему самолёту и получить прежнюю, удобную схему. Вместе с ней вернулся бы расход, от которого я только что избавлялся. Пришлось открыть аварийную карточку и найти прямое включение гарнитуры, минуя отключённый блок.

Разъём находился слева, под закрытой крышкой. Я добрался до неё с первой попытки, до фиксатора — с третьей. Мягкая перчатка проскальзывала по маленькому выступу. Снимать её не стал: устроил локоть удобнее и нащупал выемку ногтем через ткань.

Когда соединение удалось переставить, в наушниках коротко ударил собственный вдох. Я уменьшил громкость, произнёс несколько слов и включил прослушивание. На этот раз услышал всё, включая сдавленное ругательство, которое не собирался отправлять будущим спасателям.

Удалил пробу. Повторил цифры спокойно, затем проверил полную посылку от первого слова до последнего импульса. Аварийный маяк всё это время передавал прежнее исправное сообщение, так что молчать в космосе я не успел. Но первая новая попытка вызвать помощь оказалась пустой.

В журнал добавил изменение схемы связи. Через час, если понадобится снова что-нибудь отключать, помнить эту мелочь во всех подробностях я уже мог и не суметь. Заметку закрепил возле перечня потребителей, а остаток времени пересчитал ещё раз. Новое соединение обходилось почти без добавочного расхода.

Я положил правую руку на левую крышку, запоминая её место в темноте. Машина оставалась знакомой, однако после нескольких отказов порядок действий внутри неё успел стать другим. Проверять теперь следовало даже то, что обычно проверялось само.

На обзорной камере заметил несколько точек, которые двигались относительно далёких звёзд. Сначала решил, что это дефекты изображения, но на соседней камере одна из них тоже появилась. Я увеличил картинку. Светлый край, неровная тёмная середина; понять размеры не удалось.

— Сопровождение объекта. Относительное движение.

Борт нарисовал широкий сектор возможных направлений. Данных для расстояния не было. Я попросил убрать границы, которые можно было ошибочно принять за точный расчёт, и оставил саму отметку.

Вскоре точка прошла ближе. На несколько кадров стало видно нечто угловатое, с прямым обрезом и рваным выступом. Назвать это обломком корабля я не мог: никаких кораблей я здесь пока не видел. Но на естественный камень предмет походил мало.

Страх изменился. Пространство вокруг перестало быть совсем пустым. Я долго хотел именно этого и теперь смотрел на неизвестную вещь, не понимая, радоваться ли ей.

Пришлось заняться земной задачей: не встретиться с ней корпусом. Относительная линия проходила в стороне, однако точности не хватало. Я дождался ещё нескольких измерений. Точка начала уходить от края крыла. Тратить газ не потребовалось.

Через несколько минут прошёл второй предмет, ещё дальше. Я включил запись во всех доступных направлениях, сократив частоту кадров. Наш маяк продолжал посылать слова туда же, где перемещались чужие геометрические формы. Кто-то мог их оставить. Когда — другой вопрос.

Борт напомнил о воде. Я хотел убрать сообщение, потом вспомнил врача и достал пакет. Два глотка, пауза. Вкус оставался совершенно обычным. Это почему-то злило: я сидел в невозможной темноте, а вода, ремень, шершавый край перчатки продолжали вести себя как ни в чём не бывало.

Я открыл запись для личного сообщения и несколько секунд смотрел на пустую строку. Можно было назвать родителей, попросить передать брату, что я собирался приехать, сказать что-нибудь окончательное. Вместо этого я закрыл окно.

Пока аппарат держал давление, было рано подводить итог. Я не знал, где нахожусь, но это ещё не означало, что меня уже нет.

Через некоторое время начало запотевать нижнее поле визора. Полоса появлялась на выдохе и уходила медленнее, чем прежде. Я проверил подачу, переключил обдув и увидел, как расчёт оставшегося времени сразу стал менее приятным.

В обычном полёте такая поправка затерялась бы среди других. Здесь каждая минута была видна. Я подождал, пока край очистится, вернул прежний режим и положил руку так, чтобы можно было повторить действие без поиска.

В кабине стало прохладнее. Тепловая проблема самолёта не означала, что тепло удобно распределялось между его частями. Снаружи по-прежнему лежала чернота, а обшивка продолжала избавляться от того, что получила во время разгона. Машина кое-как приспосабливалась к условиям, для которых её готовили лишь на короткое время.

Я попробовал вспомнить точную последовательность у последней точки. Оптическое искажение, расхождение по инерциальному, основное отключение, дублирующее. В памяти первые два события переставлялись местами. Открыл запись и сверил.

Голос Климова звучал нормально почти до самого обрыва. Ни музыки, ни мистических фраз, ни объяснения, которое могло бы сделать случившееся понятнее. Он увидел неисправность и пытался помочь. Я прослушал последние секунды ещё раз, затем остановил воспроизведение на своём ответе.

Очень хотелось услышать продолжение. Хоть раздражённое «Кречет, не занимай канал». Борт не мог его придумать и не пытался. Я был за это благодарен.

Время по часам и журналу после аварии расходилось незначительно. Это ничего не доказывало о месте, где я оказался. Я отметил разницу, не придумывая из неё открытия. Известных величин было мало; особенно глупо было бы испортить и их собственным желанием поскорее найти смысл.

На очередном обзоре заметил свет справа. Он не двигался вместе с остальными звёздами и казался чуть шире точки. Я несколько раз менял увеличение, прежде чем признал: изображение слишком маленькое для уверенного вывода. Борт смог лишь поставить отметку.

На Земле я бы уже знал, кого попросить посмотреть другой аппаратурой. Сейчас пришлось самому переключить камеру, выждать и сравнить. Свет изменился. Либо объект поворачивался, либо между ним и нами что-то проходило. Наконец на нескольких кадрах появились две отдельные точки, близкие одна к другой.

Я включил основную радиостанцию на короткую посылку. Снова назвал позывной, сообщил о живом человеке, попросил помощи. Потом повторил по-английски, хотя для выбора английского в этой обстановке не было никаких разумных оснований, кроме наличия у меня второго языка.

Точки потускнели.

Почти сразу я испытал желание повторить громче. Усилить сигнал, добавить огни, довернуть самолёт. Вместо этого посмотрел на время, потребление передатчика и расход газа. Направление могло оказаться бесполезным. Неизвестный объект мог находиться так далеко, что ещё долго не увидит ни одной моей попытки.

Я разрешил три посылки с интервалом и отключение по окончании. Потом отвернулся от правой камеры, чтобы не изменить решение только из-за собственного нетерпения.

В аварийной сумке лежал бумажный перечень действий после вынужденного покидания. Я знал его достаточно хорошо и всё равно достал. Проверить комплект, оценить травмы, обеспечить укрытие, подать сигнал. Дальше начинались пункты, рассчитанные на человека, у которого под ногами есть грунт или вода.

Я провёл пальцем по краю листа. Первые действия были выполнены настолько, насколько позволяла обстановка. На остальных инструкция заканчивалась для меня раньше, чем для составителей.

Убрал бумагу. Снова проверил дыхание и показания. Затем дал себе пять минут, в течение которых не собирался открывать ни один уже проверенный экран без нового предупреждения.

Вышло меньше двух. Рука сама потянулась к навигации, и я поймал её на половине движения. Положил обе ладони на бёдра. Посидел так, слушая короткие включения оборудования.