Её Соло для одиночки

А теперь он прислал своего пса.

— Что нужно Борису Захаровичу? — спросила я холодно.

Аркадий положил папку на стол.

— Дополнительное соглашение. О коммерческом использовании вашего образа.

— Какого образа?

— Ваших выступлений, фотографий, видеозаписей. Борис Захарович владеет правами на них согласно пункту 8.3 контракта. Он хочет расширить спектр использования.

Я открыла папку, там лежали листы, напечатанные мелким шрифтом, и яркая цветная брошюра. На брошюре — моя фотография со сцены. Эстетичная, дорогая, в стиле «нюар». И текст: «Голос «Ауры» Вероника Соболева. Эксклюзивный контент для ценителей».

— Что это? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Дополнительный заработок. Вы будете получать один процент от продаж, — Аркадий улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Или вы против?

— Я против того, чтобы меня использовали, не объясняя как.

— Объяснения — в контракте. Подписывайте.

Я захлопнула папку.

— Нет.

Аркадий перестал улыбаться.

— Вероника, вы не поняли, это не предложение. У вас контракт на пять лет, и вы не можете отказаться от дополнительных соглашений, если они не противоречат духу основного договора. А дух — это извлечение прибыли из вашего таланта.

— Моя внешность — не талант.

— Она — часть образа. И она уже используется, просто надо закрепить это официально.

— Нет.

— Вы не понимаете, — он вздохнул так тяжело, будто мешок цемента весь день на себе таскал и достал из кармана телефон. Что-то включил и повернул экраном ко мне.

Я увидела себя. Вернее, не себя. Женщину, похожую на меня. Те же тёмные волосы, тот же изгиб бёдер. Она была в полумраке, в маске, и мужчина... я отвела взгляд.

— Что это?

— Промо-материал. Очень дорогой, очень популярный, — Аркадий спрятал телефон. — Борис Захарович раскручивает ваш бренд, помогает вам зарабатывать ну и — получает своё, как, можно сказать, ваш импресарио.

— Зарабатываю? Я? Мой «бренд»? — я истерично рассмеялась.

Со своих выступлений в ресторане я получала на столько жалкие крохи, что мне едва хватало концы с концами сводить.

— Он не мой импресарио, и я — не бренд! Я просто пою в ресторане, на этом всё! Так и передайте Борису Захаровичу!

Я встала. Ноги тряслись, но голос прозвучал твёрдо.

— Убирайтесь.

— Вероника…

— Я сказала — убирайтесь. И передайте Борису Захаровичу, что если я узнаю, что моё лицо используют для … для этого, я пойду в полицию.

Аркадий рассмеялся. Открыто, громко.

— В полицию? Дорогая, у вас нет доказательств, что это вы. Там всё так снято — никогда не докажешь. А вот вам есть что терять. Ваш контракт, ваша репутация, ваше будущее,— он забрал папку. — Хорошо подумайте, у вас неделя,

Он уже взял папку, но на полпути замер, будто вспомнил что-то важное. Обернулся. Теперь его глаза стали совсем ледяными.

— И ещё, Вероника. Борис Захарович одним звонком организует вам срыв контракта. Устроит так, что вы не сможете выходить на сцену по «неуважительной причине», вариантов масса. Тогда ресторан расторгнет договор по вашей вине, и вся неустойка ляжет на вас. А она, как вы помните, в десять раз больше вашего годового дохода.

— Но я не получаю никакого «годового дохода», и вы это знаете! — мой голос зазвенел слезами.

— Вы получаете всё, что вам положено, — холодно отрезал он, усмехнувшись. — Вы не сможете её выплатить, вообще никогда. Тогда Борис Захарович сделает вам великодушное предложение: новый контракт, уже на двадцать пять лет, с условием, что вы отрабатываете долг. С процентами, разумеется. Двадцать пять лет, Вероника. Вы распрощаетесь с молодостью, с мечтами, с возможностью когда-либо увидеть что-то, кроме этой сцены. Подписывайте лучше сейчас, по-хорошему. У вас неделя.

Он вышел, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с тошнотворным щелчком.

Глава 4

Инга, которая всё это время стояла у окна, затушила сигарету и подошла ко мне.

— Ника, что это было? Какой ещё контракт на пять лет? Какая неустойка? А деньги? Ты реально ничего не получаешь за свою работу? А видео? Что там было в видео? — она сыпала вопросами, которые, как удары молота, разбивали мою голову окончательно.

— Не сейчас, Инг. Пожалуйста, — прошептала я, прижимая пальцы к вискам.

— Ты мне вечно недоговариваешь! — взорвалась она. — Я твоя подруга или нет?

— Подруга. Поэтому прошу — не сейчас.

Я села на диван и закрыла лицо руками. Двадцать пять лет. Мне двадцать восемь. То есть до пятидесяти трёх я привязана к ресторану, где пою джаз для богатых бездельников, пока какой-то бывший директор… Нет, нет, он не мог пасть так низко! Это блеф, это просто блеф. Ну нельзя же так бесчеловечно?!

Я застонала и слёзы градом потекли из моих глаз. Инга при села рядом и молча обняла меня за плечи.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она. — Я не дам тебя в обиду. Вот ты успокоишься, всё мне расскажешь и я что-нибудь придумаю.

— Ты не сможешь мне помочь, Инг. Здесь никто не сможет.

Я посмотрела на дверь, за которой только что скрылся человек Бориса. И подумала: как бы я хотела, чтобы сейчас здесь оказался не он, а Лев. Чтобы Лев вошёл и сказал: «Я всё улажу». Чтобы он был не просто зрителем в ложе, а...

Я оборвала себя. Нельзя. Нельзя на него рассчитывать, нельзя впускать. Потому что если я впущу его, а потом он уйдёт, узнав правду, я не переживу. Пусть лучше так, наблюдает и молчит. Это даёт мне хоть какую-то иллюзию того, что я кому-то нужна.

А мне лучше оставаться одной.

Соло для одиночки — так называется песня, которую я никогда не допишу. Может, потому, что я всю жизнь буду одиночкой и рабой. Это я сейчас осознала так пронзительно, что у меня перехватило горло спазмом и я захрипела. Инга подскочила, налила мне тёплой вводы и поднесла стакан к губам:

— Ну что ты, Ник, что ты, — она держала стакан, не давая мне его в руки, чтобы я не уронила его, — пей, вот так, пей, маленькими глоточками… давай, ты умница, — уговаривала она меня, наклоняя стакан.

Она ничего не спрашивала, ничего не говорила, но по взгляду я поняла — она пришла в режим боевой готовности, вот только против Бориса ей не выстоять. Сотрёт. Размажет в порошок и не поморщится.

Я вышла на сцену через пять минут. Улыбнулась софитам и запела «Feeling Good». Как будто я действительно чувствовала себя хорошо.

Но это была не просто песня, это был вызов.

Выйдя на сцену, я бросила быстрый взгляд в зал и замерла. За столиком у дальней колонны, там, где обычно сидел Лев, было пусто. А в центре, в премиум-зоне, я заметила его. Аркадия. Он сидел с бокалом красного вина, откинувшись на спинку кресла, и ухмылялся. Ждал. Ждал, когда я выйду разбитой, подавленной, и сорву выступление. Или вообще не выйду. Это был спектакль унижения, и он пришёл насладиться моим провалом.

Что ж, Аркадий, ты выбрал не ту певицу.

Я взяла микрофон так, как берут оружие. Улыбнулась не репетированной улыбкой вежливой девушки, а той, от которой в зале становится жарко. И запела.

«Feeling Good» — песня о свободе, о том, как просыпается новый день, как рыба в море, птица в небе… Я пела её сотни раз. Но никогда — вот так. Никогда — глядя прямо в глаза человеку, который хотел меня уничтожить.

Мой голос взлетел выше обычного. Он стал глубже, мощнее, пронзительнее, я чувствовала, как вибрирует воздух вокруг меня, как зал затихает не от вежливости, а от настоящего потрясения. Официанты замерли с подносами, кто-то из гостей отложил вилку.

Я пела для него. Для Аркадия. Для Бориса. Для всех, кто думал, что сломал меня.

Я видела, как его ухмылка сползла, как он сжал челюсть, как его глаз дёрнулся — едва заметно, но я смотрела прямо на него, и не могла такое пропустить.

Я улыбнулась и взяла пронзительную ноту, отчего его просто перекосило, как старые ставни в развалившемся доме.

А потом я улыбалась так, что у меня чуть не треснул рот.

Я видела, как Аркадий взял вилку, ковырнул что-то в тарелке, явно не чувствуя вкуса и бросил её на столик с таким остервенением, что вилка зазвенела, подскочила и со звоном упала на пол.

Вышколенный официант тут же подскочил и поднял её, унося на кухню, чтобы тут же принести новую. Но новой вилки не потребовалось — Аркадий резко отодвинул стул, встал и, не глядя по сторонам, быстрыми шагами направился к выходу. Походка его была сбитой, злой, плечи напряжены так, что казались булыжниками. Он вышел, толкнув нашего администратора Аню, попавшуюся ему на пути и не обернулся.

Я проводила его спину и продолжила петь. Теперь — только для зала. Для тех, кто аплодировал, не понимая, чему они на самом деле стали свидетелями.

Песня закончилась под гром оваций. Я поклонилась легко, грациозно, как учили в музыкальной школе много лет назад. И только тогда, когда гости отвернулись к своим бокалам, я позволила себе кинуть взгляд в ложу.

Туда, где обычно сидел Лев.

Пусто.

Его не было сегодня. Впервые за многие недели.

Я не знала, что это значит. Злится? Устал? Понял, что я не стою его внимания?

Или… или он что-то узнал?

Я сжала микрофон, сделала глубокий вдох и улыбнулась софитам — тем, кто не умеет предавать.

В гримёрку я вернулась с единственной мыслью: я выстояла сегодня. Сама. Без Льва. Без Инги.

Но почему мне от этого так тоскливо?

Глава 5

Лев Громов

Я не люблю, когда что-то идёт не по моему плану.

План — это единственное, что держит этот мир в узде. Деньги, связи, люди — всё раскладывается по клеткам, если голова работает правильно. Я строил свой бизнес на планах, когда другие делали ставку на авось. И те другие сейчас либо в тюрьме, либо в земле.

Поэтому, когда я впервые увидел Веронику Соболеву три года назад, я составил план. Наблюдать. Изучать. Понять, кто она на самом деле — не на сцене, под софитами, а там, где гаснет свет.

Я не подхожу к женщинам, которые не хотят, чтобы я подходил.

Это не гордость. Это уважение. И опыт: те, кто лезет без спроса, получают либо пощёчину, либо зависимую дуру, от которой потом не отвяжешься. Ни то ни другое мне не нужно.

Но с Вероникой… чёрт. С Вероникой мой план дал трещину.

Я прихожу в «Ауру» не ради еды. Вадим, мой старый друг и совладелец, кормит меня лучше любого шефа, но я почти не чувствую вкуса, когда сижу в этой ложе. Потому что мой взгляд — только на неё. На её пальцы, обхватывающие микрофон. На изгиб шеи, когда она запрокидывает голову в высокой ноте. На тени под ключицами, которые то появляются, то исчезают в свете софитов.

Сегодня Вадим увязался за мной, когда я вошёл. Мы знакомы десять лет, он один из немногих, кто знает меня настоящего — не того Льва Громова, который сидит в совете директоров, а того, который когда-то держал в руках не только папки с документами.

— Ты как мальчишка, глаз не сводишь, — сказал он, кивая в сторону сцены, где Ника донастраивала микрофон перед выходом. — Подошёл бы уже.

Вадим любит подкалывать, у этого бессмертного поганца для этого есть особый дар — говорить колкости с таким добродушным лицом, что не обижаешься. И он не боится при этом получить в лицо. Друг.

Я усмехнулся, не поворачивая головы.

— Я не подхожу к женщинам, которые не хотят, чтобы я подходил.

Вадим поднял бровь.

— А ты проверял?

Я промолчал.

Он знал, что нет. Потому что проверка означала бы риск, риск услышать «нет». Риск разрушить то, что есть сейчас — это странное напряжение, эта игра взглядами, этот электрический ток между мной и сценой.

— Она не из тех, кто ведётся на деньги, — сказал я наконец. — И не из тех, кто бросается на шею.

— А из каких она? — Вадим сел напротив.

— Из тех, кто боится.

— Чего?

— Себя. Меня. Всего.

Вадим покачал головой, но спорить не стал. Он ушёл в сторону бара, оставив меня одного.

А потом я заметил его.

Мужчина вышел из-за кулис — из того коридора, где находилась гримёрка Вероники. Он шёл неторопливо, с папкой под мышкой, и на его лице застыла самодовольная ухмылка. Костюм дорогой, но сидит мешковато — будто он надел чужой пиджак. Глаза — цепкие, неприятные.

Я таких узнаю сразу. Это человек, который только что сделал «дело». Доволен собой. Чувствует власть.

Он занял столик в центре зала, там, где премиум-зона для особых гостей. Заказал вино, откинулся на спинку и уставился на сцену. На то место, куда должны была встать Вероника.

Ждал.

Я напрягся. Интуиция, которая не раз спасала мне жизнь, взвыла сиреной. Что этот тип делал в гримёрке? Что он ей сказал? Почему у него такое лицо — предвкушающее, хищное?

Я не знал ответов, но решил смотреть дальше.

Ника вышла на сцену. На ней было то же чёрное платье, что и в прошлый раз, но что-то изменилось. Она выглядела… меньше. Словно кто-то вынул из неё стержень. А потом она взяла микрофон, и я увидел её глаза.

Они горели.

Она посмотрела прямо на того мужчину — на эту крысу в дорогом костюме. И улыбнулась.

Не той вежливой улыбкой, к которой я привык. А другой — опасной, как лезвие бритвы.

И запела.

«Feeling Good».

Я слышал эту песню сотни раз. Но не так. Никогда — не так.

Её голос был глубже, мощнее, пронзительнее, чем обычно. Она пела не для зала, она пела для него. Каждое слово било в цель. Она смотрела прямо на этого типа, улыбаясь, и я видел, как ухмылка сползает с его лица, как он сжимает бокал так, что побелели костяшки, как дёргается его глаз.

Я перевёл взгляд на Нику. Она сияла, она наслаждалась своей местью — маленькой, музыкальной, но от этого не менее сладкой.

А потом он сломался.

Крыса бросил вилку на столик с таким остервенением, что та зазвенела и упала на пол. Он резко отодвинул стул, так, что чуть не опрокинул его, и, не оглядываясь, быстрыми шагами направился к выходу. Плечи напряжены, походка сбитая, злая.

Я проводил его взглядом. Запомнил лицо. Запомнил манеру двигаться. Потому что теперь это был мой должник. Я не знал, что он сделал, но знал одно: он заставил Нику страдать. И за это он ответит.

Сцена опустела. Ника допела под гром аплодисментов, поклонилась и, бросив быстрый взгляд в сторону моей ложи, скрылась за кулисами.

Я остался сидеть в темноте, в самой глубине, где она не могла меня увидеть, сжимая в пальцах незажжённую сигарету.

— Куда же ты влипла, девочка моя? — пробормотал я в раздумьях, что мне сейчас делать.

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Я знал о ней так мало — только то, что она красиво поёт, что у неё нет никого, кроме Инги, и что она боится, когда я смотрю. Но этот страх был не страхом перед мужчиной. Это был страх перед доверием.

А теперь появился он. Тип с папкой и самодовольной ухмылкой. И Ника… она не испугалась. Она вышла и спела ему в лицо. Значит, она не слабая. Значит, она борется.

Но одной песней тут не отделаться.

Я достал телефон, набрал сообщение своему человеку — Хмырю, хакеру, который находит всё, что спрятано.

«Пробить мужчину, средних лет, дорогой серый костюм, в «Ауре» сегодня вечером. Был в гримёрке у певицы. Фото скину позже».

Ответ пришёл через минуту: «Жду».

Я убрал телефон и посмотрел на пустую сцену. Сегодня я уйду раньше, но не потому, что мне надоело. А потому, что у меня появилась работа.

Три года я просто смотрел. Думал, что время — мой союзник. Что она сама сделает шаг, когда будет готова.

Ошибался. Я пиздеццки не по-деццки ошибался. Недооценил я Веронику, недооценил.

Но, время не ждёт и враги, кажется, не дремлют. То, что они ещё не знают, что они — мои враги — их проблемы.

Надо было подойти раньше, но кто тебе, Громов, виноват, что ты сам себе Буратино?

Но лучше поздно, чем никогда. Но это «поздно» будет чуть позднее. Позднее, но будет.

Я встал, поправил пиджак и пошёл к выходу. На пороге остановился и обернулся на сцену.

Она выйдет снова. Через пятнадцать минут.

А меня уже не будет.

Глава 6

Ника

Дома я чувствовала себя почти в безопасности.

Почти — потому что настоящей безопасности не бывает, когда ты знаешь, что за дверью тебя может ждать что угодно. Но эти стены, дешёвые обои в цветочек, старенький диван, на котором я спала, ела и писала песни, — они были моей крепостью. Маленькой, убогой крепостью, но моей.

Квартира на окраине, две комнаты, из которых одна — проходная, вечно пахнет сыростью, а окна выходят на шумную трассу. Мечта, которую я не выбирала, но за которую была благодарна просто потому, что это было не подвал и не общежитие.

Сегодняшний вечер выдался тихим. Я заварила чай, включила блюз — Нину Симон, старую, хриплую, как моя душа, и разложила на столе листы с нотами. Репертуар на следующую неделю требовал обновления. Директор Вадим просил добавить что-то «пободрее», но я всё тянула с выбором.

«My Baby Just Cares for Me»? Слишком игриво. «Don't Let Me Be Misunderstood»? Слишком честно.

Я взяла карандаш и сделала пометку на полях: «Feeling Good — оставить». Сегодняшнее исполнение показало, что эта песня работает. Даже проклятый Аркадий не устоял.

При упоминании этого имени у меня свело скулы. Я вспомнила его лицо, его ухмылку, его слова о контракте на двадцать пять лет. До пятидесяти трёх. Вся жизнь в ресторанной клетке.

И ещё это видео. Женщина в маске, так похожая на меня. Борис, который наживается на моём облике.

Я сжала карандаш так, что он хрустнул.

— Не думай об этом, — громко сказала я пустой комнате. — Не сейчас. Сейчас — только музыка.

Я включила запись, где сама же напевала черновик новой песни. Рабочее название — «Соло для одиночки». Я писала её уже полгода, никак не могла закончить. Там были сллва:

«Когда гаснет свет, я остаюсь одна

В толпе невидимок, которым не нужна…»

Дальше я не знала, что писать. Потому что не знала, будет ли у этой песни хэппи-энд.

Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и позволила музыке унести меня. Нина Симон пела о любви и боли, и я почти задремала.

А потом раздался звонок, резкий, требовательный, в три коротких удара.

Я вздрогнула, села. Посмотрела на часы — половина двенадцатого ночи. Кто в такое время? Инга иногда забегала после смены, если у неё были новости. Она знала, что я не сплю до часу, пью чай и мучаю ноты. И она не любила ждать, рыжая бестия.

Я встала, поправила домашнюю футболку и пошла к двери. Накинула цепочку для порядка, спросила:

— Кто там?

С той стороны двери прозвучал хриплый и уверенный голос с той стороны, слишком знакомый, но я не узнала его сразу.

— Открывай, Вероника. Это я.

— Кто «я»?

— Борис. Борис Захарович. Не ломай комедию, открывай.

Сердце ухнуло вниз, как камень в воду.

Борис Коваль. Бывший директор «Ауры». Человек, который три года назад подарил мне надежду, а потом превратил её в кандалы. Я не видела его с тех пор, как он продал свою долю и исчез с горизонта. Почему он здесь? Зачем?

Я не стала снимать цепочку.

— Поздно, я не принимаю гостей. Приходите в ресторан, если есть вопросы.

— Вероника, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Открой дверь. Не заставляй меня ждать.

— Я сказала — нет.

Я сделала шаг назад, собираясь запереться ещё и на замок. Но не успела. Цепочка жалобно звякнула, и дверь с грохотом распахнулась — он пнул её ногой, с такой силой, что я отлетела к противоположной стене, ударилась спиной о стенку и рухнула на пол.

Боль пронзила позвоночник, в глазах потемнело на секунду, я зажмурилась, потом открыла и увидела его.

Борис Захарович Коваль, собственной персоной. Шестьдесят лет, но выглядит на все семьдесят — обвисшие щёки, мешки под глазами, редкие седые волосы, зачёсанные на лысину.

Одет в дорогой, но мешковатый костюм, словно когда-то он был в форме, а теперь расползся во все стороны от своего дерьма. От него пахло по́том и дешёвым одеколоном, которым он пытался перебить более старые запахи.

Он вошёл так, будто был здесь хозяином. Огляделся, брезгливо морщась.

— И в такой конуре живёшь? — сказал он, не глядя на меня. — Неужели не заработала на приличное жильё? Хотя чему я удивляюсь, ты же всегда была жалкой неумёхой.

Я попыталась подняться, ноги тряслись, спина ныла. Ухватилась за косяк и встала, тяжело дыша.

— Что вам нужно, Борис Захарович? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он наконец посмотрел на меня, брезгливо и изучающе, как на жука, которого можно раздавить, но сначала хочется покрутить в пальцах.

— Дополнительное соглашение, которое тебе приносил Аркадий. Ты не подписала.

— И не подпишу.

— А зря, — он вытащил из кармана пиджака сложенный лист и бросил его на мой обеденный стол. — Вот оно. Подписывай сейчас.

Я перевела взгляд на бумагу, потом на него.

— Нет.

Борис тяжело вздохнул, так вздыхают учителя, столкнувшиеся с безнадёжно глупым учеником. Подошёл ко мне почти вплотную и я почувствовала запах его перегара и сигарет.

— Вероника, ты, видимо, не понимаешь серьёзности ситуации. Твой контракт на пять лет — это фигня. Я могу разрушить его одним щелчком пальцев, и тогда ты будешь должна мне столько, что до старости не расплатишься. А если откажешься подписывать сейчас — я добьюсь двадцати пяти лет. Хочешь петь в «Ауре» до пенсии? Хочешь, чтобы тебя поменяли на более молодую, а ты мыла полы в подсобке, отрабатывая долг?

— Вы не посмеете.