Протокол 317. Начало

— И ты ему доверяешь?

— Для этого — да.

Позднее Родионов станет называть его Чистильщиком. Тогда это был ещё один человек, чьё имя он не внёс в тетрадь.

К осени 1976 года они подготовили первое убийство. Громов-младший часто бывал в ресторане на Невском. В тот вечер Леонид и Татьяна ждали неподалёку. Чистильщик остался ближе к выходу.

— Ещё можно уйти, — сказал Леонид.

Татьяна покачала головой.

Громов вышел один. Остановился прикурить. Татьяна узнала наклон головы: такой же был на фотографии в деле Ирины. Она сжала край рукава, чтобы не шагнуть из укрытия.

Чистильщик приблизился к нему. Всё произошло быстро. Громов пытался вырваться, ударился плечом о стену. Татьяна слышала скользящие по асфальту подошвы и хрип, но лица уже не видела.

— Лёня...

Родионов удержал её за локоть.

Нападавший вытащил нож. Когда Громов перестал двигаться, опустил тело и оставил рядом записку: «За каждое преступление — наказание. Справедливость восторжествовала». Затем ушёл, не оглянувшись на тех, кто его послал.

Татьяна стояла у стены. Ей казалось, что сейчас станет легче, но вместо этого затошнило. Леонид всё ещё держал её за локоть.

— Пойдём.

Об убийстве в отделе говорили вполголоса. В газете появились только официальные слова о смерти; подробности Татьяна узнала через знакомых. На похоронах были коллеги Петра Громова и люди, которым он помогал. Он стоял у гроба сына, принимая соболезнования.

Родионов вычеркнул первую фамилию.

Вторая осталась под ней.

Татьяна пришла вечером, после похорон.

— Он плакал, — сказала она.

— Настя тоже хотела жить, — ответил Родионов.

Через неделю Пётр Громов умер в машине. Причиной назвали сердечный приступ. Найденную при нём записку с той же фразой убрали в материалы проверки, которые вскоре стали недоступны.

Родионов получил короткое подтверждение от Чистильщика и вычеркнул вторую фамилию. Ниже написал: «Выполнено».

Он закрыл тетрадь и поднял глаза на Татьяну, которая стояла у окна. Она смотрела на серый, дождливый Ленинград.

— Что теперь?

— Есть другие, — ответил Леонид.

Татьяна повернулась от окна.

— Сначала покажи мне дела.

Москва, 1976 год. Кабинет на Лубянке.

К осени 1976 года старшему лейтенанту Максиму Ушакову исполнилось двадцать семь. После первых лет службы в Ленинграде его перевели в московское подразделение. Среди полученных материалов были сведения о двух смертях: Алексея и Петра Громовых. Совпадал текст записок. Ушаков поднял старые данные о людях, обращавшихся с жалобами на эту семью.

Фамилию Родионова он помнил по школе милиции. Бывший курсант, недолгая работа в следствии, лечение, архив. Ушаков вызвал Соколова и передал ему папку.

Соколов был опытным оперативником, заметно старше Ушакова. Листал быстро, иногда возвращаясь на страницу назад.

— Что требуется?

— Проверить этих двоих. Родионова и Светлову. Связи, контакты. Кому могли поручить.

— На задержание готовить?

— Пока наблюдение. Докладывать мне.

Соколов поднял глаза.

— Хочу понять, как они действуют, — сказал Ушаков. — Раньше чем начнём их останавливать.

Он закрыл папку.

— И выясните, можно ли Родионова вернуть на службу. Через кого решается.

Соколов забрал материалы. Когда дверь закрылась, Ушаков сделал запись в личном блокноте.

«Родионов Л., Светлова Т. Оба потеряли близких. Предполагаемая связь с ликвидациями. Проверить возможность использования. Наблюдение продолжить».

Он закрыл блокнот и убрал его в сейф.

На полях поставил вопросительный знак.

В архиве Родионов раскрыл перед Татьяной следующее дело. Она читала долго, требовала показать приложения. Леонид ждал. После двух смертей её согласие уже можно было считать не обещанием.

— Свидетель один? — спросила она.

— Найдём остальных, — сказал Родионов.

ГЛАВА 3. ТРАГЕДИЯ ТЬМЫ

Часть первая. Сестра

Ленинград, 1973 год. Сентябрь. Квартира на окраине Выборгского района.

В двух комнатах коммунальной квартиры они с Ириной жили после смерти матери. На общей кухне по-прежнему стояла её банка с крупой; Татьяна несколько раз собиралась пересыпать крупу в другую, но оставляла как есть. В сентябре от окон потянуло холодом. Бумагу для оклейки она уже нарезала, клей ещё не сварила.

Мать умерла три года назад. Татьяне тогда было восемнадцать, Ирине — тринадцать. Теперь старшая училась в школе милиции и старалась успевать всё, что прежде делала мать: стирку, покупки, разговоры с учителями. Ирина всё чаще отвечала, что сама разберётся.

До осени они успели дважды поссориться из-за заработка. Ирина хотела после школы устроиться туда, где сразу дадут деньги, и отказывалась слушать про дальнейшую учёбу. Татьяна говорила, что сама её выучит. Обещание это звучало уверенно только до похода в магазин.

В августе Ирина принесла домой свёрток и положила на кровать новые туфли.

— Откуда?

— Заработала. Три блузки подшила.

Татьяна подняла туфлю за ремешок, посмотрела на подошву.

— Ты могла сказать.

— А ты могла спросить, нравятся мне или нет.

Размер оказался чуть велик. Ирина набила носки ватой и прошла по комнате, стараясь ступать естественно. Татьяна засмеялась первой, потом сестра. Они сели на пол, стали решать, чем заменить вату. Через неделю туфли перестали хлопать на пятках: знакомая соседки наклеила внутрь мягкие полоски.

Ирина умела находить таких людей. У неё всё время оказывалась подруга, у которой можно взять журнал, женщина из соседнего дома, согласная показать трудный шов, мальчик, понимавший, почему молчит приёмник. Татьяне это нравилось, пока знакомства не требовали её доверия.

Однажды она пришла домой и услышала незнакомый мужской голос. В комнате над раскрытым приёмником сидел худой паренёк в школьной куртке. Ирина держала для него настольную лампу.

— Это Слава, — сказала она сразу. — Он из девятого «Б».

— Уроки сделала?

Паренёк поднял голову. Ирина побелела.

— Потом поговорим.

Приёмник заработал ещё до ужина. Слава отказался от чая и ушёл, почти не попрощавшись. Ирина спрятала отвёртку в ящик стола и до вечера не сказала сестре ни слова.

— Я не хотела тебя обидеть, — начала Татьяна.

— Ты хотела показать, кто здесь взрослый.

— Он мог бы сначала представиться.

— Он представился бы, если бы ты дала ему рот открыть.

Татьяна смотрела на неё и с раздражением узнавала собственную манеру стоять, уперев руки в бока. Ей казалось, что мать никогда не попадала в такие нелепые положения. Потом вспомнила, как сама в шестнадцать лет хлопнула дверью из-за совершенно такого же вопроса об уроках.

— В следующий раз позову его ужинать, — сказала она.

— Не надо сразу ужинать. Просто скажи «здравствуй».

Это оказалось труднее, чем Татьяна ожидала. Она привыкла считать заботой всё, что делала для сестры, и плохо различала, где забота кончается.

В сентябре Ирина заполняла какую-то школьную анкету и спросила, что писать в строке о родителях. Татьяна заглянула через плечо. Слова были простые, места хватало.

— Как есть.

— Я знаю как есть.

Ирина положила ручку. Татьяна села рядом. На кухне сосед спорил с кем-то по телефону; несколько раз громко повторил фамилию, потом связь оборвалась.

— Напиши меня, — сказала Татьяна. — Я приду, если вызовут.

— Ты же не мама.

— Я знаю.

После этого они долго молчали. Перед сном Ирина оставила ей у кровати кусок пирога, принесённого из школы. Татьяна съела его стоя, чтобы не накрошить, и только тогда заметила, что сестра всё ещё не спит.

В тот вечер шестнадцатилетняя Ирина примеряла платье перед зеркалом. Повернулась боком, потом спиной и попыталась рассмотреть шов.

Платье она сшила по выкройке из «Работницы», из белой ткани, которую мать купила перед смертью. Воротничок пока держался на намётке.

— Тань, сзади ровно? Я сама не вижу.

— Ровно. Только нитку убери. И плащ наденешь.

— Надену. Я сегодня с ребятами. В парк.

Татьяна отложила полоску бумаги для окна.

— Кто будет?

— Наши. И ещё один знакомый. Он старше, работает уже.

— Насколько старше?

— Двадцать два. Не смотри так. У него отец директор, он на заводе. Подвезёт нас на «Волге».

— Куда подвезёт?

— Может, за город. Мы ещё не решили.

Татьяна подошла к зеркалу. Ирина перестала поворачиваться и посмотрела на неё через отражение.

— С незнакомым человеком за город не поедешь.

— Он тебе незнакомый. Я с ним разговаривала.

— Тогда пусть сюда зайдёт. Познакомимся.

Ирина закатила глаза.

— Ты с ним как на допросе будешь. Я просто погуляю. До одиннадцати вернусь.

Она надела плащ, поцеловала сестру и выбежала. Татьяна вышла за ней в коридор, хотела ещё раз спросить имя, но дверь уже хлопнула.

У окна она увидела, как Ирина оглянулась и помахала. Татьяна подняла руку в ответ.

В половине десятого она закрыла книгу: за час не прочла и пяти страниц. На общей кухне соседи закончили ужинать, один за другим уходили в комнаты. Татьяна осталась возле телефона.

Позвонила подруге Ирины. Никто не ответил. Повторила звонок через полчаса.

В одиннадцать накинула плащ и вышла. Дошла до места, где обычно собирались ребята, обошла соседние дворы. На скамейке сидели двое парней; один сказал, что видел Ирину раньше вечером, но она ушла.

Из телефонной будки Татьяна позвонила в отдел, где проходила практику. Дежурный записал описание и велел перезвонить, если сестра вернётся.

— Может, задержалась, — сказал он.

— Она бы предупредила.

Домой Татьяна вернулась после полуночи. В комнату не пошла, села на табурет возле телефона. Соседка принесла ей чай. Татьяна забыла выпить; чашка так и стояла на полу.

Позвонили около трёх.

— Светлова? Приезжайте. В Московском парке Победы нашли девушку. При ней документы Ирины.

Татьяна спросила, жива ли она. Дежурный попросил не ехать одной. Соседка, услышав разговор, стала надевать пальто.

В парке работала группа. Татьяна увидела плащ на краю дорожки и пошла быстрее. Её попытались остановить.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Она всё же приблизилась. У белого воротничка торчала намёточная нитка, которую Ирина не успела убрать. Татьяна смотрела на неё и повторяла, что нужно позвать врача.

Майор Соколов, руководивший группой, отвёл её от тела. Она вырвала руку.

— Кто с ней был? Вы знаете?

— Пока нет. Расскажешь всё, что знаешь. Только отойди сейчас.

— Она говорила про машину. Тёмно-синюю «Волгу». Я не спросила имя.

Соколов позвал сотрудника записать её слова. Татьяна начала сначала: платье, ребята, обещание вернуться. Каждую фразу помнила почти дословно. Именно это потом будет мучить её — разговор можно было повторить целиком, изменить в нём уже ничего нельзя.

Часть вторая. Справедливость

Первую неделю Татьяна почти не бывала на занятиях. Приходила в отдел, ждала в коридоре, звонила. Свидетель видел, как Ирина села в тёмно-синюю «Волгу», но номер не запомнил. Водителя описал: молодой, светловолосый, в костюме.

— Она сама подошла к машине, — сказал он. — Я потому и не смотрел дальше.

Через две недели Соколов пригласил Татьяну в кабинет.

— Проверяем Алексея Громова. Сына Петра Громова, директора одного из заводов. Тебе эта фамилия знакома?

Она знала только то, что сказала Ирина. Директор, машина. Фамилии не было.

— Его задержали?

— Допросили. Отрицает. Говорит, был с друзьями в ресторане.

Соколов показал выписку из заключения. Волокна, найденные на одежде Ирины, были сходны с тканью автомобильного сиденья. Это подтверждало возможный контакт, но ещё не устанавливало убийцу. Свидетелю предстояло опознание.

— Значит, она была в его машине.

— Это проверяем.

Соколов закрыл папку.

— Мне уже звонили. Требуют не торопиться.

— А вы?

Он посмотрел на дверь.

— Я тебе сообщил всё, что могу.

— Мне этого мало.

Следующие месяцы она носила жалобы в разные кабинеты. Получала ответы с одинаковыми словами. Свидетель больше не был уверен, что сможет узнать водителя. Громов оставался на свободе. Когда Татьяна вернулась к занятиям, на её месте уже лежали чужие тетради; пришлось попросить их убрать.

В квартире она продолжала убирать Иринину комнату. Не потому, что ждала её возвращения. Просто не могла решить, кто теперь имеет право переставить вещи.

Классная руководительница принесла Иринины тетради в коричневой бумаге. Пришла вечером, когда Татьяна уже сняла форму и мыла пол в коридоре. Пришлось бросить тряпку в ведро и пропустить её в комнату.

Учительница села на самый край стула. Сначала говорила о похоронах, потом о том, что класс хочет собрать альбом. Татьяна отвечала коротко. Её раздражало, что женщина держит сумку обеими руками, словно опасается задержаться.

— Здесь не всё, — сказала учительница. — По литературе ещё у меня. Я проверяла.

— Оставьте себе.

— Может быть, позже…

— Зачем мне отметки?

Женщина замолчала. Татьяна отвернулась к окну и поняла, что нагрубила человеку, который принёс ей вещи через полгорода. Извиниться не получилось. Она спросила, не знает ли кто-нибудь из класса Громова.

Учительница назвала двух девочек, с которыми Ирина в последнее время гуляла. Их уже опрашивали. Татьяна записала имена ещё раз. Когда гостья ушла, развернула бумагу.