Протокол 317. Начало

— Вы что-то забыли? — спросила Настя.

— Нет. Хотел спросить… Вы когда заканчиваете?

Она посмотрела на часы.

— Через сорок минут. Только мне домой.

— Я могу проводить.

— Можете. Если не собираетесь сорок минут стоять возле стойки.

Леонид ушёл читать в зал. За сорок минут перевернул три страницы и не запомнил ни одной.

На улице Настя шла быстро. У неё была привычка ускоряться на переходах, даже когда торопиться не требовалось. Родионов подстраивался и несколько раз начинал вопрос, который обрывался из-за шума трамвая.

Она рассказывала о работе. Один читатель каждый месяц брал одну и ту же книгу. Другой приносил записки с названиями, которых не существовало: путал две книги в одну. Настя не сердилась на него, искала по частям.

— А если он просто плохо помнит? — спросил Леонид.

— Так я про это и говорю.

Он засмеялся. Ему редко удавалось выглядеть растерянным и не злиться на свидетеля собственной растерянности.

У её остановки они простояли ещё несколько минут. Настя спросила о школе. Он рассказал про занятие, где все додумали лишнее в короткой истории. О собственной ошибке сначала умолчал, затем всё-таки назвал.

— Я бы тоже придумала, — сказала она. — Когда страшно, сразу хочется знать, кого бояться.

Родионов запомнил фразу. Позднее пытался спорить с ней, но в тот вечер просто проводил Настю до трамвая.

Зимой они встречались уже без книг. Иногда прогулка заканчивалась ссорой. Леонид любил уточнять то, что она сказала, пока Настя не теряла терпение.

— Я сейчас не показания даю.

— Я хочу понять.

— Тогда дай договорить.

Он учился останавливаться. Не всегда получалось. Однажды проводил её молча почти до самого дома, уверенный, что она должна извиниться первой. У двери Настя сказала:

— Ты идёшь рядом или конвоируешь?

Леонид сначала рассердился, потом увидел, что она еле сдерживает смех.

— Иду рядом.

— Вот и хорошо. До завтра.

В общежитие он вернулся довольным собой, хотя спор так и не выиграл.

1973 год. Весна. Парк на Крестовском острове.

Весной они гуляли на Крестовском. После первого визита Леонид стал заходить в библиотеку чаще; Настя однажды спросила, успевает ли он прочитывать всё, что берёт. Он признался, что нет. С тех пор можно было приходить без выдуманного списка.

Апрельский ветер тянул от воды. Настя застегнула пальто и продолжила рассказывать о читателе, который ругался из-за книги, хотя сам спрятал её на другой полке.

Леонид почти не слушал. Коробочка с кольцом лежала во внутреннем кармане уже две недели. Сегодня он решил спросить, пока снова не нашёл причины подождать.

— Настя. Постой.

Она остановилась.

— Что такое?

Он достал коробочку и едва не уронил.

— Выходи за меня.

Настя посмотрела сначала на кольцо, потом на него.

— Ты поэтому весь день молчишь?

Леонид кивнул. Она засмеялась и вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Да. Я выйду.

Кольцо оказалось немного велико. Настя сжала ладонь, чтобы оно не соскользнуло, и сама поцеловала его. Потом они вернулись к трамваю, всё время оглядываясь друг на друга.

Поженились в том же году.

Свадьбу сыграли летом 1973 года. Леонид всё время проверял, не потерял ли документы. Настя дважды просила его перестать хлопать по карманам, затем сама забрала конверт.

— Теперь я проверю. Один раз.

Ковалёв принёс букет, завёрнутый в бумагу, и долго искал, куда поставить его до начала. Серов держал чужую сумку, не помня уже, чью. Татьяна приехала с Ириной. Младшая Светлова рассматривала Настино платье и шептала сестре, что тоже хочет когда-нибудь такое.

— Ты школу сначала закончи, — ответила Татьяна.

— Я не сегодня.

Анна с Михаилом пришли позже. Катя спала у отца на руках и проснулась в самый тихий момент. Анна попыталась выйти, но Настя махнула ей: оставайтесь.

За столом не хватило одинаковых стульев. Один был ниже остальных, и на него сел Ковалёв.

— Мне как раз. Я и так высокий.

Он был не самым высоким, но спорить никто не стал.

Родионов приготовил несколько слов. Хотел поблагодарить всех, сказать о будущем, о том, как важно иметь рядом близкого человека. На второй фразе запнулся. Настя взяла его за руку под столом.

— Мы очень рады, что вы пришли, — сказала она за него. — А Лёня сейчас перестанет волноваться и тоже поест.

Он покраснел. Потом рассмеялся вместе со всеми.

Позднее, когда гости начали расходиться, они остались вдвоём среди тарелок. Настя сняла туфли и села на пол, вытянув ноги. Леонид немедленно стал искать ей стул.

— Не надо. Я так хочу.

Он сел рядом.

Они обсуждали, кто что сказал, почему Ирина поссорилась с Татьяной из-за причёски и как Ковалёв пытался унести чужое пальто вместо своего. Про будущее почти не говорили: его уже было достаточно в каждом оставшемся предмете.

Настя посмотрела на кольцо.

— Оно всё ещё большое.

— Уменьшим.

— Только не забудь.

Он пообещал. Забыл, вспомнил через неделю и получил от неё записку: «Кольцо». Прикрепил над столом. Потом она добавила ниже: «Не только помнить. Сделать».

Они уменьшили кольцо. Записку Леонид почему-то сохранил.

1974 год. Коммунальная квартира на Васильевском острове.

Они сняли комнату на Васильевском острове. Кровать, стол и старый шифоньер заполняли почти всё пространство. Чтобы открыть нижний ящик, приходилось отодвигать стул. Настя наклеила внутри дверцы открытку и сказала, что теперь шкаф точно их.

Летом 1974 года Леонид окончил школу и получил назначение в следственный отдел. Возвращался поздно. Настя оставляла ему ужин в кастрюле на общей кухне, но часто не выдерживала и выходила посмотреть, не идёт ли он. На работе он сталкивался с делами, в которых свидетели меняли объяснения, а начальство требовало не торопиться с неудобными вопросами. Дома долго молчал, потом начинал рассказывать сразу обо всём.

Однажды он сказал:

— Хочу уйти. Может, потом преподавать. Здесь я всё время подписываю не то, что думаю.

— Совсем уйти? Ты ведь только начал.

— Достаточно увидел. Сегодня человек забыл всё, что говорил неделю назад. Смотрел на меня и повторял: показалось. А Семёнов кивал.

Настя выслушала. Поправила одеяло, сбившееся у его ног.

— Если уйдёшь, сначала найди, куда. Нам комнату оплачивать.

— Я найду, — сказал он. Помолчал и добавил: — Я ребёнка хочу.

— Я тоже. Только комнату всё равно оплачивать.

Несколько недель спустя она сказала ему: «Лёня, я беременна».

Леонид отложил ложку. Посмотрел на неё, потом на тарелку, будто забыл, что собирался сделать.

— Правда?

Настя кивнула. Он поднялся и обнял её.

— Погоди, — сказала она, смеясь. — Ты мне дышать мешаешь.

Он отпустил, но держал за плечи, всё ещё разглядывая.

— Я хочу девочку, — сказала она. — И назову её Катей. Катя Родионова. Красиво звучит?

— Красиво.

В комнате они сначала пытались переставить мебель. Леонид нарисовал план, измерил стену, объявил, что кроватка поместится возле окна. Настя напомнила, что от окна дует.

— Заклеим.

— А открывать?

Он посмотрел на рисунок и начал заново.

Из коридора заглянула соседка. Спросила, не собираются ли они шуметь весь вечер. Потом увидела план и стала советовать. Через десять минут в комнате обсуждали уже не место для кроватки, а то, как кто-то растил двоих детей на меньшей площади.

Настя терпеливо слушала, пока советов не стало слишком много.

— Мы пока только думаем, — сказала она.

После ухода соседки Леонид вытащил нижний ящик шкафа. Внутри лежали бумаги, старые конверты, тетради. Он отложил половину на кровать.

— Освободим.

— Ты потом всё вернёшь.

— Не всё.

Настя подняла одну тетрадь.

— Эту точно вернёшь. Ты вчера её искал.

Он забрал тетрадь и сам засмеялся.

Разговор о работе возник вечером. Леонид снова сказал, что хотел бы преподавать. Настя попросила объяснить, где именно и чему. Он назвал несколько вариантов, но ни по одному пока не узнавал.

— Тогда узнавай, — сказала она. — Я не против. Только пусть это будет место, куда ты идёшь, а не просто место, откуда уходишь.

Родионов обиделся. Ему казалось, она не понимает, что приходится терпеть в отделе. Он начал рассказывать о начальстве, о чужих распоряжениях, о том, что там нельзя работать честно.

Настя подождала, затем спросила:

— А сегодня ты сделал что-нибудь, чего сам не хотел?

— Сегодня нет.

— Тогда расскажи про сегодня.

Он сел. В тот день действительно удалось вернуть на проверку материал, где не хватало объяснения важного свидетеля. Родионов упомянул об этом вскользь, потому что результат казался маленьким рядом со всем остальным.

Настя заставила рассказать подробнее. Не восторгалась, не говорила, что теперь он спас систему. Просто слушала и уточняла, что будет дальше с человеком, о котором шла речь.

Позднее он пошёл мыть посуду. На общей кухне кто-то занял их место у раковины, пришлось ждать. Вернувшись, Леонид увидел Настю спящей поверх одеяла. Книга раскрылась на животе. Он осторожно вынул её и положил рядом.

План комнаты оставался на столе. Родионов передвинул на нём маленький прямоугольник кроватки подальше от окна.

Они говорили о ребёнке всё чаще: куда поставить кроватку, кто поможет, хватит ли денег. Леонид откладывал заявление об уходе. Работа теперь давала не только раздражение, но и зарплату, от которой они зависели.

В ноябре Настя не вернулась с работы.

Она предупредила, что задержится в библиотеке: готовили мероприятие. Дома Леонид сварил пельмени и накрыл их тарелкой. В девять прислушивался к каждому шагу за дверью. В десять позвонил в библиотеку.

Дежурившая сотрудница сказала, что Настя ушла около восьми. Леонид обзвонил знакомых, сообщил о её исчезновении в отдел и вышел искать. Прошёл обычный путь от остановки к дому, потом поехал к библиотеке. Под утро ему передали, что на Крестовском острове нашли женщину с документами Насти. Он добрался туда, когда группа ещё работала.

У дорожки лежало её пальто. Он узнал крупную пуговицу, которую недавно пришивал сам: Настя смеялась, что он затянул нитку намертво.

Дальше лежала она. Леонид остановился, потом опустился на колени. Кто-то говорил ему не трогать, но он уже коснулся её лица.

— Настя.

Его отвели в сторону. Он пытался объяснить, что она ждёт ребёнка, и повторял это, пока сотрудник не попросил принести ему воды. Только тогда Леонид понял, что говорит слишком громко.

К расследованию его не допустили. Майор Семёнов обещал сообщать о результатах. Леонид требовал показать ему материалы, сам разыскивал людей, которые могли видеть Настю. Через неделю возникла фамилия Алексея Громова — двадцатитрёхлетнего сына влиятельного партийного чиновника. Раньше его уже задерживали за насилие и хулиганство, но до суда дела не доходили.

— Его машину видели у парка, — сказал Родионов Семёнову. — Свидетель называл номер. И след на её сумке проверяли. Где результаты?

Семёнов не предложил ему сесть.

— Ты понимаешь, чью фамилию называешь?

— Понимаю. Мне ответ нужен.

— Иди домой, Лёня. Я сказал, сообщу.

Серов пришёл к нему через несколько дней после похорон. Принёс пакет с продуктами и сразу понял, что зря поставил его на стол: там уже лежали такие же, принесённые другими людьми.

Леонид сидел у окна. Перед ним стояла тарелка, которую он не убрал со вчерашнего вечера.

— Ты ел?

— Все спрашивают.

Володя снял пальто и повесил на единственный свободный крючок. Настино пальто висело рядом. Он не знал, куда смотреть, пока Родионов не заметил его замешательства.

— Не трогай.

— Я не трогаю.

Они долго молчали. Из кухни доносился шум воды. Соседи стали говорить тише с тех пор, как в комнате появился Леонид, но обычная жизнь всё равно проходила через тонкую стену.

— Семёнов тебе что-нибудь сказал? — спросил Родионов.

— Со мной он не обсуждает.

— А ты спрашивал?

Серов кивнул.

— И ушёл.

Володя сел напротив. Он хотел сказать, что не имеет доступа, что по чужому делу нельзя просто взять материалы. Всё это было верно и сейчас прозвучало бы так, будто он объясняет, почему ничего не сделал.

— Я попробую ещё раз выяснить, кто принимает обращения, — сказал он.

— Не кто принимает. Кто читает.

Серов опустил глаза.

Ковалёв пришёл вечером. Сразу предложил пойти к свидетелю, который называл машину. Родионов оживился, достал записи, начал показывать адрес. Владимир спросил, откуда сведения.

— От людей, — ответил Сергей. — Не из воздуха.

— От каких?

Ковалёв посмотрел на него с раздражением.

— Опять сначала бумажку?

— Сначала понять, что нам сказали.

Родионов поднялся.

— Вы будете здесь спорить?

Оба замолчали.

До свидетеля он позднее добрался сам. Мужчина открыл дверь, узнал фамилию и сразу начал объяснять, что рассказал всё сотрудникам. Родионов спросил о номере машины. Тот отвёл глаза.

— Я мог ошибиться.

— Вы раньше говорили иначе.

— Потому и говорю сейчас.

Родионов стоял на площадке, упираясь ладонью в холодную стену. Ему хотелось прижать человека к каждому прежнему слову. Вместо этого спросил, кто приходил после первого разговора.

— Не надо ко мне больше, — ответил мужчина.

Дверь закрылась. Родионов ещё несколько секунд смотрел на неё, будто правильный вопрос мог заставить её открыться.

В библиотеке Настины коллеги собрали оставшиеся вещи. Отдали ему чашку, расчёску и книгу, которую она держала в шкафчике. Одна женщина попросила вернуть служебный ключ, если найдётся дома.

Он резко посмотрел на неё.

— Вам ключ сейчас нужен?

Она побледнела.

— Простите. Меня попросили спросить.

Леонид ушёл, не попрощавшись. Дома нашёл ключ в маленьком кармане её сумки и положил на стол. Рядом легла расчёска с несколькими волосами между зубьями. Он не смог взять её второй раз.

Через два дня отнёс ключ. Женщина, которую обидел, была на месте. Родионов протянул ей конверт.

— Вот.

Она поблагодарила.

Он хотел извиниться, но смог только сказать:

— Я тогда…

— Я понимаю.

Родионов покачал головой. Ему казалось, что никто не может понять, и одновременно хотелось, чтобы хоть один человек перестал смотреть на него с осторожностью.

Ночью он открыл ящик, который они освобождали для детских вещей. Там лежали его тетради. Он сам вернул их на место через несколько дней после перестановки, пообещав разобрать позднее.

Леонид вынул тетради и сложил на пол. Освободил ящик до конца. Потом сел рядом и не знал, что делать с пустым местом.

Утром написал очередное обращение. Сначала подробно изложил всё, что считал установленным. Прочитал и увидел, что несколько важных мест держатся на чужих словах, которые теперь отрицают. Он оставил их в тексте, указав, кто и когда говорил. Ещё надеялся, что точность заставит кого-нибудь ответить.

Ответа, которого ждал, не получил.

Родионов писал заявления, жаловался. Свидетель перестал быть уверен в номере машины. Материал для сравнения следа пропал. В приёмную Петра Громова его не пустили. Секретарь выслушал первые слова и вызвал охрану.

Вечером Леонид долго сидел в своей комнате. Настины вещи оставались там, где она их положила. Он достал пистолет, который должен был сдать после отстранения, и вышел из дома.

У подъезда его остановили трое в штатском.

— Родионов? Проедете с нами.

Часть вторая. Палата №317

Зима 1975 года. Психиатрическая больница под Ленинградом.

В палате №317 стояли железные кровати. За окном был двор, дальше — ограда. Леонид лежал здесь с конца прошлого года. Ему говорили об острой реакции на утрату, подозрительности, опасности для себя и других. Он просил объяснить, когда сможет выйти, но получал только: «Будет улучшение — обсудим».

Он принимал назначенные лекарства, ел, отвечал на вопросы. Некоторые дни вспоминал плохо. К вечеру садился возле окна и ждал, пока в коридоре станет тише.

В первые дни он не разговаривал с соседом по кровати. Тот задавал простые вопросы — откуда, долго ли здесь, приходят ли родные, — и раздражал именно простотой. Родионов отвечал односложно.

Позднее сосед перестал спрашивать и однажды предложил сыграть в домино. Леонид отказался. На следующий вечер согласился, потому что ожидание отбоя оказалось хуже игры.

Сосед считал очки медленно. Несколько раз ошибался, а когда Родионов поправлял, сердился. Потом проверял и соглашался.

— Ладно. Твои.

В одной партии Леонид тоже ошибся. Хотел пересчитать всё с начала, но сосед махнул рукой.

— Доиграем. Не на деньги.

Родионов смотрел на кости, разложенные между ними. За стеной кто-то звал медсестру. Она ответила, что сейчас подойдёт.

Здесь были люди, которые по ночам плакали, люди, которые молчали сутками, и те, кто охотно рассказывал чужим свою жизнь. Родионов поначалу искал в каждом признаки того, что его самого держат по ошибке: вот они больны, а он просто знает правду. Потом услышал, как сосед спокойно обсуждает с дочерью лекарства и домашние дела, и перестал быть так уверен в собственных быстрых выводах о других.

С врачом он спорил. Требовал назвать день выписки, объяснить, почему его письма не дают результата. Врач возвращался к вопросам о сне, намерениях и оружии.

— Вы собирались к Громову?

— Я собирался добиться ответа.

— С пистолетом?

Родионов замолкал. Ему казалось, что вопрос намеренно сводит всё случившееся к одному его поступку. Про Настю говорить было труднее: там не получалось держаться за чёткие формулировки.

Одна медсестра приносила ему бумагу. Говорила, что записывать можно, только нужно отдыхать. Он однажды спросил, читает ли она то, что лежит под матрасом.

— Я постель меняю. Бумаги ваши туда-сюда перекладывать неудобно.

Он стал убирать тетрадь заранее.

Серов приходил, когда разрешали свидание. Разговоры получались короткими. Володя спрашивал, что принести, Леонид — что происходит с делом. На второй вопрос Серов обычно не мог ответить так, чтобы не вызвать злости.

— Ты уже устроился? — спросил однажды Родионов о его работе.

— Работаю.

— Получается?

Владимир помолчал.

— Не всегда.

— Зато домой уходишь.

Серов принял упрёк молча. Уже перед концом встречи Леонид попросил принести книгу. Не юридическую и не о преступлении. Ту, которую Настя когда-то советовала прочесть.

Володя нашёл её не сразу. Когда принёс, Родионов долго смотрел на обложку, затем положил на колени и впервые спросил, как у Серова дома.

С другим пациентом Леонид разговорился у окна. Тот рассказывал о нападении на дочь и о том, что сделал после. Называл троих убитых. Говорил ровно, иногда останавливался и смотрел, слушает ли Родионов.

Леонид не видел ни его дела, ни приговора. Это он понимал. Но рассказ давал то, чего не было в письмах из кабинетов: завершение. Человек называл виновных и утверждал, что наказал их.

Позднее Родионов поймал себя на том, что помнит этот рассказ лучше разговоров с врачом и соседом по кровати. В нём было меньше места для ожидания. Ему хотелось верить человеку, который говорил, будто уже закончил то, чего он сам добиться не смог.

Из умывальной доносился стук капель. Леонид считал их, потом сбивался. Настя занималась когда-то музыкой; у её знакомой стоял метроном, и Родионов помнил движение маятника. Теперь ему казалось, что такой же звук должен сопровождать фамилии людей, которых он не мог привлечь к ответу.

В тетради он написал одно слово: «Метроном».

Ниже поставил фамилию Громова.

Потом дописал фамилию отца.

Тетрадь он держал между матрасом и кроватью. Медсестра однажды спросила, что пишет. Он ответил: воспоминания. Она велела не засиживаться после отбоя.

На полях рядом со списком появлялись правила. Сначала короткие, затем всё подробнее.

«Положение не освобождает от наказания. Деньги не освобождают. Если закон отступил, решение принимаем мы».

Он ещё не знал, кто эти «мы». Но всякий раз оставлял множественное число.

«Нельзя, чтобы все знали друг друга. Человек отвечает за порученное. Решение остаётся за тем, кто видит целое».

Тетрадь он снова спрятал. Составление правил давало занятие на следующий день. Весной 1975 года его выписали.

Родионов расписался в получении вещей, выслушал рекомендации и вышел. Возле ворот пришлось подождать: мимо прошла машина, обдав его талой водой. Он посмотрел на испачканные брюки и только потом заметил, что свободен выбирать, куда идти.

В тетради первыми стояли Алексей и Пётр Громовы. Леонид закрыл её и убрал во внутренний карман.

На остановке спросил, когда будет автобус.

Пока ждал, повторял про себя два имени.

Часть третья. Встреча и рождение Протокола

1976 год. Ленинград. Ведомственный архив.

После выписки Родионов несколько месяцев искал работу. В конце концов его приняли на вспомогательную должность в ведомственный архив: помог человек, который знал его ещё по школе. Доступ ограничили, с читателями он почти не общался. К 1976 году он уже разбирался в размещении дел и знал, кому какие коробки выдают.

В первый день заведующая дала ему небольшой участок работы и несколько раз повторила, какие документы он может брать сам. Остальные выдавались отдельно.

— Не торопитесь показать, что всё знаете. Здесь хуже всего уверенная ошибка.

Родионов кивнул. Ему было неприятно начинать с того, что прежде поручили бы младшему сотруднику. Но он нуждался в работе и не мог позволить себе уйти после первой обиды.

Он разбирал коробки, сверял номера, переносил пачки из одного помещения в другое. К вечеру болела спина. В комнате дома ждала та же тишина, однако теперь хотя бы было понятно, зачем вставать утром.

Коллеги обращались с ним по-разному. Один говорил подчеркнуто бодро, словно с больным ребёнком. Другой ничего не спрашивал и однажды просто оставил ему место у стола. С этим человеком Родионову было легче.

Постепенно он начал замечать расхождения: номер в описи, отсутствующий том, повторную выдачу дела одному и тому же сотруднику. Не всё означало нарушение. Иногда папку возвращали не на ту полку, иногда ошибались в записи. Родионов выяснял и исправлял, запоминая, у кого достаточно спросить и кто отвечает только после напоминания.

За аккуратность его начали хвалить. Ему нравилось, когда люди приходили с вопросом и ждали ответа. Он ещё не обладал большой властью, но уже знал несколько вещей, которых не знали те, кто его спрашивал.

Вечером он доставал больничную тетрадь. Теперь рядом с прежними правилами появлялись вопросы о конкретных делах. Доступа ко всему у него не было; он пытался понять, какие материалы можно получить через знакомых.

Когда Татьяна появилась у двери, Родионов сначала испытал почти служебное удовлетворение: ещё один человек пришёл именно к нему. Лишь потом увидел папку в её руках и понял, о чём пойдёт разговор.

Татьяна Светлова пришла с папкой, прижатой к груди. Они не виделись с 1974 года. Леонид узнал её сразу. Она посмотрела на него и задержалась у порога.

— Мне сказали, ты здесь работаешь.

— Теперь здесь, — ответил он.

Он подвинул стул.

Татьяна села и положила папку на край стола.

— Это мои копии. По Ире. Часть оригиналов я уже не могу получить. Мне нужно сохранить хоть это.

Леонид раскрыл папку. Свидетельские объяснения, снимки, выписки из заключений. Фамилию подозреваемого он увидел раньше остальных строк.

— Громов?

Татьяна кивнула.

— Я знаю про Настю. Хотела прийти. Потом не знала, куда тебя перевели.

— В больницу. После того, как я собрался к нему.

Она не стала спрашивать, зачем. Посмотрела на его руки, лежавшие поверх папки.

— У меня тоже всё остановили. Прошло больше двух лет. Он всё это время ходит.

— А мы носим бумаги из кабинета в кабинет.

Он открыл ящик стола и достал свой блокнот — тот самый, который вёл в палате №317. Там были записи, схемы, планы. Он протянул его Татьяне.

— Посмотри. Только не здесь. Возьмёшь с собой.

Она всё же раскрыла тетрадь. Прочитала первые страницы, вернулась к списку. Большим пальцем придерживала место с фамилиями Громовых.

— Ты собираешься их убить?

— Собираюсь сделать так, чтобы они ответили.

— Это я поняла. Я другое спросила.

Леонид не ответил. Татьяна закрыла тетрадь.

— Я прочту.

Она вернулась через несколько дней. Тетрадь положила перед ним, но руки не убрала.

— По одному мы ничего не сделали. Давай вместе.

Родионов открыл список на первой странице.

— Начнём с них.

— Кто это сделает?

— Знаю человека. Был со мной в больнице. Рассказывал, что убил троих после нападения на дочь. Я не видел его дело. Но говорил с ним после выписки. Он согласен.