Надзиратель: путь охотника

– Понял, – выдохнул он.

– Лишайник вон на том пне, – я кивнул в сторону. – Серый, мохнатый. Не ошибись.

Иван метнулся к пню. Волк сделал шаг в нашу сторону, припадая к земле. Я вскинул лук, наложил стрелу.

– Стой! – крикнул я, хотя знал, что волк не понимает слов.

Он прыгнул. Я выпустил стрелу – она вонзилась ему в плечо, но неглубоко, только разозлила. Волк взревел, бросился на меня. Я едва успел откатиться в сторону, но коготь краем задел плечо – рубаха порвалась, по коже потекла тёплая кровь. Я зашипел от боли, но не упал.

– Альтан! – крикнул Иван и метнул камень. Камень попал волку в ухо – тот отскочил, зарычал, но не уходил. Кровь капала с его морды на землю.

Я наложил новую стрелу, выстрелил в морду – волк мотнул головой, стрела прошла по касательной, оставив длинную царапину на щеке. Он не обратил внимание. Глаза его горели бешенством.

– Кидай! – заорал я изо всех сил.

Иван швырнул комок серого мха прямо в раскрытую пасть. Волк чихнул, попятился, замотал головой. Глаза его стали мутнеть, как у пьяного. Он попробовал шагнуть к нам, но ноги подкосились. Волк рухнул на бок, ещё пытаясь подняться, но веки тяжелели. Он дёрнулся раз, другой, потом замер – только грудь тяжело вздымалась.

Мы стояли, тяжело дыша. У меня плечо саднило – три длинные царапины, неглубокие, но кровь текла ручьём. Я прижал руку к ране.

– Ты ранен? – спросил Иван, подходя ближе. Лицо у него было белое, как мел.

– Краем задел, – ответил я, стиснув зубы. – Пройдёт. Ты как?

– Цел.

Волк проспал несколько часов. Мы сидели на безопасном расстоянии, на упавшем дереве, и молчали. Я перевязал плечо полоской от рубахи – щипало, но терпимо. Иван смотрел на волка, потом на меня.

– Ты не побоялся, – сказал он наконец.

– Побоялся, – честно ответил я. – Очень. Но если бы мы побежали – он бы нас догнал. Я видел, как волки бегают. Быстрее любой лошади.

– Откуда ты знаешь?

– Отец рассказывал. И сам видел однажды – стая загнала лося. Волки бежали так, что ветер свистел.

Иван кивнул. Мы помолчали ещё немного.

– Ты сильный, – сказал он. – Я думал, я сильный, а ты... ты другой.

– Сила не только в мышцах, – ответил я словами отца. – Сила в голове. И в том, кто рядом.

Иван посмотрел на меня долгим взглядом, потом протянул руку.

– Мир?

– Мир.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у Ивана была твёрдой, как камень, с мозолями от ножа.

Волк проспал до самого вечера. Солнце уже клонилось к закату, когда он наконец зашевелился и, шатаясь, как пьяный, ушёл в чащу. Мы облегчённо выдохнули. Убивать его было нельзя – пришла бы стая, и тогда никто бы не спасся.

Домой вернулись чуть живые – грязные, в царапинах, но счастливые. Я прижимал руку к плечу, кровь уже засохла, но рубаха прилипла к коже.

Моя мать, увидев нас, сначала побледнела, а потом как закричит:

– Вы что, бешеные?! С волком связались?! Я вас обоих запру дома на месяц!

Она схватила меня за ухо, потом дёрнула Ивана за шкирку и усадила нас на лавку у печи. Достала чистую тряпицу, мазь в глиняном горшочке. Начала обрабатывать мои царапины – щипало так, что я зашипел.

– Терпи, герой, – сказала она, но руки у неё дрожали. – Терпи.

– Никуда не идти! Сидеть! Я сейчас отцам вашим расскажу!

Отцы пришли быстро. Максим – старейшина – хмурился, но в глазах у него мелькало что-то похожее на гордость. Мой отец качал головой, потом усмехнулся.

– Дурни, – сказал старейшина. – Но молодцы. Вас бы в Орден – там таких шалопаев быстро в строй приводят.

Иван засмеялся. Я тоже улыбнулся, хотя плечо болело. Мать обняла нас обоих – и меня, и Ивана – прижала к себе, как маленьких.

– Чтобы больше не смели, – шептала она. – Слышите?

– Слышим, – ответили мы хором.

С того дня Иван перестал завидовать. Мы стали товарищами. Не друзьями – дружба приходит со временем, – но уже не врагами. И это было главным.

Мне исполнилось восемь лет. Караван пришёл через несколько месяцев после той встречи с волком. Стояла середина лета – единственное время, когда воздух прогревался настолько, что можно было ходить в одной рубахе. Снег почти везде растаял, только на северных склонах ещё белели грязные сугробы. Дети из приезжих семей, гладкие, как я, кутались в шубы. Покорёженные стояли в закрытых одеждах, привычная картина, повсеместная по всему Княжеству. Ведь даже летом, холодно.

Ревизор Ирьесфер – всё такой же страшный, с железной ногой и лицом, пересечённым шрамами – распорядился собрать всех детей от восьми до десяти лет на площади. Мы выстроились в неровную шеренгу: я, Иван, Аня, Витька с кристаллами в ушах, ещё десяток деревенских и трое приезжих.

– Сегодня вас проверит целительница, – объявил ревизор. – Те, кто подойдёт, могут уехать с нами в Орден. Остальные останутся.

Из толпы вышла женщина. Я сразу узнал её – это была мать Ани. Высокая, с длинными белыми волосами, заплетёнными в тугую косу, и с кристаллами на висках, похожими на ледяные серёжки. На ней был тёплый плащ из серого меха, а в руках она держала толстую книгу в кожаном переплёте.

Книга была странной. Она вся покрылась инеем – тонкой коркой льда, которая переливалась на солнце, но не таяла. Я никогда не видел ничего подобного.

– Это «Полный травник Сибирского княжества», – шепнула мне Аня, заметив мой взгляд. – Мамина копия. Она берёт её с собой, когда нужно проверить что-то редкое.

– А почему она в инее?

– Потому что мама хранит её в холодном месте. Так страницы дольше живут.

Я кивнул, но внутри зашевелилось любопытство.

Целительница подходила к каждому ребёнку, брала за подбородок, заглядывала в глаза. Потом открывала книгу, листала до нужной страницы и что-то шептала – то ли молитву, то ли заклинание. Я не разбирал слов, но от книги шёл холод, и у меня по спине бежали мурашки.

Одному парню – крепкому, с широкими плечами – она долго смотрела в зрачки, потом покачала головой.

– Кристаллы мешают, – сказала она. – Внутренняя энергия засорена. Ордену не подходишь.

Парень побледнел и отошёл в сторону, опустив голову.

Другой девочке – лет девяти, с косичками – целительница взяла каплю крови из пальца, капнула на страницу книги. Иней на мгновение растаял, потом замер снова.

– Слабый резерв, – сказала она. – Не выживешь.

Девочка заплакала. Её мать подбежала, обняла и увела.

Детей было много, но целительница быстро отбраковывала одного за другим. Я стоял и ждал своей очереди, чувствуя, как внутри колотится сердце.

Наконец она подошла ко мне.

– Альтан Жировский, – сказала она, и в её голосе не было ни тепла, ни холода – только спокойствие. – Сын Михаила и Алены.

Она взяла меня за подбородок – пальцы у неё были холодными, как лёд – и заглянула в глаза. Я старался не моргать. Потом она открыла книгу, нашла нужную страницу – на ней был изображён ледяной одуванчик, тот самый, что мы срывали в лесу, – и провела пальцем по рисунку.

– Нечувствительность к температурам, – сказала она, словно читая по книге. – Редкая мутация. Кровь охотника течёт в тебе, мальчик. Ты подходишь.

– А как вы узнали? – спросил я, не сдерживая любопытства.

– Книга показывает, – ответила она, закрывая переплёт. Иней на обложке блеснул. – Она помнит каждого, кого проверяли до тебя. И чувствует тех, кто создан для охоты.

Она перешла к следующему.

Следующей была черненькая девочка – я не знал её имени, видел впервые. Она стояла тихо, сжавшись в комок, и смотрела в землю. Целительница проверила её и кивнула:

– Подходит.

Потом – ещё двое мальчиков из приезжих. Тоже подошли. И всё. Остальные – нет.

– Пятеро, – сказала целительница ревизору. – Не густо, но бывало хуже.

– А Аня? – спросил я, обернувшись.

Аня стояла в стороне, скрестив руки на груди.

– Я не пойду, – сказала она, услышав мой вопрос. – Я хочу стать целительницей, как мама. Орден подождёт.

– Жаль, – ответил я. – Ты бы справилась.

– И ты справишься, – улыбнулась она. – Только не геройствуй попусту. Помнишь, что старик говорил?

Я кивнул.

Ревизор тем временем отошёл в сторону с моим отцом и матерью Ани. Я успел услышать обрывок разговора:

– …поколение за поколением восстанавливаются. Через пару десятков лет покорёженные растворятся среди людей. Уже сейчас дети рождаются почти гладкими.

– Альтан – исключение, – сказал отец. – В нём кровь деда.

– Именно, – кивнул ревизор. – Поэтому он и подошёл.

Они замолчали, увидев, что я слушаю.

Потом ревизор вернулся к нам.

– Кто из вас готов стать частью Ордена? – спросил он, оглядывая пятерых. – Не играть в героев, а убивать порождений, рисковать жизнью, каждый день видеть кровь и боль. Это не сказки.

Я поднял руку. Черненькая девочка – следом. Трое приезжих отказались.

– Через три дня уезжаем, – сказал ревизор. – Собирайтесь.

Три дня пролетели как один миг. Я прощался с каждым, кто был мне дорог.

С матерью. Она обняла меня так крепко, что затрещали рёбра.

– Возвращайся, – сказала она шёпотом. – Обещай.

– Обещаю, – ответил я.

С отцом. Он молчал долго, потом положил руку мне на плечо.

– Я горжусь тобой, сын. Помни, чему я тебя учил. Лес – друг, но не кормилец. Уважай его, и он поможет.

– А если я не вернусь? – спросил я, и голос мой дрогнул.

– Вернёшься, – твёрдо сказал отец. – Ты Жировский. Мы не сдаёмся.

С братом Жданом. Он был ещё маленьким, не понимал, что происходит, только обнял меня и сказал: «Брат вернись!»

– Расти большой, – сказал я, погладив его по голове. – Защищай маму.

И со стариком.

Он сидел на крыльце церкви – снова бодрый, с ясными глазами. Кристаллы на его лице сияли ровным голубым светом.

– Паря, – сказал он, беря меня за руку. – Не играй в героя. Героем тебя могут сделать другие, а глупая смерть сама приходит. Так что живи, но без лишней дурни.

– Я запомнил, – сказал я.

– Смотри, запомнил, – усмехнулся он. – А то знаю я вас, молодых. Сначала геройствуете, а потом мы, старики, вас из беды вытаскиваем.

Я засмеялся, но внутри защипало.

На прощание мать сняла с пальца старый потускневший перстень.

– Это тебе, – сказала она. – Твоя бабушка передала его мне, а я передаю тебе. Храни.

Я надел перстень на шнурок и повесил на шею. Тяжёлый, с выбитым на нём зверем – то ли волком, то ли рысью. Я провёл пальцем по рисунку – он был тёплым, как живой.

Иван пришёл в последний вечер. Аня была с ним.

– Держи, – сказал он, протягивая свёрток.

Я развернул. Деревянный волк – кривобокий, с короткой лапой, но старательный, покрытый резьбой. Я узнал почерк – старик учил Ивана строгать.

– Спасибо, – сказал я. – Я буду хранить его.

– Ты прости меня, – тихо сказал Иван, не глядя в глаза. – Я дурак был. Но после того волка в лесу я понял, что ты – не чужой. И после того, как ты старика спас… Ты вообще много чего сделал. А я только завидовал.

– Ничего, – ответил я. – Я тоже иногда завидую.

– Чему?

– Что ты остаёшься. У тебя есть дом. А я… я еду в неизвестность.

Иван посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты вернёшься, – сказал он. – Я буду ждать.

Аня подошла, обняла меня – быстро, по-деловому.

– Береги себя, – сказала она. – И не забывай, что дома тебя ждут.

– Не забуду.

У неё в волосах была новая заколка – деревянная, в виде розы. Я узнал работу Ивана. Улыбнулся про себя.

Наутро караван двинулся. Я сидел в телеге, прижимая к груди деревянного волка, и смотрел, как деревня Бьюрон становится всё меньше – сначала исчезли дома, потом церковь, потом только дымок над лесом. Мать стояла на околице, закутавшись в шаль, и махала рукой. Отец положил руку ей на плечо. Иван стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы. Аня – рядом с ним.

«Прощайте, – подумал я. – Я вернусь. Я обязательно вернусь».