Надзиратель: путь охотника

Отец посмотрел на меня.

– Пойдёшь со мной на похороны. Ты сын старейшины, должен уметь провожать ушедших.

Я кивнул. Внутри шевельнулось неприятное чувство – не страх, а тяжесть. Я вспомнил мать. Её я почти не помнил – только запах молока и тёплые руки. Она умерла, когда я родился. Женщины в деревне говорили, что она была красивая, но слабая. Роды её убили. Точнее я. Своими кристаллами я разорвал её изнутри.

Похороны проходили на лесной поляне за церковью. Тело деда Альтана, обложенное дровами, лежало на погребальном костре. Альтан стоял рядом с отцом, Михаилом. Его плечи вздрагивали, но он не плакал – просто сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Кристаллов у него не было, но боль была видна.

Старик-смотритель церкви стоял в необычной одежде: открытый белый балахон с непонятными знаками, штаны из толстой кожи. На голове – венок из сухих веток с красными ягодами. И он стоял босиком на снегу, не дрожа, твердо, как будто его не терзает болезнь.

Старик начал петь. Голос его звучал негромко, но проникал в самое нутро. Я не понимал всех слов – там были имена богов, и какие-то старые слова, – но слушал, затаив дыхание.

– Перун, распахни чертоги, Встреть душу у порога. Даждьбог, зажги светильник, Укажи путь во тьме. Чернобог, прими в равновесье, Взвесь дела его добрые и злые. Мокошь, возьми за руку, Проведи через реку забвенья.

– Прими, земля, его тело, Прими, лес, его боль. Пусть сердце срастётся с корнями, Пусть снег унесёт его след. Мы помним. Мы любим. Мы отпускаем.

Он повторял эти строки снова и снова, и лес вторил ему – ветви скрипели, снег потрескивал. А когда старик поджёг дрова, пламя взвилось высоко, и мне показалось, что в огне мелькнул чей-то силуэт.

На глазах защипало. Я отвернулся, чтобы никто не видел. Альтан стоял неподвижно, и только слёзы текли по его щекам, замерзая на морозе.

Когда костёр прогорел, старик собрал пепел в глиняную урну, и мы пошли в лес. На поляне среди старых сосен он развеял пепел по ветру. Лес заскрипел сильнее – ветви зашевелились без ветра, снег вздохнул.

– Приняли, – прошептал старик. – Духи леса приняли его.

После церемонии старик подошёл к моему отцу и вручил свёрток бересты.

– Последнее желание покойного, – сказал он. – Просил передать тебе, Максим. Он хотел, чтобы Жировские продолжили путь охотников. Его внук – Альтан – не должен потерять охотничью кровь. Ты обещал когда-то другу.

– Обещал, – тихо ответил отец. – И выполню.

Я посмотрел на Альтана. Он стоял у дерева, сжимая кулаки, и я впервые увидел в его глазах не просто упрямство, а боль. Настоящую, боль.

«Может, он не такой уж и счастливый, – подумал я. – Может, ему тоже тяжело».

Прошло ещё два года. Мне девять, Альтану скоро восемь. Следующим летом он уезжает в Орден – так сказал отец на прошлой неделе. Я слышал, как отец говорил матери Альтана: «Парню нужен шанс. Кровь охотника не пропадать же».

В тот день приехали новые семьи с караваном – гладкие, из других деревень. Мы, местные, смотрели на них с опаской, но старик – который уже выглядел совсем плохо, бледный, с синими губами – сказал:

– Идите на озеро. День тёплый, надо детей развлечь.

Альтана не было. Он часто гулял в лесу и в этот раз простудился – лежал в избе, пил отвар, охрипшим голосом ругался с матерью, которая не пускала его на улицу. Я знал это, потому что накануне видел его в окно – бледного, сердитого, с кружкой отвара. Он кашлял, но глаза блестели по-здоровому. «Скоро встанет», – подумал я.

На озере Витька, как обычно, начал первым.

– Смотрите, как трясутся! – крикнул он, указывая на гладких приезжих, которые кутались в рубахи и дрожали на ветру. – Мокрые курицы!

– Заткнись, кристаллик! – огрызнулся высокий парень лет десяти. – У тебя самого из локтей сосульки торчат. Ты не в воде, а в соли купаться собрался?

– А ну не трогай наших! – выступил я, выходя вперёд.

– О, ещё один синий! – засмеялся второй приезжий. – Что, тоже боишься, что льдинки отвалятся?

– Сам ты ледышка, – бросил я. – Мы не боимся. А вы трясётесь как зайцы.

– Да пошли вы, покорёженные! – крикнул кто-то из толпы гладких.

И началось.

Я не успел даже сжать кулаки, как в меня прилетело что-то тяжёлое – камень? Нога? – и я отлетел к коряге. Вокруг уже месили друг друга. Кто-то кричал, кто-то плакал. Я вскочил и увидел, что двое приезжих навалились на Витьку. Тот закрывался руками, но кристаллы на локтях мешали – они цеплялись за одежду.

– Отойдите от него! – заорал я и с размаху врезал одному из них в челюсть.

Парень пошатнулся, но не упал. Второй развернулся и ударил меня в живот. Я согнулся, потерял дыхание. В ушах зашумело. Кто-то сзади схватил меня за волосы, дёрнул вверх. Я лягнул наугад – попал. Меня отпустили, но тут же кто-то прилетел камнем в лоб.

Перед глазами поплыло. Тёплая кровь потекла по лицу.

– Хватит! – закричал чей-то голос. – Немедленно прекратить!

Я оглянулся сквозь красную пелену. Из леса вышел наш старик-воспитатель. Он выглядел ужасно – бледный, тяжело дышал, рука дрожала. Но глаза его были жёсткими.

– А ну разошлись! – рявкнул он.

В него полетели камни – один попал в плечо, другой просвистел мимо. Парни не унимались.

Старик помрачнел. Он двинулся к зачинщикам – спокойно, но быстро, – и в два счёта схватил обоих за шкирки. Те заверещали, попытались вырваться, но он прижал их к земле, как котят.

– Стоять всем! – крикнул он остальным. – Кто тронется с места – будет стоять в воде до вечера.

Все замерли. Старик поднял парней за воротники и поставил их перед собой. Те дрожали – то ли от холода, то ли от страха.

– Вы, – начал старик, глядя на приезжих, – будете стоять на самом холодном краю озера по пояс. До тех пор, пока я не разрешу выйти. – Он перевёл взгляд на меня, Витьку и ещё нескольких наших, кто активно участвовал. – Вы – на колени на камни.

Когда стемнело и старик наконец отпустил нас, я сидел на камнях, разбитая губа кровоточила, ноги затекли. Аня подошла ко мне, вытащила тряпицу с мазью.

– Сиди смирно, – сказала она. – Мать дала. Говорит, если кто поранится – помогай.

– Спасибо, – буркнул я, морщась от боли.

Она ловко обработала рану, потом сказала негромко:

– Знаешь, Иван, я сегодня в деревне слышала. Девочку из соседней деревни, которая ушла на призыв в гарнизон, убили. При защите разорённого города. Ей было шестнадцать.

Я молчал.

– Жизнь короткая, – продолжала Аня. – Альтан скоро уезжает. Ты так и будешь злиться на него? Ты же сам видишь – он не враг. Просто другой. И он тебе ничего плохого не сделал. Наоборот – всегда был честным.

– Я не злюсь, – тихо сказал я. – Я… не знаю, как сказать. Он меня бесит, но… может, я просто боюсь, что он уедет и станет героем, а я тут останусь?

– А что в этом плохого? – Аня пожала плечами. – У каждого своя дорога. Ты станешь старейшиной, как отец. Будешь защищать деревню. Это не хуже, чем быть охотником.

Я задумался.

– Ты правда так думаешь?

– Правда. – Аня встала. – Иди домой, Иван. А когда Альтан выздоровеет – поговори с ним. Просто поговори. Не дерись.

Я побрёл к избе Жировских. Ноги сами принесли. Заглянул в окно – Альтан сидел на кровати, укутанный в шкуры, и пил отвар из кружки. Рядом сидела его мать, поправляла одеяло. Он кашлял, но глаза уже блестели почти по-здоровому.

«Подойти? – подумал я. – Сказать что-то?»

Слова застревали в горле. Я хотел сказать: «Прости, что злился». Или: «Ты нормальный парень». Или просто: «Мир».

Но не мог. Стыдно было. И страшно – вдруг он засмеётся? Или не поймёт?

Я постоял, глядя на его силуэт в окне, потом повернулся и пошёл домой.

– После того как поправится, – сказал я себе. – Тогда и поговорю. Честно. Без обид. Может, даже руку пожму. Но не сейчас. Ещё не время.

За спиной скрипнула дверь избы – кто-то вышел. Я ускорил шаг, не оборачиваясь.

Лес за деревней скрипнул ветвями, словно соглашаясь.

Конец POV: Ивана Сына Старейшины.

Глава 3 Взросление. Прощание.

Май 1418 года п. н.

Прошло два года с того дня, как в деревню приезжал караван вместе со страшным ревизором Ирьесфером. Мне уже восемь лет, и я давно перестал быть тем беспомощным малышом, которому мать массировала ноги. Теперь каждое утро я вскакивал с первыми лучами солнца – солнце здесь летом вставало рано, хотя грело слабо, – разминал суставы и бежал к отцу. Он брал меня с собой в лес.

Я был непоседой, вечно полным вопросов. Отец говорил, что в моём возрасте он был тихоней, а я – просто ураган.

– Альтан, не беги впереди отца! – кричала мать вслед, когда мы выходили за околицу. – Упадёшь ещё!

– Не упаду! – кричал я в ответ и всё равно нёсся вперёд, пока отец не хватал меня за шкирку и не ставил рядом.

– Тише, – усмехался он, поправляя ремень с ножом. – Лес не любит шумных. Затаится – и не заметишь, как сам станешь добычей.

Мы бродили по окрестностям часами. Снег здесь лежал девять месяцев в году, превращаясь в грязь и слякоть лишь на короткий месяц лета. Я же не чувствовал ни холода, ни тепла – только видел, как пар вырывается изо рта отца, и удивлялся. Моя мутация, о которой говорил ревизор, делала меня неуязвимым к температурам, но тело всё равно реагировало. Мать предупреждала: если я суну руку в огонь, то сожгу её, даже не ощутив боли. Поэтому я старался быть осторожным.

Отец учил меня всему, что знал сам. Лесничий – не охотник, он не убивал порождений. Но он знал лес как свои пять пальцев: где растут редкие травы, где водятся звери, какие деревья лучше взять на дрова, а какие оставить на семена. И главное – он знал, как не стать добычей.

Первым делом – следы.

– Смотри, – отец присел у старой сосны, указывая на кору. – Кора ободрана на высоте полутора метров. Лось. Кормился. Но царапины свежие – значит, был здесь сегодня утром. Видишь, как задирается кора снизу вверх? Лось трётся рогами. А вот если кора ободрана сверху вниз и глубоко – это медведь точил когти.

Я присел рядом, провёл пальцем по шершавой коре. В голове откладывалась картинка.

Отец показывал мне, как определить направление зверя по сломанным веткам, по примятой траве и снегу, по крошечным комочкам шерсти, застрявшим в коре. Я запоминал быстро – у меня была хорошая память.

– Ты слишком нетерпелив, – ворчал отец, когда я сбивался. – Терпение – главное оружие лесничего. Зверь не торопится, и ты не торопись.

Он научил меня определять пение птиц. И тут я узнал о местной азбуке морзе.

– Слышишь пение птиц? Это не просто пение это язык. Ты наверно не замечал ведь они поют везде. Но их пение часто имеет разную интонацию и частоту. Этим пользуются старые лесничие для общения, ведь как и люди зверь перестаёт обращать внимание на то, что звучит на периферии. Эту мелодию поёт Снеж. Да глупое, но не менее описывающая их название, – и тут он указывает на одну из веток ели. На ней нахохлившись седела маленькая птица что напоминает собой пушок снежка. И честное слово, если бы отец мне не указал на него я бы ни за что не увидел его, ведь он полностью сливается с сугробом на ветке.

Потом была стрельба из лука. Отец смастерил мне маленький лук из гибкого клёна, тетиву сплёл из жил. Первые дни я только и делал, что целился в деревянного истукана, которого мы поставили на краю поляны.

– Дыши ровно, – командовал отец, стоя сзади и поправляя мне локоть. – Не дёргайся. На выдохе отпускай тетиву. Рука должна быть мягкой.

Стрела летела в молоко. Я злился, сжимал лук так, что костяшки белели.

– Не получается! – выпалил я после десятого промаха.

– Получается, – спокойно ответил отец. – Просто не сразу. В твоём возрасте я тоже был таким же. Мой отец говорил: «Сынок, если ты будешь так дёргаться, то уйдёшь в лес, а вернутся одни твои кости». Но я научился. И ты научишься.

Я стиснул зубы и продолжил. Через месяц я уже мог попасть в истукана с двадцати шагов. Отец хвалил, но скупо – чтобы не зазнавался.

– Хорошо, – сказал он, осматривая мишень. – Но в бою мишень не стоит на месте. Зверь движется, уворачивается. Научишься стрелять по движущейся цели – тогда и будем говорить, что ты стрелок.

Я кивнул, хотя внутри кипело желание доказать, что я справлюсь уже завтра.

А ещё отец учил меня травам. Это была мамина часть, но отец тоже многое знал. Он показывал мне, что можно есть, а что – смертельный яд. Мы собирали иван-чай, смородиновый лист, зверобой. А потом он показал мне сонный лишайник.

– Запомни, – отец отодрал от северной стороны сосны серый мохнатый комок. – Это сонный лишайник. Растёт только с северной стороны, где солнце не достаёт. Если растереть и смешать с водой – зверь уснёт на несколько часов. Но не переборщи: для человека передозировка – смерть.

– Зачем нам усыплять зверя? – спросил я, разглядывая лишайник. Он пах горько и сыро.

– Затем, что не всякого зверя нужно убивать. Иногда надо пометить, перенести, спасти от браконьеров. Лесничие этим занимаются редко, но уметь надо.

Он помолчал, потом добавил:

– Мой учитель, старый лесничий, умел усыпить волка одним броском лишайника в морду. Он был… особенным.

– Особенным?

– Другом твоего деда. Я тебе о нём ещё расскажу.

Я запомнил эти слова.

Однажды, возвращаясь из леса, мы увидели у околицы несколько незнакомых телег. Грязные, ободранные, с пожитками, наваленными как попало. Взрослые говорили тихо и оглядывались. Дети жались к матерям.

– Кто это? – спросил я отца.

Отец помрачнел.

– Беженцы. Из города, что разорили порождения в прошлом году.

– А почему они здесь?

– Законник требует, – ответил он, не глядя на меня. – Мы обязаны принять их хотя бы временно, пока власти не найдут, куда расселить. Княжество не может всех сразу разместить, вот и раскидывают по ближайшим деревням.

– А нам это не опасно? – спросил я, чувствуя, как внутри зашевелилось тревожное.

– Всё может быть, – отец пожал плечами. – Но Законник сказал – значит, выполняем. Иначе штраф, а то и хуже.

Беженцы смотрели на нас, покорёженных, с ужасом и отвращением. Я видел, как одна женщина оттащила своего ребёнка подальше, когда мимо прошёл дядя Зосим – пекарь, у которого кристаллы торчали из щёк, как бородавки. А мы, местные, смотрели на беженцев с обидой. Пришли, заняли места, принесли свои порядки.

Я подумал: «Когда я стану охотником, они поймут, что покорёженные – не монстры. Мы такие же люди. Даже лучше».

Однажды утром, после того как я окончательно выздоровел, отец сказал:

– Завтра пойдём в глубь леса. Хочу тебя кое-кому представить. Но запомни: что бы ты ни увидел – не кричи, не беги, не делай резких движений. Это место, где человек – гость, а не хозяин.

Мы шли долго – мимо знакомых берёз, через ручей, по едва заметной тропе, которую я раньше не замечал. Чем дальше, тем тише становилось. Даже птицы замолкали.

– Почему так пусто? – спросил я шёпотом.

– Потому что здесь живёт Королева леса, – ответил отец. – Не всякий зверь рискнёт приблизиться. Я хожу сюда каждый год и прошу удачи на добычу.

– А что ты ей даёшь взамен?

– Плата будет потом, – отец шёл, не оборачиваясь. – Когда Ждан вырастет и сможет заменить меня, я уйду в лес. Отдам себя лесу – тем самым верну долг.

Я хотел спросить, что значит «отдам себя», но язык не повернулся.

Мы обогнули огромный валун, поросший мхом, и я увидел поляну.

Среди вековых сосен и елей расцвели цветы. Полупрозрачные, с ледяными лепестками, переливавшимися на солнце, как осколки зеркала. В воздухе пахло свежестью и горчинкой.

– Ледяные одуванчики, – тихо сказал отец, и в его голосе прозвучало удивление. – Я не видел их уже лет десять. Они появляются очень редко, раз в несколько лет, и только в особенных местах.

– Старик в церкви совсем плох – кристаллы мутнеют, душа уходит. Если бы не он, я бы не рискнул просить, – также тихо сказал отец.

В центре поляны сидела Она.

Посреди ледяных одуванчиков, в сиянии полупрозрачных лепестков, лежала та, кого называют Хозяйкой. Её шерсть не была просто серой — она переливалась, как мерцание северного сияния, и на её холке искристый иней складывался в замысловатые узоры, похожие на древние руны.

Рысь была огромна — её холка возвышалась выше отцовского пояса, а дыхание вырывалось из ноздрей медленными струйками ледяного пара, не тающего в воздухе. Она не шевелилась, но казалось, что вокруг неё сам воздух застыл в благоговении. Когда она моргнула, веки её двигались неторопливо, как у существа, у которого нет врагов и нет нужды спешить. Это была не просто кошка, это был дух леса, принявший плоть из снега, инея и древней силы.

– Приветствуем тебя, Королевская рысь, – прошептал отец и опустился на колени. – Хозяйка этих лесов. Мы пришли оказать почтение.

Я опустился рядом. Колени сразу промокли от сырой земли, но я не смел пошевелиться.

– Отец, их много? – спросил я шёпотом.

– В Сибири – несколько. Каждая правит своим лесом. Но эта – молодая. Я встретил её ещё котёнком, когда только становился лесничим. Её мать умерла в схватке с порождениями.

Рысь моргнула. Медленно поднялась, и я увидел, какая она огромная – в холке выше отца. Она сделала шаг, другой, и остановилась в двух метрах от нас. Её дыхание было тёплым, с запахом хвои и снега.

– Прошу, – сказал отец, не поднимая головы. – Позволь моему сыну собрать немного одуванчиков. Наш старик умирает.

Рысь долго смотрела на меня. Я не смел дышать. В голове билась только одна мысль: «Не шевелись, не смотри в глаза, не показывай страха».

Потом она развернулась и улеглась на пригорке, отвернувшись, словно говоря: «Делайте, но быстро».

– Можно, – выдохнул отец. – Бери два цветка. Не больше. Сорви осторожно, не повреди корни. И не дыши на них – пар согреет, они растают.

– Запомни, Альтан, – сказал отец, когда мы отошли подальше и он выпрямился. – Лес – живой. И у него есть хозяева. Относись к ним с уважением – они помогут. А тронешь не то, что просил – накажут.

Я кивнул, прижимая цветы к груди. Они не вяли, не таяли. Казалось, они живут своей жизнью.

Вернувшись в деревню, я отдал одуванчики отцу. Мы пошли в церковь. Внутри пахло ладаном, сушёными травами и ещё чем-то горьким – может, болезнью.

Старик лежал на лавке у стены, закутанный в шкуры. Синий, почти белый, кристаллы на его лице стали мутными, как зимнее небо перед снегопадом. Рядом на стуле сидел Иван – сын старейшины. Он держал старика за руку и смотрел в одну точку.

Увидев нас, Иван вздрогнул, но ничего не сказал. Я заметил, что его глаза покраснели – то ли от недосыпа, то ли от слёз.

– Старик, – отец поднёс цветок к его губам. – Жуй. Не торопись.

Старик приоткрыл один глаз – мутный, с потускневшей радужкой.

– Жировский… – прошептал он. – Рискнул. Спасибо.

Он разжевал лепесток, скривился – видимо, вкус был отвратительным – и проглотил. Я ждал. Минута, другая. Потом его лицо начало наливаться краской, словно кто-то разжёг внутри него огонь. Кристаллы на скулах снова наполнились синевой – яркой, живой. Он выдохнул – глубоко, без хрипа – и приподнялся на локтях.

– Легче, – сказал он, и голос его стал твёрже. – Спасибо, парни.

– Старик, – спросил я, чувствуя, как внутри отпускает напряжение. – Ты бы помер, как дед?

– Может, и помер бы, – усмехнулся он. – Но пока жив – буду вас учить уму-разуму.

Он засмеялся – уже здоровым, раскатистым смехом. Я засмеялся следом. Иван улыбнулся краем губ, но быстро отвернулся, пряча глаза.

Отец положил руку мне на плечо.

– Пойдём. Пусть старик отдохнёт.

Я вышел, но на пороге обернулся. Иван что-то шептал старику, склонившись к самому уху. Я не расслышал слов, но заметил, как его плечи дрожат.

«Он тоже переживает, – подумал я. – Может, он не такой уж и злой».

POV: Иван

Когда Альтан принёс ледяные одуванчики и спас старика, я долго ходил сам не свой. Зависть грызла меня изнутри, как ржавчина железо.

Я ведь тоже обещал. Помню тот день на ярмарке, когда мы с Аней прибежали в церковь, и я обнимал старика, клялся, что найду способ. Стоял на коленях, чувствуя, как дрожат его кости под одеялом, и говорил: «Ты не умрёшь». А потом Аня открыла свою энциклопедию, показала ледяной одуванчик и сказала, что добыть его почти невозможно. Но я всё равно поклялся.

И что? Ничего. Только языком молол. А Альтан взял и сделал. Сходил в лес, нашёл Королевскую рысь, вернулся с цветами. Рисковал жизнью – и не ради себя, ради старика.

Я сидел на задворках церкви, на старом бревне, и смотрел на свои руки. Синие, с кристаллами на костяшках. Уродские руки. Ими я умел держать нож и строгать дерево – старик хвалил меня за терпение. Но этого было мало.

Из-за угла вышла Аня. За эти два года она стала моим самым близким другом. Мы часто гуляли вместе, и я помнил, как на той же ярмарке она показала мне свою книгу. Тогда я впервые понял, как много она знает о травах. И как глупо я выглядел со своей злостью на Альтана.

– Опять ты сидишь один? – спросила она, присаживаясь рядом. На ней была синяя шуба, подбитая заячьим мехом, а в волосах – простая берестяная заколка. – У тебя лицо как у мыши, что обиделась на крупу. Что случилось?

– Альтан спас старика, – выдохнул я, не глядя на неё. – А я только обещал.

– Ты не виноват, – тихо сказала Аня. – Ледяные одуванчики растут в таком месте, куда даже охотники не ходят. Альтану просто повезло, что его отец знает дорогу к Королевской рыси.

– Но я же сын старейшины, – буркнул я. – Должен быть лучше всех.

– Иван, – твёрдо сказала Аня, поворачивая меня к себе за плечо. – Ты сильный. Просто у каждого своя дорога. Помнишь, что я говорила тебе тогда, на озере? После драки с приезжими?

Я помнил. Она обработала мне разбитую губу своей мазью – от неё пахло мятой и чем-то горьким – и сказала: «Жизнь короткая. Альтан скоро уезжает. Ты так и будешь злиться на него?»

Я тогда не понял до конца. А теперь, кажется, начинал понимать.

– Альтана не было на озере, – сказал я. – Он болел, лежал в избе. А я злился на него за то, чего он даже не делал. Собирался извинится, но этого не сделал. Глупо.

– Глупо, – согласилась Аня. – Но ты не глупый. Ты просто упрямый.

Я усмехнулся. Она всегда умела сказать правду в лицо, но так, что не обидно.

– Что мне делать? – спросил я.

– Сделай ему подарок, – сказала она. – Ты же умеешь вырезать из дерева. Помнишь, старик учил тебя? Вырежи что-нибудь. В знак того, что больше не злишься.

– А тебе? – спросил я, уже зная ответ.

– А мне – заколку, как обещал. Только не простую, а с розой. Как на картинке в моей энциклопедии.

Я кивнул и пошёл к сараю за куском сухой берёзы. Внутри постепенно таяла ледяная глыба обиды.

Конец POV

Через несколько дней, я пошёл в лес один. Хотел проверить ловушку, которую поставил с отцом, и заодно пострелять из лука – отец сказал, что у меня получается всё лучше.

Я шёл по тропе, тихо насвистывая, и вдруг услышал треск веток. Замер. Из кустов вышел Иван. Я напрягся – мало ли что у него на уме – но он выглядел спокойным. Даже виноватым.

– Ты? – удивился я, опуская лук. – Что ты здесь делаешь?

– Я за тобой шёл, – буркнул он. – Хотел поговорить.

– Говори.

– Я завидую тебе, Альтан. Чёрной завистью. Но я хочу это прекратить. Помоги мне.

Я не ожидал такого. Честно говоря, я думал, он придёт снова драться или обзываться. А он просил помощи.

– Как? – спросил я.

– Может, научишь меня чему-нибудь? Или просто… давай побудем вместе. Может, я перестану злиться.

Я усмехнулся. В этом был весь Иван – прямой, как копьё.

– Пойдём, – сказал я. – Я как раз иду проверять дальнюю ловушку.

Мы пошли вдвоём. Иван начал задавать вопросы – про следы, про лук, про травы. Я отвечал. Он слушал внимательно, без обычной насмешки. Иногда переспрашивал. Я заметил, что он быстро запоминает – не хуже меня.

Мы подошли к ручью – и тут я замер.

На той стороне, прямо на сугробе, лежал волк. Молодой, но огромный – в холке выше нас обоих. Он рвал лису, только что пойманную – шкура ещё дымилась паром.

– Не шевелись, – прошептал я, хватая Ивана за рукав. – Уходим медленно, шаг за шагом. Не беги.

Но волк поднял голову. Жёлтые глаза уставились на нас. Он оскалился, и я увидел клыки – длинные, как ножи.

– Бежим? – спросил Иван. Голос его дрожал, но он не отступал.

– Нельзя. Догонит быстрее, чем мы добежим до леса.

Я лихорадочно вспоминал отцовские уроки. Сонный лишайник – он растёт на соснах с северной стороны. Серый, мохнатый. Я видел такой недалеко, на старом пне.

– Иван, – сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. – Нужно усыпить его. Сонным лишайником. Я буду стрелять, а ты беги за лишайником. Как только я крикну «кидай» – бросай лишайник ему в морду. Понял?