Жизнь беспилотника

Впрочем, не все в группе воспринимали правила настолько покорно, как Виктор. Был в их группе мальчик по имени Стёпа, сын одинокой матери, которая, по слухам, распространяемым среди родителей на детской площадке, воспитывала сына в вольном, почти богемном духе. Однажды Стёпа явился в детский сад в старой пилотке своей старшей сестры — судя по всему, найденной дома в шкафу и надетой исключительно из мальчишеского любопытства, без всякого злого умысла. Пилотка была ему велика, съезжала на глаза, и весь путь до садика Стёпа, по собственному признанию, чувствовал себя настоящим капитаном корабля.

Реакция последовала мгновенно. Зинаида Романовна, увидев Стёпу в дверях группы, ахнула так, будто увидела нечто среднее между пожаром и нашествием саранчи, и в первую же секунду сдёрнула пилотку с его головы обеими руками.

— Ты не заслужил, — произнесла она с неожиданной для её мягкого характера твёрдостью, пряча пилотку в карман фартука, чтобы вернуть её вечером матери мальчика вместе с устным замечанием о недопустимости подобных экспериментов.

Стёпа расплакался, остальные дети притихли, а Виктор, наблюдавший эту сцену издалека, отчётливо запомнил простую истину: пилотка — это не просто головной убор, это что-то вроде пропуска в другой, более важный мир, и мальчикам туда вход воспрещён без специального разрешения, о содержании которого пятилетний Виктор пока не имел ни малейшего представления.

Вечером, когда мать Стёпы пришла его забирать, Зинаида Романовна отвела её в сторону и негромко, но настойчиво объяснила, что подобные эксперименты с примеркой пилотки недопустимы даже в шутку, потому что дети в этом возрасте плохо различают игру и действительность, а значит, могут вырасти с неправильными представлениями о собственном месте в жизни. Мать Стёпы виновато кивала, забирая у воспитательницы завёрнутую в целлофановый пакет пилотку, а сам Стёпа, уже успокоившийся, всю дорогу домой держался за подол её пальто, то и дело оглядываясь на окна детского сада, будто ожидая, что кто-то оттуда всё же передумает и вернёт ему на голову то самое, короткое, но такое приятное ощущение капитанского мостика.

Единственным существом в группе, к которому Виктор чувствовал что-то вроде родственной души, оказался хомяк по кличке Пушок, живший в клетке у окна вместе с колесом для бега. Пушок целыми днями бегал внутри своего колеса, старательно перебирая лапками, отчего колесо крутилось всё быстрее и быстрее, но сам хомяк при этом оставался ровно на том же самом месте, ни на сантиметр не приближаясь к краю клетки.

Виктор подолгу простаивал у клетки, глядя на Пушка с тем особым вниманием, с каким смотрят на что-то важное, ещё не до конца понятное, но явно имеющее к тебе прямое отношение. Он не мог бы объяснить, что именно его так завораживает в этой картине — бегущий изо всех сил, но остающийся на месте зверёк, — но что-то внутри него, ещё задолго до всех будущих потрясений взрослой жизни, отмечало эту сцену как важную, будто откладывало её на потом, до времени, когда сходство станет уже слишком очевидным, чтобы его игнорировать.

Иногда Зинаида Романовна разрешала желающим покормить Пушка морковкой через прутья клетки, и Виктор всегда вызывался первым, хотя остальные дети давно потеряли интерес к этому занятию, предпочитая более шумные игры. Он просовывал кусочек морковки между прутьями и терпеливо ждал, пока хомяк не спеша слезет с колеса, обнюхает угощение и утащит его к себе в домик, чтобы съесть там, в темноте, подальше от посторонних глаз. Тогда колесо ещё некоторое время покачивалось само по себе, постепенно замедляясь, и в этой остановке было что-то умиротворяющее — как будто зверёк заслужил короткую передышку, и никто не собирался ему в этом мешать.

Домой в тот день Виктора забирал отец — редкий случай, потому что обычно этим занималась бабушка, но у Антонины Кузьминичны в тот вечер разболелась спина. Василий Игоревич, всё такой же взмокший и слегка растерянный, каким его помнили ещё по видеозвонку из роддома, взял сына за руку и повёл к остановке автобуса.

Пока они ждали автобус, мимо прошла пожилая женщина с внучкой, и девочка, увидев Виктора, громко спросила бабушку, почему у мальчика нет пилотки, на что бабушка с достоинством ответила, что мальчикам пилотки без надобности, у них своя дорога в жизни. Виктор слушал этот разговор молча, разглядывая носки собственных ботинок, и думал о том, что за один день успел услышать эту мысль в трёх разных вариантах — от заведующей, от воспитательницы и теперь ещё от случайной прохожей, — и от этого мысль почему-то не становилась ни понятнее, ни справедливее, а только прочнее укладывалась куда-то в самую глубину, туда, где обычно оседают вещи, с которыми уже бесполезно спорить.

— Ну как, сынок, — спросил отец по дороге, — понравилось в садике?

— Понравилось, — соврал Виктор, потому что чувствовал: отцу и без того хватает забот, чтобы ещё выслушивать историю про башню, кубик в носке и хомяка в колесе.

— Молодец, — сказал Василий Игоревич с явным облегчением, и остаток пути они прошли молча, каждый думая о своём: Виктор — о зелёном кубике, который так и не решился оставить себе, а Василий Игоревич — о том, что дома его наверняка ждёт очередная распечатанная таблица дежурств с новыми пунктами, которые тоже никто не собирался с ним обсуждать.

А где-то внутри головы Виктора, в самой глубине ещё не окрепшей, но уже начинающей формироваться личности, тихо, почти неслышно, набирался опыта Олег — записывая себе на будущее, что рекомендация «отойти в сторону и не мешать» сегодня сработала неплохо, а значит, вполне может пригодиться ещё не раз.

Глава третья. Урок «Основы женской логики»

К четырнадцати годам Виктор Пашин превратился в долговязого подростка с торчащими во все стороны вихрами, вечно смущённым выражением лица и первыми, ещё робкими признаками того, что взрослые вокруг деликатно называли переходным возрастом, а сам Виктор про себя называл полной внутренней неразберихой.

Школа номер одиннадцать, куда его определили ещё в первом классе, ничем особенным не выделялась среди прочих учебных заведений города, если не считать одной особенности учебного плана, которой директриса, Валентина Тимофеевна, искренне гордилась и о которой охотно рассказывала на родительских собраниях: с седьмого класса в расписании появлялся отдельный предмет под названием «Основы женской логики», обязательный для всех учащихся без исключения, вне зависимости от пола.

— Понимание женской логики, — объясняла Валентина Тимофеевна на очередном собрании, поправляя форменную директорскую пилотку с двумя рядами золотого шитья, — это фундамент, на котором строится вся дальнейшая жизнь любого человека в нашем обществе. Девочки изучают этот предмет, чтобы укреплять и развивать врождённые способности. Мальчики — чтобы вовремя эти способности распознавать и не мешать им проявляться.

Учебник по этому предмету, тонкая брошюра в мягкой обложке, состоял в основном из примеров правильного и неправильного поведения, изложенных в виде коротких историй с моралью в конце. Виктор особенно хорошо запомнил историю про мальчика, который посмел поправить девочку, ошибившуюся в решении задачи у доски, и в результате получил не пятёрку за правильность, а замечание за подрыв авторитета — мораль истории гласила, что нет ничего важнее, чем вовремя промолчать.

Преподавала предмет Клара Витальевна, женщина преклонных лет, проработавшая в школе, по слухам, ещё с тех времён, когда сам предмет только вводили в программу и учебников для него попросту не существовало, так что Клара Витальевна опиралась в основном на собственный многолетний жизненный опыт. Однажды на уроке она разбирала с классом гипотетическую ситуацию: мальчик и девочка вместе готовят доклад, но мальчик выполняет большую часть работы, потому что девочке, по её собственным словам, «некогда, много других важных дел».

— Как должен поступить мальчик? — спросила Клара Витальевна, обводя взглядом класс.

Один из мальчиков, сидевший на задней парте, неуверенно поднял руку и предположил, что стоило бы поделить работу поровну.

— Неверно, — отрезала Клара Витальевна с той твёрдостью, с какой обычно исправляют не ошибку в задаче, а ошибку мировоззрения. — Мальчик должен доделать доклад качественно и вовремя, потому что оценка за доклад ставится на двоих, а способность девочки распределять приоритеты — это отдельный, куда более ценный навык, который в будущем принесёт пользу обществу. Умение мальчика подстроиться и не создавать девочке лишний стресс — это и есть настоящая командная работа.

Класс дисциплинированно записал определение командной работы в тетради, и Виктор, тогда ещё не знавший, что жизнь очень скоро предоставит ему прекрасную возможность применить эти знания на практике, добросовестно законспектировал всё, вплоть до последнего слова.

Именно на уроке этого самого предмета, в один из последних дней сентября, Виктор впервые по-настоящему обратил внимание на Лену Соколову, сидевшую через два ряда впереди. Лена и раньше, разумеется, существовала в его жизни — они учились в одном классе с первого сентября первого класса, — но существовала как-то фоново, среди прочих одноклассниц, пока однажды на перемене она не повернулась, чтобы попросить у кого-то ластик, и Виктор вдруг обнаружил, что не может отвести взгляд от того, как солнечный свет из окна падает на её волосы, выбивающиеся из-под форменной ученической пилотки нежно-сиреневого цвета, положенной всем девочкам старших классов их школы.

С этого момента жизнь Виктора приобрела новый, доселе неизвестный смысл. Он стал приходить в школу на пятнадцать минут раньше положенного, чтобы как бы случайно оказаться в коридоре в тот самый момент, когда Лена выходит из раздевалки. Он стал внимательнее относиться к собственному внешнему виду, что для четырнадцатилетнего подростка означало примерно то же самое, что для взрослого человека — генеральный ремонт квартиры. А ещё он начал советоваться с Олегом — точнее, пытаться советоваться, потому что Олег к тому моменту уже вполне освоил дар речи, но толку от этого дара было немного.

«Как думаешь, ей нравятся ромашки или розы?» — мысленно спрашивал Виктор, разглядывая через дорогу цветочный киоск возле школы.

«Рекомендация: приобрести гвоздики, — немедленно откликался Олег с той характерной уверенностью, с какой давал советы, не имеющие никакого отношения к заданному вопросу. — Дополнительная информация: гвоздики устойчивы к перепадам температуры и дольше сохраняют товарный вид в холодное время года».

«Я не про товарный вид спрашиваю», — мысленно вздыхал Виктор.

«Уточнение принято. Рекомендация прежняя: гвоздики», — невозмутимо отвечал Олег, и на этом разговор, как правило, заканчивался, потому что спорить с собственным вживлённым с рождения помощником было делом не только бессмысленным, но и слегка неловким, особенно если делать это посреди школьного коридора, изображая на лице глубокую задумчивость перед стендом с расписанием уроков.

В конце концов Виктор всё же остановился на скромном букетике ромашек, купленном на карманные деньги, которые полагалось откладывать по строгому семейному графику, составленному матерью.

Перед тем как решиться на цветы, Виктор поделился своими планами с лучшим другом Димкой — соседом по парте и единственным человеком в классе, с кем можно было обсуждать подобные вещи без риска, что об этом узнает половина школы к следующей перемене.

— Дурак ты, Витёк, — сказал Димка со знанием дела, хотя сам был всего на полгода старше и в личной жизни не мог похвастаться ничем существеннее короткой переписки с девочкой из соседнего двора. — Вот увидишь, она тебя потом ещё и с математикой мучить заставит, помяни моё слово.

— С чего ты взял? — спросил Виктор, немного уязвлённый таким пророчеством.

— Так всегда бывает, — пожал плечами Димка с видом бывалого философа. — Сначала цветы, потом домашка, потом ты уже и не мальчик вовсе, а секретарь с букетом.

Виктор тогда только отмахнулся от этого предсказания, посчитав его обычным подростковым ворчанием, и решил вручить цветы в один из вторников, после урока той самой «Женской логики», подкараулив Лену у гардероба.

— Это тебе, — сказал он, протягивая букет и стараясь, чтобы голос не дрожал слишком заметно.

Мимо как раз проходила пара старшеклассниц, и одна из них, заметив сцену, тихонько толкнула локтем подругу — обе прыснули и, не сбавляя шага, скрылись за поворотом коридора. Виктор почувствовал, как у него начинают гореть уши, но отступать было уже поздно.

Лена приняла цветы с той спокойной естественностью, с какой принимают положенное по расписанию — не удивившись, не смутившись, вообще не проявив никаких эмоций, которые Виктор, признаться, тайно надеялся увидеть.

— Спасибо, — сказала она, тут же перекладывая букет в свободную руку, чтобы не мешал застёгивать портфель. — Слушай, а ты как, силён в математике? У нас домашка сложная, я вообще не понимаю, что там от нас хотят.

Виктор, всё ещё находясь под впечатлением от собственной смелости, с готовностью закивал.

— Конечно, помогу, — сказал он, и в этот момент внутри его головы прозвучал очередной комментарий Олега, на этот раз на удивление уместный, хотя и запоздалый: «Предупреждение: возможна асимметрия во взаимном обмене усилиями. Рекомендация: уточнить условия сотрудничества заранее». Виктор, разумеется, этой рекомендации не услышал по-настоящему — то есть услышал, но пропустил мимо ушей с той же лёгкостью, с какой пропускал мимо ушей утренние напоминания матери о необходимости застилать постель.

Следующие несколько дней прошли в приятной, почти семейной суете: Виктор после уроков заходил к Лене домой, разворачивал на кухонном столе учебник и старательно, шаг за шагом, объяснял ей логику решения задач, чувствуя себя при этом кем-то вроде наставника, что было для него совершенно новым и оттого особенно приятным ощущением.

В понедельник он битый час объяснял ей систему уравнений, рисуя на черновике одну схему за другой, пока Лена, подперев щёку рукой, слушала с видом человека, искренне поглощённого процессом познания. Во вторник, когда дело дошло до более сложной темы, Лена внезапно вспомнила, что ей нужно ещё успеть на тренировку, и попросила Виктора «на всякий случай» сразу набросать решения на отдельном листочке — «чтобы было, с чем сверяться дома, если не получится самой». Виктор, не увидев в этой просьбе ничего подозрительного, с готовностью взялся за дело и провозился до позднего вечера, зато в среду Лена явилась в школу с уже полностью готовой домашней работой, переписанной аккуратным почерком, и выражением лица человека, действительно во всём разобравшегося самостоятельно.

Лена слушала внимательно, кивала, иногда переспрашивала, а один раз даже сказала, что у него удивительно понятно получается объяснять — после этой фразы Виктор ходил окрылённый добрых полтора дня, напрочь забыв про мрачное пророчество Димки насчёт секретаря с букетом.

Развязка наступила в четверг, на контрольной работе. Учительница математики, Ольга Степановна, выдала классу задания, и Виктор, уже привычно, быстро справился со своим вариантом, после чего, пользуясь тем, что учительница отвлеклась на разговор с завучем в дверях, тихонько подсказал Лене решение через проход между партами.

Результаты объявили через два дня. Лена получила отличную оценку и заслуженную похвалу учительницы перед всем классом за «явный прогресс и самостоятельную работу над ошибками» — Ольга Степановна даже привела её в пример остальным девочкам, отметив, что усидчивость и трудолюбие всегда дают результат. Класс дружно похлопал, а Лена скромно опустила глаза, будто и вправду провела последнюю неделю за учебниками, а не на кухне за чужой спиной.

Виктор тоже получил свою оценку — правда, не за контрольную работу, а в виде отдельной записи, аккуратно внесённой классным руководителем в дневник синими чернилами: «Отвлекал будущего лидера от учебного процесса во время проведения контрольной работы».

Формулировка показалась Виктору смутно знакомой, хотя вспомнить, откуда именно, он тогда так и не смог — просто что-то похожее он, кажется, слышал очень давно, чуть ли не в раннем детстве, и сходство это отозвалось где-то в глубине сознания неприятным, слегка тревожным узнаванием, как бывает, когда слышишь старую колыбельную и не можешь вспомнить слова, но чувствуешь мелодию всем телом.

Дома вечером мать, изучив запись в дневнике, отреагировала на удивление спокойно — куда спокойнее, чем ожидал Виктор, готовившийся к серьёзному разговору.

— Замечание за подрыв учебного процесса — это, конечно, неприятно, — сказала Маргарита, откладывая дневник в сторону, — но само по себе неплохо, что ты помог однокласснице реализовать её потенциал. Главное, чтобы это не повторялось в ущерб твоей собственной успеваемости.

— А если бы наоборот, — не удержался Виктор, — если бы это она мне помогала, тоже было бы просто «неплохо»?

Маргарита взглянула на сына так, будто он спросил что-то не то чтобы неприличное, но точно неуместное — вроде вопроса, почему борщ варят именно из свёклы.

— Это разные вещи, Виктор, — сказала она наконец, тем тоном, каким обычно закрывают тему, не желая её дальше развивать. — Она — будущий лидер, ей нужна поддержка коллектива. Ты — будущий инженер, тебе нужна практика. Вот ты её и получил.

Виктор хотел было возразить, что дело вовсе не в реализации чужого потенциала, а в том, что сам он остался ни с чем, но вовремя вспомнил урок из учебника «Основ женской логики» про мальчика у доски и решил промолчать — благо, эта наука в его случае усваивалась куда быстрее, чем алгебра.

На следующий день в школе Лена, встретив его в коридоре, поблагодарила ещё раз, уже более тепло, и даже предложила в качестве ответной любезности одолжить свои конспекты по литературе, если ему когда-нибудь понадобится. Виктор поблагодарил, забрал конспекты, честно переписал из них несколько цитат для собственного сочинения, а после уроков долго сидел на школьном крыльце, глядя, как Лена садится в машину за старшей сестрой, которая заехала её забрать, и пытался понять, что именно он чувствует — вроде бы и не обиду в чистом виде, но и благодарностью это назвать язык не поворачивался.

«Анализ ситуации завершён, — сообщил в этот момент Олег, судя по всему, наконец обработав накопленные за неделю данные. — Вывод: соотношение затраченных усилий и полученного результата асимметрично в пользу второй стороны. Рекомендация на будущее: пересмотреть критерии выбора объекта помощи».

«Спасибо, что вовремя», — мысленно, не без сарказма, ответил Виктор, поднимаясь с крыльца.

«Обращайтесь», — невозмутимо отозвался Олег, ничуть не смутившись очевидного опоздания собственного анализа, и на этом, собственно, инцидент можно было бы считать исчерпанным, если бы не одна маленькая деталь, которую Виктор тогда заметил, но не придал ей особого значения: та самая формулировка из дневника — «отвлекал будущего лидера» — засела в памяти прочнее, чем хотелось бы, и в последующие годы будет всплывать снова и снова, каждый раз в новой форме, но с одним и тем же, уже узнаваемым смыслом.

Дома в тот вечер, лёжа на кровати и разглядывая трещину на потолке, повторяющую форму какого-то смутно знакомого профиля, Виктор впервые в жизни задумался — пока ещё очень робко, не облекая мысль в слова, — о том, что вся эта конструкция вокруг него, начиная с детского сада и заканчивая сегодняшним дневником, устроена по какому-то общему, повторяющемуся принципу, который он пока не мог сформулировать, но уже начинал смутно различать, как различают в тумане очертания знакомого здания, не видя ещё ни вывески, ни окон.

На следующее утро в школьном коридоре Димка, узнав про запись в дневнике, не удержался от короткого, но выразительного комментария.

— Ну что, — сказал он, хлопнув Виктора по плечу с видом человека, чьё пророчество полностью подтвердилось, — я же говорил. Секретарь с букетом.

— Не секретарь, — возразил Виктор без особой уверенности в голосе. — Просто помог.

— Ну да, — согласился Димка с той иронией, на какую способны только четырнадцатилетние подростки, уверенные в собственной житейской мудрости. — А замечание в дневнике за это ты, значит, просто так получил, бесплатным бонусом.

Возразить на это Виктору было нечего, и остаток пути до кабинета они прошли молча, каждый по-своему довольный итогами разговора: Димка — тем, что оказался прав, а Виктор — тем, что хотя бы было кому пожаловаться, пусть и в столь ироничной форме.

За окном темнело, где-то во дворе перекликались младшие дети, а Виктор так и лежал, глядя в потолок, пока мать не позвала его ужинать — тем же голосом, каким когда-то давно, в другой жизни, произносила слово «готово» над только что разложенным по кварталам планом его собственного будущего.

Глава четвёртая. Первый опыт «Пилотирования»

К десятому классу Виктор Пашин прочно закрепился в статусе тихого, старательного, ничем не примечательного ученика — из тех, кого учителя ставят в пример за поведение, но никогда не вспоминают первыми, составляя список кандидатов на школьную олимпиаду. История с Леной давно превратилась в далёкое, слегка неловкое воспоминание, а сам Виктор к шестнадцати годам вырос, раздался в плечах и обзавёлся тем особым выражением лица, какое бывает у подростков, привыкших постоянно немного извиняться за факт собственного существования.

Учебная программа к этому времени успела заметно усложниться: помимо привычных предметов появился новый курс под названием «Основы семейного планирования для будущих исполнителей», где мальчикам старших классов подробно рассказывали о грамотном распределении семейного бюджета — с упором на то, что распределять его будет, разумеется, не сам исполнитель, а совсем другой член семьи, чью волю следовало научиться угадывать заранее, чтобы не создавать лишних неудобств. Виктор конспектировал эти лекции с прилежанием отличника, ещё не подозревая, что очень скоро сможет применить полученные знания на практике, причём куда раньше, чем предполагала школьная программа.

Марину он встретил случайно, на вечеринке у Димкиной троюродной сестры, куда его затащили почти силой, пообещав, что там будет «нормальная компания», хотя нормальной компанией в понимании шестнадцатилетних мальчиков в тот вечер оказались три ящика лимонада, магнитофон с одной и той же кассетой на повторе и десяток старшеклассников, толком не знающих, чем себя занять.

Марина была на два года старше — уже заканчивала школу, готовилась к поступлению и держалась с той спокойной уверенностью, которая всегда производит на младших сильное впечатление, вне зависимости от того, чем эта уверенность на самом деле подкреплена. Пилотка у неё была тёмно-бордовая, с изящной вышивкой по краю — такую полагалось носить девушкам выпускных классов, — и сидела она чуть набок, ровно настолько, чтобы выглядеть не небрежно, а стильно, будто вопрос посадки форменного головного убора был для Марины делом продуманной стратегии, а не случайности.

Виктор в тот вечер держался у стены, рассматривая случайных гостей и мучительно соображая, в какой момент можно будет незаметно уйти домой, не обидев хозяйку вечеринки. Именно в такой момент, когда он окончательно решился на побег и уже нащупывал в кармане ключи от квартиры, к нему и подошла Марина — уверенно, будто заранее выбрала его из толпы за что-то, чего сам Виктор в себе даже не подозревал.

— Ты чей будешь? — спросила она, подойдя к Виктору, который в этот момент как раз безуспешно пытался понять, что делать с бумажным стаканчиком лимонада, чтобы это не выглядело так, будто он единственный трезвый человек на празднике жизни.

— Пашин, — ответил Виктор, зачем-то представившись фамилией, как на школьной перекличке, отчего сам же почувствовал себя глупо.

Марина рассмеялась — не обидно, скорее весело, — и с этого смеха, собственно, всё и началось.

За следующие пару недель Виктор с изумлением обнаружил, что в его жизни появился человек, который точно знает, что нужно делать. Марина позвонила ему на домашний телефон уже на третий день после вечеринки и деловито поинтересовалась его расписанием на выходные, после чего сообщила, что в субботу они идут в кино — не спрашивая, хочет ли он, а просто ставя перед фактом, как ставят перед фактом расписание уроков. Трубку в тот вечер снимал отец, и, передавая её Виктору, он с лёгким недоумением заметил, что голос у девушки на другом конце провода до странности деловой, будто она не свидание назначает, а согласовывает график поставок.