Субъект отсутствует

Следующая фотография. То же. Ещё одна. Июнь. Май.

Телефон помнил меня лучше, чем я сама. Это было омерзительно современно. Раньше прошлое зависело от свидетелей, писем, запахов, плохо сохранившихся портретов и вранья стариков. Теперь оно лежало в стеклянном прямоугольнике: геометки, платежи, такси, сообщения, фотографии, календари. Цифровой след был холоднее памяти и убедительнее совести. Он доказывал, что я была. Но не доказывал, что это была я.

Попытка вспомнить запах ресторана не дала ничего. Разговор - ничего. Хотя бы момент перед фотографией - пусто. Календарь знал встречи. Почта знала письма. Банк знал, где я платила. Такси знало маршруты. Три месяца моей жизни существовали в телефоне гораздо убедительнее, чем в моей голове.

- Май.

Софья подошла. Экран оказался между нами как улика.

- Я не помню май. Знаю, что делала. Но не помню, как это было.

Вот тогда на её лице впервые появился настоящий страх. Не осторожность, не раздражение, не старшая точность. Страх. У Софьи он выглядел особенно неприятно, потому что не имел привычки жить на её лице и поэтому держался там неуверенно, как чужая вещь.

Она спросила, когда я познакомилась с Андреем. Ответ «вчера» вышел быстро. Почти. Повторить его с той же уверенностью уже не получилось.

Сообщения. Ничего. Почта. Ничего. Календарь. Первое упоминание Андрея Мельникова появилось только на этой неделе. На секунду стало легче. Софья не смотрела на телефон. Она спросила не про телефон. Она спросила, уверена ли я, что раньше его не видела.

Глаза пришлось закрыть. Май возник не картинкой, а ощущением: тёплый вечер, улица, человек напротив. Лица не было. Не темнота, не пятно, не забытая черта. Отсутствие лица, как вырезанное место на фотографии.

- Чёрт.

Софья сказала, чтобы я не кормилась. Не пыталась быстро восстановиться. Если форма повреждена, я не пойму, сколько беру. Я сказала, что контролирую себя. Она напомнила мужчину на дороге. Пришлось сказать, что я остановилась.

Софья покачала головой.

- Ты отвернулась, Анна. Это не одно и то же.

Иногда точность звучит как оскорбление. Особенно когда она спасает тебе жизнь.

Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Мы обе посмотрели на экран. Я ответила. Андрей не поздоровался и не стал спрашивать, как я. Он сказал, чтобы я не кормилась. Голос был ровный, но в нём появилась неприятная срочность.

У меня, по его словам, оставалось несколько часов до следующего провала.

Он спросил, у Софьи ли я. На вопрос откуда он знает, Андрей ответил, что не знает. Просто обычно идут к старшим. Софья услышала его голос и побледнела раньше, чем я успела повторить имя. Он её не знал. Она знала таких, как он. Между этими двумя фактами было слишком много пустого места.

Я сказала, чтобы он приехал. Софья резко подняла голову. Андрей отказался. Не потому, что боялся меня. Он сказал, что боится того, что я сделаю, когда увижу его. Я пообещала держать себя в руках. Он ответил:

- В этом и проблема. Сейчас у вас слишком много рук.

Связь оборвалась.

Я несколько секунд смотрела на телефон. Ненависть поднялась горячо и очень чисто. Такая редкая роскошь: чувство, которое я не взяла ни у кого, не отразила, не слизала с чужого желания. Моё. Софья сказала, что это хорошо. Собственное желание. Пока я его отличаю.

Если не понимаешь, что твоё, а что чужое, держись хотя бы за то, что узнаёшь как своё. Для начала сойдёт даже ненависть.

Телефон снова завибрировал. Сообщение. Адрес. Без имени. Тверская, недалеко от Пушкинской. Под адресом одна строчка: «Не приходите голодной».

Я показала Софье. Она сказала, что я не пойду. Я сказала, что пойду. В таких спорах смысл обычно заканчивается до того, как начинается разговор. Софья знала меня слишком давно, чтобы верить запретам. Я знала себя слишком плохо, чтобы подчиниться.

Она перегородила дверь и напомнила, что я едва доехала до неё. Что чуть не съела человека на дороге. Я сказала, что больше не буду останавливаться. Софья назвала это очень взрослым решением.

Я взялась за ручку. Она не отступила.

- Анна, послушай меня. Желание не делает тебя собой.

Ответ вышел слишком быстрым:

- Без него меня вообще нет.

Софья спросила, уверена ли я. Сказать оказалось нечего. И это было хуже любого поражения. Пятьсот лет питаться людьми, которые становились кем-то рядом со мной, а потом однажды услышать от старшей: может быть, ты просто слишком долго жила внутри чужого подтверждения.

Она предложила хотя бы допустить, что голод врёт.

Я сказала, что голод не умеет врать.

Софья ответила:

- Всё, что хочет выжить, умеет.

Я вышла.

В лифте зеркал не было. На улице я вызвала такси. Водитель оказался пожилым мужчиной и почти не смотрел на меня. Это было удобно. Первые десять минут всё шло нормально. Потом он спросил, не дует ли мне. Посмотрел в зеркало всего на секунду. Я почувствовала маленькое человеческое желание быть приятным. Не соблазнить, не получить, не победить. Просто оказаться человеком, который сделал правильно. В другой день это было бы меньше крошки. Сейчас голод проснулся.

Я отвернулась к окну. Москва текла мимо чёрным стеклом, светом витрин, фарами, мокрыми вывесками, людьми под зонтами. Миллионы желаний находились рядом. Кто-то хотел домой. Кто-то хотел денег. Кто-то хотел женщину, которую никогда не получит. Кто-то хотел, чтобы человек рядом замолчал. Кто-то хотел похудеть, бросить курить, стать известным, исчезнуть, начать сначала. Город не жил. Город хотел.

Впервые Москва пахла для меня едой. Вся.

Это было страшнее зеркала.

Когда машина остановилась на светофоре, водитель снова посмотрел назад. Теперь он хотел не просто довезти пассажирку. Хотел оказаться человеком, который помог. Хорошим человеком. Нужным. Еда.

Я сжала зубы и велела остановить. Он сказал, что здесь нельзя. Я повторила, уже не голосом клиентки, а тем голосом, которым люди обычно не спорят. Он свернул к тротуару. Я выскочила ещё до того, как машина полностью остановилась, бросила деньги через приложение и пошла пешком.

До адреса оставалось меньше километра. Холод помогал. Я шла быстро, стараясь ни на кого не смотреть. У входа в метро девушка разговаривала по телефону и плакала. Возле магазина мужчина курил и проверял сообщения. Парень лет двадцати снимал себя на фронтальную камеру, несколько раз повторяя одну и ту же фразу, пока не стал похож на человека, которого он хотел показать миру, а не на того, кто стоял на тротуаре. Всё это раньше было фоном. Теперь каждый человек выглядел открытой дверью.

Женщина с пакетом хотела, чтобы дома наконец стало тихо. Курьер хотел не опоздать. Мужчина в дорогом пальто хотел, чтобы его заметили, но не поймали на этом. Девочка у витрины хотела быть старше. Её мать - моложе. Я шла между ними и понимала, что город может накормить меня до смерти. Или заставить меня убить кого-нибудь раньше, чем я успею решить, что ещё не чудовище.

До нужного дома добралась почти бегом. Подъезд оказался обычным. Код Андрей прислал отдельным сообщением. Лифт поднял меня на шестой этаж. Дверь квартиры была открыта.

Я вошла.

Почти пустая квартира. Стол. Два стула. Лампа. Никаких фотографий, книг, одежды, случайной кружки, старого билета, магнита на холодильнике, аптечки с чужой зубной щёткой. Место, в котором человек не жил, а временно находился. Вещи вообще многое говорят о страхе. Люди, боящиеся одиночества, заставляют полки предметами. Люди, боящиеся памяти, оставляют поверхности пустыми. У Андрея квартира выглядела так, будто он заранее не хотел давать миру лишних поводов его подтверждать.

На столе стоял стакан воды. И телефон. Не мой.

Экран загорелся. Видео уже было открыто. Я нажала воспроизведение.

На экране появилась я.

Май. Я сразу узнала пальто, которое тогда носила. Камера снимала издалека, через стекло кафе. Я сидела напротив Андрея. Он выглядел точно так же, как сейчас. Мы разговаривали. Я наклонилась к нему. Он сказал что-то. Я засмеялась. Потом положила руку ему на ладонь.

Запись длилась сорок три секунды.

Я посмотрела её ещё раз.

Ничего.

Ни одного воспоминания.

За спиной закрылась дверь. Андрей стоял в прихожей. Не оправдывался. Не спешил. Это было почти неприлично. Человек, который входит после того, как ты увидела доказательство его лжи, обязан хотя бы немного суетиться. Андрей, как всегда, не уважал обычные правила человеческого стыда.

Я сказала, что он солгал.

Он спросил, о чём. Будто мы выбирали из списка.

Мы встречались. Да. В мае. Почему я не помню? Потому что я попросила забыть.

Я засмеялась. Слишком громко. Смех получился не весёлый, а проверочный, как удар по стене: есть ли там пустота.

Я не просила его стереть память. Он сказал, что и не стирал. Я попросила помочь отпустить кое-что.

Он подошёл ближе, но остановился на безопасном расстоянии. Безопасном для кого - вопрос оставался открытым.

- Что? - спросила я.

- Себя.

В комнате стало тихо.

Я сказала, что это смешно. Он не шутил. Это было смешно меньше всего.

Что я хотела отпустить? Андрей посмотрел на меня так, будто ответ был не словом, а дверью, которую уже однажды открывали и потом очень долго закрывали обратно.

- Анну.

Голод пришёл сразу. Сильнее, чем когда-либо. Не как пустота. Как приказ. Андрей тоже почувствовал это. Его тело напряглось раньше лица. Он сказал, чтобы я не подходила. Я шагнула к нему.

Он сказал, что второй раз может не успеть.

Второй раз.

Я оказалась рядом раньше, чем успела решить, что двигаюсь. Он хотел меня. Так же, как раньше. Чисто. Без зеркала. Без новой версии себя. Невыносимо. Расстояние между нами стало почти телесной ошибкой мира. Я чувствовала тепло его кожи ещё до прикосновения, дыхание под рубашкой, кровь, влечение, напряжение, ту самую возможность, на которой обычно строились мужчины рядом со мной. Но Андрей не строился. Не делал из меня медаль, грех, победу, доказательство, падение или спасение. Он хотел. И не присваивал своё хотение как судьбу.

Это было почти оскорбительно.

Я коснулась его.

Голод сорвался. Не как на дороге. Сильнее. Комната исчезла. Я почувствовала Андрея целиком: тепло, дыхание, кровь, желание, жизнь. И одновременно пустоту вокруг этого желания, будто оно ни к чему не было привязано. Я попыталась взять. Нечего. Тогда голод пошёл глубже.

Впервые я почувствовала не то, что Андрей хотел.

А то, от чего он когда-то отказался.

Людей. Города. Имена. Женщину, лицо которой я не успела увидеть. Смерти. Очень много смертей.

Меня отбросило назад не телом - смыслом.

- Что вы такое?

Он схватил меня за запястье. И мир погас.

Не темнота.

Отсутствие необходимости продолжать.

На одну секунду я перестала хотеть есть. Перестала хотеть жить. Перестала хотеть оставаться Анной. Это было настолько спокойно, что я почти согласилась. Вот почему всякая философия отпускания опасна: если произнести её достаточно красиво, насилие начинает выглядеть милосердием.

Потом пришёл страх.

Страх вернул меня. Рука вырвалась сама. Андрей тяжело дышал. На его лице впервые не было спокойствия.

Он сказал, чтобы я уходила.

Я спросила, что увидела. Он повторил, чтобы я уходила.

- Кто была та женщина?

Он поднял глаза.

- Вы.

Внутри всё остановилось.

Нет.

Тогда, сказал он, я называла себя иначе.

Память не дала ничего. Ни лица, ни имени, ни даже удобной лжи, за которую можно было бы ухватиться.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно просыпается что-то сильнее голода. Не страх. Не ненависть. Желание знать. Настоящее. Моё. Не отражённое от мужчины, не украденное у клиента, не выращенное чужим взглядом. Моё.

И впервые за несколько сотен лет оно оказалось таким сильным, что рядом с ним чужое желание перестало иметь вкус.

Глава четвёртая

Существует много способов сказать человеку неправду, не соврав ни одним словом. Андрей, кажется, знал большинство.

Он стоял в прихожей почти пустой квартиры, и свет из комнаты резал его лицо на две части. Обычный мужчина в сером пальто. Нормальный голос. Нормальные руки. Почти нормальное желание, от которого моему голоду не доставалось ничего. Всё в нём выглядело человеческим, кроме главного: Андрей помнил меня лучше, чем я сама.

- Я называла себя Анной восемнадцать лет.

Он кивнул.

- Знаю.

Слово прозвучало слишком спокойно. Захотелось ударить его не за ложь. За это «знаю». За мужскую привычку произносить чужую биографию тоном человека, который давно дочитал инструкцию и теперь ждёт, когда владелица наконец перестанет тыкать пальцем не в те кнопки.

Когда я спросила, что значит «называли себя иначе», Андрей отошёл к окну, но не подошёл к стеклу. После того, что случилось между нами, расстояние явно стало для него такой же практической величиной, как температура или давление. Он смотрел не на улицу, а куда-то в чёрный прямоугольник отражения. В документах, сказал он, я была Анной. На работе тоже. Но когда пришла к нему в мае, попросила не называть меня этим именем.

- И как мне следовало себя называть?

Он помолчал.

- Лидией.

Имя вошло под кожу без стука. Лидией я действительно была. До Анны. Достаточно долго, чтобы оно осталось внутри тем старым шрамом, который уже не болит, но палец почему-то находит его сам. Квартира на Кутузовском. Мужчина по имени Аркадий, давно умерший, хотя при жизни он сам себе казался слишком основательным для смерти. Первые мобильные телефоны, валютные обменники, пустые витрины начала девяностых, чужие машины, новые деньги, старая нищета, женщины, которые учились быть дорогими быстрее, чем мужчины учились не выглядеть растерянными рядом с дорогими женщинами. Лидия умела жить в этом времени. Она вообще многое умела. Поэтому однажды мне стало тесно внутри неё, и появилась Анна.

Возвращаться обратно я никогда не собиралась.

Почему Лидия, Андрей не знал. Майская я не объяснила. Только сказала, что Анна больше не выдерживает. Мне захотелось рассмеяться, но получилось плохо. Слишком театральная фраза. Слишком похожая на то, что человек говорит в мае, когда ещё уверен, что сентябрьская версия будет благодарна за загадочность. Прошлое вообще любит оставлять записки без адреса, а потом удивляться, что будущие жильцы квартиры называют это мусором.

- Очень драматично.

- Тогда мне тоже так показалось.

Он сказал это спокойно, но теперь я уже видела, что спокойствие даётся ему усилием. Раньше принимала его за отсутствие эмоций. Ошибалась. Эмоции у Андрея были. Просто он не позволял им автоматически становиться поступками. Наверное, это и раздражало больше всего. Мужчины обычно делают из желания событие, из страха - приказ, из вины - заботу. Андрей умел держать чувство внутри, не превращая его в закон для окружающих. Кроме тех случаев, когда речь почему-то шла о моей памяти.

Я потребовала показать остальные майские видео. Андрей отказал. Не из грубости. Хуже - из уверенности, что имеет право отказать. Я уже видела их в мае, сказал он, а теперь не помню, и поэтому он не даст смотреть снова.

Телефон лежал на столе. Видео с кафе всё ещё было открыто. За ним обнаружилось ещё несколько файлов с датами. Все майские. Палец уже нажимал на следующий, когда Андрей забрал телефон. Не резко. Просто забрал, как забирают нож у человека, который пока не решил, кого резать - другого или себя.

- Это моя жизнь.

Он положил телефон экраном вниз.

- Была вашей.

Несколько секунд я смотрела на чёрный прямоугольник. Телефон выглядел безобидно. Тонкая вещь на столе. Стекло, металл, чужой пароль. А внутри - куски моей жизни, к которым меня не пускали двое мужчин и одна прежняя версия меня самой. Очень современно. Раньше женщине могли не отдать письма, запереть дневник, спрятать свидетельство о рождении, не сказать диагноз, убрать паспорт в верхний ящик. Теперь всё стало аккуратнее: данные защищены, доступ ограничен, пользователь временно не авторизован.

Андрей спросил, уверена ли я, что всё случившееся с моим телом автоматически принадлежит той, которой я являюсь сейчас.

Вот он, любимый фокус умных людей: не отвечать на вопрос, а расширить его до размеров пропасти. Я не спрашивала философию. Я спрашивала, что со мной произошло. Но Андрей был прав в одном, и это бесило сильнее всего: это действительно был один и тот же вопрос.

Если майская Анна касалась Кирилла, лгала, просила, боялась, хотела исчезнуть, кто теперь имел право на последствия? Я - потому что тело осталось моим? Она - потому что решение приняла она? Или никакой Анны вообще не было, только очередная временная администрация в старом здании, где каждый новый управляющий обнаруживает долги предыдущего и делает вид, что не подписывал договоры?

- Не начинайте.

- Вы спросили.

- Я не спрашивала философию. Я спрашиваю, что со мной произошло.

- Это один и тот же вопрос.

- Только для человека, которому не хочется отвечать.

Андрей устало провёл рукой по лицу. Впервые за вечер он выглядел не загадочным, не опасным, не непригодным в пищу, а просто уставшим. Почти человеком. Это тоже раздражало. С людьми проще, когда они остаются функциями.

Кирилл Савин, сказал он, появился в апреле. Имя ничего не сказало. От этого стало страшно. Апрель я помнила. Во всяком случае, считала, что помню. Работа, агентство, две поездки, несколько клиентов, один мужчина, которого пришлось передать другой консультантке, потому что он влюбился не в меня, а в идею, что ещё способен влюбиться. Никакого Кирилла Савина там не было.

Савин руководил компанией, которая занималась моделированием человеческого поведения. Андрей объяснил это сухо: модели, прогнозирующие действия человека раньше, чем он сам считает решение принятым. По сути - рынок чужих импульсов, упакованный в презентацию для инвесторов. Все рекламные компании рассказывают такое тем, кто готов платить за ощущение будущего. Разница, по словам Андрея, была в том, что эти действительно научились.

Конечно. Москва любит людей, которые заранее знают, чего ты захочешь. Девелоперы знают, где тебе лучше жить. Банки знают, сколько тебе можно доверять. Маркетологи знают, какую версию себя ты купишь в следующем сезоне. Государство знает, что тебе полезно. Мужчина знает, когда тебе можно узнать правду. На этом фоне компания Кирилла Савина выглядела не исключением, а естественным развитием городской среды.

Я спросила, спала ли с ним. Пауза вышла чуть длиннее необходимого.

- Нет.

Это почему-то развеселило. Не потому, что ответ имел значение. А потому, что желание Андрея дрогнуло. Совсем немного. Другой мужчина даже не заметил бы у себя этого движения. Андрей заметил и попытался убрать. Поздно.

- Ревнуете?

- Нет.

- Врёте.

- Это не ревность.

- А что?

- Сейчас неважно.

Маленькая победа оказалась неожиданно вкусной. Почти. С Андреем всё оставалось испорченным: желание было, но пищей не становилось. Зато собственное удовольствие от укола принадлежало мне. После последних суток это уже казалось роскошью.

Андрей перевернул телефон, открыл файл и поставил передо мной.

- Смотрите.

Запись была сделана в помещении, похожем на офис после окончания рабочего дня. Большие окна, тёмные столы, погашенные мониторы. Камера висела высоко, наверное под потолком. На экране появилась я. Тёмное платье, которое всё ещё висело у меня дома. Рядом с окном стоял мужчина лет сорока: худой, коротко стриженный, без пиджака, с закатанными рукавами рубашки. Кирилл Савин.

Звука сначала не было. Моя экранная версия что-то говорила ему. Кирилл отвечал. Потом подошёл ближе.

Я знала этот момент не памятью. Телом.

Даже через экран было видно, как внутри него происходит знакомое изменение. Мужчина перестаёт просто разговаривать с женщиной и начинает существовать рядом с возможностью получить её. Плечи становятся другими. Взгляд собирается. Появляется вторая версия: увереннее, значительнее, моложе, выбранная женщиной, которую он хочет. Хорошая пища. Очень хорошая.

На записи я приблизилась к нему.

- Достаточно, - сказал Андрей и потянулся к телефону.

Рука сама ударила его по запястью. Не сильно, но достаточно, чтобы остановить. Он не стал спорить. Кирилл на экране что-то произнёс. Моя ладонь легла ему на лицо, потом скользнула к шее. Через несколько секунд он упал. Не театрально, не красиво, без киношного изгиба. Просто ноги перестали его держать, плечо ударилось о край стола, стул отъехал назад на колёсиках и медленно развернулся, будто сцена продолжалась уже без человека.

Экранная Анна опустилась рядом. Кирилл пытался подняться. Пальцы скользнули по полу, нашли ножку стола, сорвались. Он открыл рот, но звука в записи по-прежнему не было, и от этого стало хуже: немой страх всегда выглядит убедительнее озвученного. Она продолжала держать ладонь у его шеи. Слишком спокойно. Вот что было страшнее всего. Не бешенство, не припадок, не голодное безумие. Сосредоточенность. Так человек смотрит на прибор, показания которого наконец начали меняться.

- Выключите, - сказал Андрей.

- Нет.

Кирилл перестал двигаться.

Моя экранная версия сидела рядом ещё несколько секунд. Долго. Непозволительно долго. Потом произошло то, чего я не ожидала. Лицо на записи изменилось. Сначала едва заметно. Глаза стали другими. Затем линия скул. Волосы казались то короче, то длиннее, хотя качество изображения оставалось нормальным. Экранная женщина повернулась к камере, и на экране уже была не Анна.

Лидия.

Я узнала её сразу. Не буквальное лицо, детали за годы перемешались, память всегда врёт в мелочах, когда пытается удержать главное. Но выражение. Способ держать голову. Движение губ. Старая я смотрела из тела новой.

Запись оборвалась.

В комнате стало слишком тихо. На столе стоял стакан воды, телефон лежал рядом, Андрей молчал. Очень обычные предметы. Очень обычная комната. Только что на экране я почти убила человека и не помнила об этом ни секунды.

- Он умер?

- Нет.

- Сколько я взяла?

- Почти всё, что могли.

- Почему остановилась?

Андрей посмотрел на меня.

- Вы не остановились.

Софья сказала то же самое про мужчину у машины. Ты отвернулась, Анна. Это не одно и то же.

Неприятная точность начинала повторяться из разных ртов. Мир вообще любит добивать человека хором, когда тот наконец перестаёт верить одному свидетелю.

Живым Кирилл остался потому, что приехал Андрей. Откуда он узнал? Я сама позвонила ему. Как могла позвонить, если уже не могла остановиться, Андрей не знал. Очень удобно. Впрочем, по его словам, за удобными ответами стоило обращаться к Савину. Он занимался их производством.

В дверь позвонили.

Мы оба замерли. Не потому, что звонок был громким. Просто Андрей сразу изменился. До этого вечера я ни разу не видела, чтобы он испугался. Теперь увидела. Он подошёл к двери, посмотрел на экран домофона и ничего не сказал.

- Кто?

- Останьтесь здесь.

Плохая формулировка. Даже если бы я умирала от послушания, она бы меня вылечила.

Второй звонок прозвучал короче. Андрей не открыл. Из-за двери донёсся мужской голос:

- Мельников.

Голос я не узнавала. Андрей смотрел на дверь так, будто за ней стоял не человек, а прошлое, которое наконец научилось пользоваться домофоном.

- Я знаю, что она там.

Кирилл.

Живой человек, которого я несколько месяцев назад почти убила и полностью забыла.

Дверь открылась после того, как Кирилл сказал, что ему нужен не Андрей, а я, и что решать должна сама. Эта фраза всегда звучит благородно, пока не вспомнишь, как часто люди используют чужое право выбора, чтобы переложить на жертву ответственность за последствия. Пусть сама решит. Пусть сама придёт. Пусть сама согласится. Пусть потом сама разбирается с тем, в какую ловушку вошла на собственных ногах.

Кирилл Савин выглядел старше, чем на видео. Не на несколько месяцев - на несколько лет. Лицо похудело, под глазами лежали тени, на виске белел тонкий шрам, которого в записи не было. Он посмотрел на меня без улыбки. Я приготовилась почувствовать желание.

Почти ничего.

Где-то глубоко оно существовало. Память тела, не больше. Поверх лежало другое. Страх. Кирилл боялся меня. И всё равно пришёл. Это было убедительнее любой смелости. Смелые люди часто плохо представляют опасность. Испуганный человек, который пришёл, обычно представляет её отлично.

- Здравствуй, Анна.

Я не ответила. Он перевёл взгляд на Андрея.

- Значит, опять.

Андрей велел ему уйти. Кирилл сказал, что я должна знать. Андрей ответил, что в прошлый раз я чуть не погибла после того, как решила, что должна. Кирилл не отступил:

- В прошлый раз она хотя бы сама решала.

Андрей сделал шаг вперёд.

- Кирилл.