Субъект отсутствует

Не ноль. Минус.

Голод ударил резко, почти больно. Комната на секунду потеряла цвет. Моё отражение в тёмном стекле шкафа дрогнуло, будто женщина внутри стекла отстала от меня на полсекунды и теперь решала, стоит ли догонять. Я убрала руку.

Андрей смотрел уже иначе. То, что вчера я приняла за профессиональный интерес, оказалось знанием. Не полным. Но достаточным, чтобы смотреть на меня без обычной мужской самоуверенности. Он спросил, нехорошо ли мне. Я ответила, что пройдёт. Он сказал, что обычно проходит. Вот тогда я впервые услышала в его спокойствии не вежливость, а опыт. Он видел такое раньше. Или делал. Или был рядом. В любом случае слово «обычно» в его устах стало хуже угрозы.

Он застегнул папку и сказал, что я выгляжу человеком, который привык получать ожидаемый результат. Я улыбнулась и сказала, что он выглядит человеком, который очень старается казаться обычным. Он ответил:

- Не стараюсь.

Без вызова. Без игры. Поэтому я ему поверила.

Телефон на столе завибрировал раньше, чем я успела решить, стоит ли продолжать. Звонила Лена. Я сбросила. Она позвонила снова. Когда администратор звонит человеку, находящемуся двадцать метров от неё, значит, либо произошло что-то серьёзное, либо ей лень вставать. Лена ленивой не была. Через минуту Андрей ушёл, а я уже натягивала пальто.

Виктор Павлович Зуев исчез.

Его дочь приехала в агентство сама. Женщина лет двадцати пяти, испуганная и злая одновременно, говорила быстро, будто от скорости речи зависела вероятность найти отца. Виктор не отвечал на телефон с вечера. В городской квартире его не было. Машина стояла у дилера, документы на дом уже передали риелтору, помощник на работе сообщил, что Виктор подписал всё необходимое для выхода из компании и попросил его больше не беспокоить. Я спросила, есть ли ещё жильё. Она вспомнила про старую дачу родителей в районе Икши. Дом стоял почти пустым лет десять. Виктор собирался продать его несколько раз, но каждый раз откладывал.

Через сорок минут я уже ехала туда. Не потому, что собиралась заниматься поиском пропавших клиентов. Просто мне нужно было увидеть человека, которого Андрей лишил желания. Если это делал он. По дороге я думала о своей руке на его запястье. Память тела - странная вещь даже у существа, которое не до конца уверено, что тело принадлежит ему. Я всё ещё могла восстановить тепло его кожи и тот короткий момент, когда моё собственное существование будто стало менее убедительным. Это раздражало сильнее голода.

Дом Виктора Павловича я нашла почти в сумерках. Старое садовое товарищество, нормальная дорога только до ворот, потом снег с грязью и редкие фонари. Его «Ленд Крузера» у дома не было. Вообще никаких машин не было. Сам Виктор стоял во дворе и пилил доску. Я узнала его не сразу. В агентство он приезжал в дорогих костюмах, с водителем и телефоном, который звонил каждые три минуты. Сейчас на нём были старые спортивные штаны, куртка неопределённого возраста и шерстяная шапка. Пила застряла в доске.

Он выругался, дёрнул сильнее и только тогда увидел меня.

- Анна?

Он выглядел совершенно нормальным. Это было хуже всего. Без безумного блеска в глазах, без просветлённой улыбки, без бутылки, без религиозной литературы на крыльце. Просто усталый мужчина, который возился с забором.

Я сказала, что его ищет дочь. Виктор поморщился так, будто дочь была не испуганным человеком, а неудобным уведомлением. Телефон действительно сел. Зарядки в доме не было. Предупреждать, по его мнению, оказалось некого. Эта маленькая бытовая деталь ударила сильнее проданного дома и машины у дилера. Раньше Виктор всегда жил в системе адресатов: жена, дочь, водитель, помощник, юрист, любовница, бухгалтер, враги. Его отсутствие обязательно кому-нибудь принадлежало. Теперь оно стало ничьим.

Потом он поставил пилу к стене и спросил, буду ли я чай.

Через десять минут мы сидели в доме на кухне, где пахло холодным деревом, пылью и газовой плиткой. Виктор налил чай в две разные кружки. В одной было написано «Лучший папа», у второй отбилась ручка, и её держали как стакан. Я наблюдала за ним и почти не чувствовала желания. Раньше Виктор был заполнен им до краёв. Желание заработать ещё, выглядеть успешнее, доказать бывшей жене ошибку, найти женщину, купить ещё один дом, похудеть, снова набрать вес, потому что врач запретил сладкое. Теперь всё исчезло. Не заменилось. Исчезло.

В России человек вроде Виктора обычно держится не на душе, а на документах: выписка из ЕГРН, доля в компании, машина в подземном паркинге, дом за городом, часы, которые должны были пережить и тело, и брак. Всё это ещё существовало. Просто внутри Виктора больше не было человека, которому требовались эти доказательства.

Он сказал, что вчера сидел дома и смотрел на часы. Те самые, за пять миллионов. Думал, что изменится, если их снять. Потом посмотрел на квартиру, машину, дом, компанию и увидел везде одно и то же. Он собирал всё это годами, потому что ему казалось: после следующей вещи наступит состояние, ради которого всё и делалось. Станет нормально. Нормально не стало. Ему просто расхотелось проверять.

Я почувствовала почти физическое отвращение. Не к Виктору. К тому, что с ним произошло. Живой человек сидел передо мной, пил чай, держал кружку с отбившейся ручкой и рассказывал о собственном внутреннем исчезновении так, будто наконец разобрал шкаф. Самое страшное в нём было не равнодушие. Самое страшное - отсутствие горя по тому, кого он потерял. Он не оплакивал прежнего Виктора. Он даже не считал, что тот умер.

Я спросила, встречался ли он с Андреем Мельниковым. Виктор подумал и вспомнил смутно: да, вроде, говорили про помещение. В его памяти эта встреча лежала рядом с забором, севшим телефоном и холодным чайником. Никакого ужаса. Никакой точки перелома. Человек редко замечает момент, когда из него вынимают двигатель. Он просто потом удивляется, почему больше никуда не едет.

Я обвела рукой кухню, пытаясь объяснить, что спрашиваю не про документы и не про помещение. Виктор рассмеялся.

- Забор?

Я не стала отвечать.

Человек, потерявший желание, не выглядел мёртвым. Это нарушало красивую теорию, которую я успела построить за последние сутки. Он хотел есть. Хотел починить забор. Хотел, чтобы дочь перестала волноваться. Но всё это были желания другого порядка - короткие, простые, не создававшие вокруг человека второй жизни. Он не хотел стать кем-то. Вот чего в нём больше не было.

Я попробовала слегка коснуться его обычным способом. Ничего. Виктор был почти несъедобен. Он заметил мой взгляд и спросил, зачем я приехала на самом деле. Я сказала, что попросила дочь. Он не поверил. Это было почти приятно: маленькое сопротивление прежнего Виктора, последняя бытовая искра человека, который ещё недавно мог спорить с миром из-за процента по кредиту и места на парковке.

Он снова взял кружку. Я почувствовала слабое желание понравиться мне своей шуткой. Совсем маленькое. Почти сразу оно погасло. Не исчезло насильно. Просто Виктор перестал за него держаться. Мне стало холодно.

Снаружи хлопнула дверца машины. Виктор выглянул в окно.

- О, Андрей приехал.

Я медленно поставила чашку.

Он вошёл без стука, как человек, которому разрешили приезжать сюда раньше. В руках была папка и пакет из магазина. Увидев меня, Андрей остановился. Не удивился. Остановился. Виктор забрал у него пакет, сказал что-то про зарядку и документы и ушёл в другую комнату. Мы остались вдвоём. Андрей снял пальто и повесил на крючок.

Он заметил, что я быстро ищу объяснения. Я сказала, что он быстро избавляет людей от жизни. В его лице что-то изменилось. Почти ничего, но я уже начинала понимать: с Андреем «почти ничего» часто было максимальной доступной громкостью.

Он сказал, что Виктор жив. Да. Жив. Пил чай, пилил доску, искал зарядку, узнавал меня, шутил. Самая удобная форма катастрофы - та, которую можно назвать жизнью и больше ни за что не отвечать.

Андрей сказал, что желание и жизнь - разные вещи. Сказал спокойно, почти бережно, как врач сообщает пациенту, что ампутация прошла успешно. Ему было удобно так думать. Людям вообще удобно отделять жизнь от того, за счёт чего она держалась, особенно если отрезал не ты.

Он посмотрел в сторону комнаты, где Виктор искал розетку, и сказал, что тот был несчастлив. Теперь счастлив? Андрей не знал. Отличная работа.

Он подошёл ближе. Вот тогда я почувствовала его желание снова. У меня пересохло во рту, хотя это было совершенно бессмысленно физиологически. Андрей сказал, что я его боюсь. Я не боялась. Во всяком случае, так было удобнее считать. Но приехала я не из милосердия, не из профессионального интереса и не из желания помочь дочери Виктора. Я приехала потому, что Андрей портил еду.

Я сказала это вслух.

Он впервые улыбнулся по-настоящему.

- Вот теперь честно.

Мне захотелось ударить его. Это было неожиданно и приятно. Желание было моим. Совсем моим. Не отражённым от мужчины. Не чужим. Не тем, что появлялось во мне как ответ на чужую версию себя. Моё. Злое. Прямое. Некрасивое. Поэтому особенно убедительное. Андрей, кажется, понял раньше меня.

- Осторожнее, - сказал он.

С собственными желаниями, добавил он. Так, будто мои собственные желания были для меня опаснее чужих.

Я сделала шаг к нему. Голод мгновенно усилился. Вместе с ним усилилось и другое. Он хотел меня. Я хотела его. Эти две вещи впервые в моей памяти не давали мне никакого преимущества. Я коснулась его груди ладонью. Он не отступил. На секунду всё вокруг стало очень тихим.

Потом я почувствовала, как из меня уходит сила. Быстро. Не каплями, как в кабинете. Сразу. Я отдёрнула руку, но поздно. Кухня качнулась. Лицо Андрея стало чужим, потом снова знакомым. Я ухватилась за край стола.

- Что вы делаете?

Он ответил:

- Ничего.

И это было хуже. Он действительно ничего не делал.

Я вышла на улицу, почти не попрощавшись. До машины было метров тридцать, но уже на середине дороги я поняла, что расстояние оцениваю неправильно. Сначала показалось, что автомобиль стоит совсем рядом, потом - что в конце улицы. Фонари расплылись, снег под ногами стал слишком белым.

Я открыла машину со второй попытки и села за руль. В зеркале заднего вида была незнакомая женщина. Не страшная. Это почему-то испугало сильнее. Ей было около сорока. Тонкие губы, светлые волосы, маленький шрам возле брови. Я никогда не носила такого лица и не помнила никого, у кого могла его взять.

Я отвернулась. Посмотрела снова. Теперь там была Анна.

Я завела двигатель. Машина попросила подтвердить профиль водителя и включила камеру распознавания лица. Обычно это занимало меньше секунды. На экране появился круг. Потом надпись: «Лицо не распознано». Я попробовала ещё раз. Камера посмотрела на меня. «Профиль не найден».

Смешно. Человеческие системы никогда особенно меня не любили. С фотографиями случались расхождения, биометрия иногда капризничала. Но эта машина узнавала меня четыре года. Машина не испугалась и не удивилась. В этом цифровые вещи были честнее людей. Они не говорили: «Ты изменилась». Они просто переставали открывать дверь.

Я выбрала гостевой режим и выехала со двора.

На трассе стало хуже. Голод обычно ощущался пустотой внутри тела. Сейчас пустота находилась снаружи. Она словно снимала меня слой за слоем. Сначала я перестала чувствовать запах собственных духов. Потом мне показалось, что руки на руле принадлежат женщине старше меня. Кожа была суше, пальцы длиннее. Я моргнула. Руки снова стали моими.

Телефон зазвонил. Лена. Я включила громкую связь. Она спросила, нашла ли я Виктора. Я ответила. Лена успела обрадоваться и замолчала на середине фразы. Эта пауза длилась секунду. Слишком долгую для живого человека и слишком короткую для надежды.

- Ань, это ты?

Вот так мир делает первый официальный отказ. Не громом. Не трещиной в небе. Голосом администратора, которая вчера видела тебя за стойкой и сегодня вдруг не уверена, кто говорит с ней по телефону. Я спросила, кто ещё это может быть. Лена сказала, что голос какой-то. Связь оборвалась.

Я посмотрела на экран. Сеть была. Телефон снова зазвонил. Номер не определился. Я ответила.

- Не смотрите сейчас в зеркала, - сказал Андрей.

Я резко ударила по тормозам. Сзади взревел клаксон. Машину повело на мокром снегу, правое колесо поймало край обочины. Навстречу шла фура. Я вывернула руль, автомобиль бросило обратно на полосу. Фура прошла настолько близко, что весь салон на секунду наполнился её светом. Я остановилась метров через сто, включила аварийку и несколько секунд просто сидела, вцепившись в руль.

Телефон лежал на пассажирском сиденье. Звонок не прервался. Я спросила, что он со мной сделал. Андрей сказал, что предупреждал: я пыталась взять то, что нельзя удержать. Удобная формулировка. Достаточно туманная, чтобы звучать как мудрость, и достаточно точная, чтобы не быть ложью. Я спросила, кто он.

Он не ответил. Сказал только, чтобы я уезжала. Не домой. Потому что сейчас я голоднее, чем думаю, и начну брать автоматически.

Я почувствовала раздражение, почти облегчение. Голод я знала. С голодом можно было справиться. По крайней мере, я слишком долго выживала за счёт этой уверенности, чтобы отказаться от неё из-за одного мужчины в сером пальто. Я сказала, что значит, поем.

Андрей ответил:

- Нет.

В его голосе впервые появилась жёсткость. Сегодня нельзя. Потому что я не смогу остановиться. Я хотела засмеяться. И не смогла.

На встречной полосе остановилась машина. Молодой мужчина вышел, перебежал дорогу и подошёл к моему окну. Видимо, видел, как меня занесло. Он постучал по стеклу.

- Девушка, всё нормально?

Я повернула голову. И почувствовала его. Сразу целиком. Страх за меня. Облегчение, что аварии не произошло. Интерес. Потом - первое мужское внимание, лёгкое, почти невинное. Он заметил лицо, волосы, грудь под расстёгнутым пальто. Мужчины часто называли это заботой. Иногда это действительно была забота. Проблема начиналась через секунду, когда спасаемая женщина становилась не человеком в беде, а доказательством, что он способен быть нужным, смелым и немного желанным.

Обычно это была крошка. Сейчас она пахнула пиром.

Я опустила стекло. Мужчина наклонился и спросил, не плохо ли мне. Я открыла рот, чтобы ответить, и увидела, как в его глазах меняется выражение. Он вдруг расправил плечи. Поправил волосы. Улыбнулся. Ещё секунду назад он просто хотел помочь. Теперь хотел понравиться. Маленькое желание уже начало строить вокруг него другую версию самого себя: хороший человек, смелый мужчина, случайный спасатель красивой женщины на зимней дороге. В другой день я бы почти не заметила его.

Сейчас внутри меня что-то рванулось к нему. Без моего решения. Мужчина побледнел. Улыбка исчезла. Он схватился рукой за дверь моей машины. Я закричала и заставила себя отвернуться. Не остановилась. Отвернулась. В тот момент это оказалось единственным движением, которое ещё принадлежало мне.

Связь оборвалась.

Мужчина отступил, тяжело дыша. Он спросил, что это было, но спрашивал уже не меня. Человек, у которого на несколько секунд вынули внутренний стержень, всегда обращается не к собеседнику, а к реальности в целом. Реальность обычно не отвечает.

Я подняла стекло. Телефон всё ещё работал. Андрей слышал всё.

- Теперь понимаете? - спросил он.

Я смотрела прямо перед собой. Мужчина снаружи медленно возвращался к своей машине. Он шёл нормально, но несколько раз останавливался, будто забыл, зачем вышел. Я спросила, почти ли убила его. Андрей сказал, что нет. На уточнение не ответил.

Я посмотрела на свои руки. Левая была моей. Правая - нет. На безымянном пальце незнакомой руки белел след от кольца, которое я никогда не носила. Я закрыла глаза. Когда открыла, рука снова стала прежней.

Я спросила, что со мной происходит.

На этот раз Андрей ответил сразу:

- Вы распадаетесь.

Это слово я поняла слишком хорошо. Я сказала, что такого не бывает. Он сказал, что бывает. Я спросила, откуда он знает. Он молчал несколько секунд.

- Потому что я уже видел одну такую, как вы.

Я перестала дышать.

- Где?

Ответ пришёл тихо:

- Она тоже сначала решила, что просто проголодалась.

Связь оборвалась. Я набрала его сама. Абонент был недоступен. В машине стало очень тихо.

Я включила внутренний свет и всё-таки посмотрела в зеркало. На этот раз там не было никакой женщины. Несколько секунд зеркало отражало салон, подголовник, заднее стекло, мигающую аварийку и пустое водительское кресло.

Потом в нём появилась я.

Глава третья

Домой я не поехала. Не потому, что послушалась Андрея. Это было бы слишком неприятным объяснением. Просто не хотелось проверять, узнает ли меня консьерж, откроет ли приложение дверь, не посмотрит ли камера в подъезде так же равнодушно, как машина на даче. После разговора с ним я ещё минут пять сидела на обочине. Мимо проезжали машины, каждая ненадолго заливала салон светом, и в эти секунды приходилось удерживать взгляд от зеркала и боковых стёкол. Молодой человек, которого я едва не выпила, давно уехал. Хотелось думать, что с ним всё нормально. Обычно я довольно точно чувствовала, сколько беру. В этот раз не почувствовала ничего, кроме голода.

Телефон снова заработал. Софья ответила после шестого гудка. Мы не общались почти четыре года. Она спросила, кто умер. «Пока никто» оказалось достаточным ответом. У нашего вида хорошее воспитание начиналось там, где у людей заканчивалось любопытство: если одна из нас звонила вечером и говорила, что ей нужно приехать, старшая не спрашивала зачем. Она просто называла дверь открытой.

Софья жила недалеко от Сретенки в квартире, которую купила в начале двухтысячных на имя мужчины, давно умершего от вполне естественной причины. Почему она не переехала, я никогда не понимала. Дом был старый, лифт - новый, соседи менялись с такой скоростью, что никто не замечал женщину, которая за двадцать лет почти не изменилась. Такие дома удобны для бессмертных существ: люди там слишком заняты ремонтом, ипотекой, детьми, собаками и протечками, чтобы всерьёз следить за чужим лицом.

Дверь Софья открыла раньше, чем я успела позвонить. Выглядела лет на сорок. На самом деле была старше меня, насколько вообще имело смысл пользоваться этим словом. Когда мы познакомились, Пётр Первый ещё был жив, хотя уже сильно раздражал всех, кто привык к старым порядкам. Тогда Софья называла себя иначе. Как именно, память не удержала. Или удержала слишком много вариантов сразу, что почти одно и то же.

Она посмотрела на меня и перестала улыбаться.

- Заходи, Анна.

Это было хуже любого вопроса.

В квартире пахло чаем и чем-то горелым. На кухне стояла сковорода, которую Софья выключила, видимо, услышав меня в подъезде. Человеческую еду она любила совершенно искренне и считала одним из немногих достижений вида, которое оправдывает его существование. На столе лежал нож. Софья убрала его в ящик до того, как пальто успело соскользнуть с моих плеч. Движение было почти незаметным. Страшнее стало не из-за ножа, а из-за того, что она уже думала не о том, что со мной случилось, а о том, что я могу сделать.

Она взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету. Пришлось велеть ей не трогать меня. Почему - объяснить не получилось бы. После Андрея любое прикосновение перестало быть нейтральным: чужая рука могла оказаться крючком, чужое внимание - пищей, чужой страх - дверью. Софья сразу убрала пальцы. Не обиделась. Не спросила, что за истерика. Только отодвинула стул.

- Садись.

Я села. Рассказала ей всё, кроме нескольких деталей, которые не имели отношения к делу или имели слишком большое. Алексей Игоревич. Исчезнувшие желания клиентов. Андрей. Его рука. Виктор. Дорога. Мужчина у машины. Когда рассказ дошёл до зеркала, Софья перестала есть. До этого она пыталась жевать, и это было почти успокаивающе: пока старшие едят, мир ещё можно считать пригодным для жизни. Потом вилка легла на край тарелки.

- В зеркале тебя не было?

- Несколько секунд.

Она встала. Не резко. Но в её движении появилась та старшая точность, которая всегда раздражала меня в людях и пугала в наших. Софья не суетилась. Суетятся те, кто ещё надеется, что всё обойдётся. Она пошла в комнату, вернулась с небольшим зеркалом и поставила его передо мной.

Я отвернулась.

- Не надо.

- Именно надо.

В её голосе не было заботы. Забота в серьёзных ситуациях часто мешает. В ней было что-то полезнее: холодное нежелание дать мне соврать себе.

Зеркало пришлось взять. Из него смотрело нормальное лицо. Тёмные волосы. Те же глаза. Ничего не поплыло, не дрогнуло, не исчезло. Можно было бы выдохнуть, если бы зеркалам я верила больше, чем испуганным старшим.

- Видишь? Всё прошло.

- Назови своё первое лицо.

Зеркало опустилось само.

- Первое.

Софья не просила имя. Она спрашивала лицо. И этим сразу портила привычную защиту. Имя можно выбрать, купить, украсть, забыть, сменить в документах, произнести с нужной интонацией, заставить людей повторять. Лицо сложнее. Особенно первое. В памяти возникла женщина в тяжёлой одежде, туго собранные волосы, холодная комната. Потом другое лицо. Потом ещё одно. Все выглядели убедительно. Ни одно не казалось первым.

- Агата.

- Это имя.

Неприятно стало не потому, что она была права. От того, что была. Софья забрала зеркало и поставила его на стол. Оно легло отражающей стороной вверх, и теперь между нами лежал маленький прямоугольный колодец с моим лицом на дне.

Она спросила, думала ли я когда-нибудь, почему мы не распадаемся каждое утро. Ответ «потому что не должны» прозвучал жалко ещё до конца фразы. Софья посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который принёс на пожар стакан воды и гордится предусмотрительностью.

Она сказала: мы думаем, что держим форму сами. Это не совсем так.

Дальше Софья говорила мало, но каждое слово цеплялось за то, что уже произошло. Тело запоминает себя. Но не только тело. Люди тоже запоминают тебя. Сосед знает, что ты Анна. Лена знает. Мужчины знают. Камеры, фотографии, документы, привычки, переписки, ключи, пропуска, случайный продавец внизу, который три года видит одно и то же лицо и перестаёт удивляться. Каждый раз, когда мир узнаёт тебя, он не просто подтверждает паспорт. Он подтверждает форму.

Слушать это не хотелось. Слишком многое сразу становилось унизительно зависимым. Зеркало на столе держало моё лицо ровно до тех пор, пока взгляд был направлен в него. Женщинам веками объясняли, что лицо - их капитал, потом удивлялись, что они боятся потерять себя вместе с ним. Для обычных женщин это была социальная клетка. Для меня, как выяснялось, могло оказаться медицинским фактом. Или метафизическим. Разница зависела только от того, сколько крови будет на полу к утру.

- Если подтверждение ослабевает, форма начинает плавать, - сказала Софья.

Она не делала из этого тайны, не украшала словами, не превращала в красивую древнюю мудрость. Большинство религий действительно начинается с того, что кому-то не хватило слов для описания проблемы. Но Софья, в отличие от основателей религий, слишком хорошо знала цену красивым объяснениям. Красивое объяснение обычно появляется там, где кто-то уже не смог помочь.

Пришлось вспомнить Андрея. Человека, рядом с которым желание становилось слабее не потому, что он подавлял его силой. Просто рядом с ним человек вдруг переставал считать своё желание приказом. Софья знала о таких. Не об Андрее, нет. О природе. О следе. О старой опасности, которую наши обычно предпочитали не обсуждать за едой.

Когда-то, до электричества, ей попадался один такой человек. Через неделю после него исчезла одна из наших. Не умерла. Это было бы проще. Сначала у неё менялось лицо. Потом голос. Потом люди перестали узнавать её на улице. В конце Софья сама смотрела на неё и не могла вспомнить, кого видит. Однажды та просто не пришла. Софья искала. Не нашла.

Я встала.

Андрей сказал, что видел такую, как мы. Софья не удивилась так, как должна была бы. Это тоже было ответом. Она только посмотрела на меня и спросила, предпочитаю ли я продолжать экспериментировать на автомобилистах. Я сказала, что не собиралась брать того мужчину. Софья ответила слишком точно:

- Именно это меня беспокоит.

Старших особенно легко ненавидеть в моменты, когда они правы.

Телефон лежал на столе. Я взяла его скорее для того, чтобы занять руки, чем для проверки. Галерея открылась с фотографии, сделанной неделю назад на каком-то мероприятии агентства. Лена, двое консультантов, я. Лицо нормальное. Следующая. Нормальное. Ещё. Ноябрь. Октябрь. Сентябрь. Пальцы листали быстрее. Софья молчала, и это молчание давило сильнее вопросов.

В августе движение остановилось. На экране была фотография из ресторана. Я сидела за столом с клиенткой и улыбалась. Ресторан помнился. Клиентка тоже. Вечер - нет. Не в обычном смысле, когда событие забылось и начинает возвращаться по деталям. Факты были на месте: кто сидел рядом, что заказывали, зачем встречались. Но внутри воспоминания не было ничего. Будто я прочитала о нём в чужом отчёте.