Цветы

И как до прочтения душа Айяй на распашку, ощущения знакомые Гертруде не по опыту тела, но совершенно другому опыту, она продолжала смотреть в ее душу, изредка прерываясь на мысли о своих глазах и некой в них силе, что может сила эта есть в каждом, но каждый не хочет видеть ее в себе. Маленькая незаметная слеза скатилась по щеке – капельки, очищающие душу Айяй вновь и вновь.

«Я больше ее не увижу».

Глава 7

Быть с собой и никокого не замечать. В потоке мыслей собственных гулять иль раствориться все в одно. Не думать ни о чем. Дышать и с каждым вдохом быть единой, в дыхании своём исчезнуть. Гертруда исчезала. Каждый день она уединялась с природой и каждый день ей хотелось ещё большего уединения. Она ходила в розовые сады и в лабиринты роз, ходила к реке и к озеру, ходила везде, где было мало людей и только природа. Она не появлялась на самих источниках, там были господа, что пили воду для своих желудков и трепетно обсуждали здоровье, последние новости, других господ, что не присутствовали при обсуждениях. Иногда наблюдая за ними, Гертруда невольно сравнивала людей с цветами, но все ее сравнения исчезали, когда до ее ушей доносились обрывки фраз, слова и упреки, которые человеческие уста произносили с легкостью, ужимки тела и лукавые улыбки. В миг наблюдений за розами: цветок, лепесток, стебель, шипы,- она могла ощущать всей душой любовь к людям, но лишь глядя на цветы, пока она не научилась принимать их всецело и видеть то чистое зерно, сидящее в каждом. К слову, может ей и не хотелось этого. Труди снова рвалась в бой к кустарникам роз, она вновь искала у них утешения сама не зная от чего.

В один из таких дней Гертруда сидела в розовом саду на белоснежной лавочке, по бокам от нее были кусты бордовых роз, позади неё были кусты розовых роз, прямо перед ней были кусты белых роз. Она читала. Летали пчёлки и трудились, было утро. Труди подняла голову и на неё неслись огнегривые облака львов, улыбаясь и рыча они излучали целое полчище лучей, её друзей, которые смеялись так, как никто на свете смеяться не мог и только Труди могла услышать их смех даже в дождливый день, даже в серый день. Она улыбнулась им в ответ и перевела взгляд на розы:

«Я - этот бутончик маленькой розы на огромном кусте из роз. Со своими желаниями и со своими потребностями к свету. Только этот бутончик он счастливее меня? Потому он не думает о своём счастье, он есть бутончик розы, а может и того не ведает. Я спрашиваю о счастье, а не это ли самая огромная наша ложь. Счастье…Счастье…Счастье испытывают душой. И вот, что я думаю, душа всегда его испытывает, а я человек, я Труди ищу счастье. Ищу его в прохожих, ищу в мечтах своих или чужих, ищу его в цветах и нахожу, правда не своё, а его собственное или правильнее сказать всеобщее. Вот отчего привлекают меня цветы. Цветы – это всеобщее, вселенское счастье. Этот бутончик розы является счастьем, возможно, что он не знает себя, как бутон, но он знает счастье. Он есть счастье, он есть любовь, он есть сама Вселенная, есть Бог. А я думаю о себе и знаю себя всего лишь как человека. Я говорю о себе как о человеке, мечтаю как человек и даже иногда завороженно вглядываясь в этот бутончик или в свой лучик или же в небо – я остаюсь человек, что не испытывает себя, а думает и говорит»

Труди снова погрузилась в книгу и окружающий мир для нее начал исчезать, сначала пропадали краски рядом, затем умирали звуки, иногда сильный звук или врезающаяся в лоб бабочка могли вернуть её в мир жизни, но затем она всё глубже и глубже погружалась в книгу, очутившись там рядом с главными героями и переживая все то, что был для них написано. Проходило короткое время и Гертруда уже не была с пчёлками, цветами и бабочками, она была в буквах и строках, испытывая на себе всё то, что желал бы писатель, чтобы испытали его читатели. Бывало она прочтёт столь ужасное или, наоборот, восхитительное, поднимет глаза от книги и долго смотрит вдаль, возвращаясь к своему миру растений, неба и блужданию разума, осмысливая прочитанное.

Но в этот раз Гертруда глубоко утонула в новом романе и жила мыслями главных героев, испытывала их же чувства внутри себя и не успела заметить, как некий персонаж напротив её лавочки сидел и наблюдал за ней с присущей ему таинственностью. Между их лавочками был небольшой круглый фонтан, который бил еле слабую и еле живую струю не более полуметра. Брызги от него иногда закрывали наблюдателю черты лица Гертруды, от того он часто двигал головой, как змея под дудку, а точнее змей. Труди подняла глаза. Она смотрела вдаль и была ещё глубоко в книге. Её взгляд обратился к белой лавочке напротив и почудилось, что кто-то чужой наблюдает за ней, но она никого не могла заметить за белым льняным костюмом. Тогда посидев с пол часа и, наблюдая за розами и шмелями, Гертруда резко встала и вышла из розового сада. Человек в белом льняном костюме остался сидеть, как статуя, проводив глазами объект своих наблюдений.

Труди и в голову не могло прийти, что кто-то наблюдал за ней, когда в голове еще бушевал диалог героев романа.

«На моём дне рождения в сиреневом саду…»,- повторила она в мыслях, остановилась, оглянулась в сторону розового сада и мгновенно побежала туда. На двух белых лавочках Гертруда никого не обнаружила. Абсолютно пустые и невинные белоснежные лебеди, она заглядывала под них, за них и около них, но никого не обнаружила. Труди бегала в другую сторону от сада и возле сада по аллее, но ни одной живой души. Н и к о г о.

«Это было видение или что? Я опять его упустила…Кто ходит за мной по пятам? Кто смотрит на меня и я его не вижу. Кто только изредка шумит, показывая своё присутствие, а затем беззвучно исчезает?! Как же мне тебя поймать?».

- Как мне тебя поймать?!,- сказала она вслух и довольно громко

Труди ещё раз оглянулась по сторонам и отправилась в номер, всю дорогу она прокручивала в голове кто же это мог быть: «человек или плот моих фантазий, кто-то мифический или праздный обитатель», а через час уже и не помнила об этой истории. Теоретически она, конечно, помнила её, точно также, как и с днём её рождения, на подкорках памяти, однако не прокручивала ее в голове как и не было силуэта в белом костюме на белой лавочке. Идея бабушки определённо оправдалась для Гертруды, впервые она так долго не видела никого из родных и не испытывала грусти или скуки. Каждый ее день составлял прогулки с собой, особенно полюбившиеся вечерние походы, когда наступают легкие сумерки перетекающие в теплый вечер, когда поют цикады и тут и там слышны смешки и шепотки, тогда Гертруда находила самое укромное место, закрывала глаза или поднимала голову к звездам и просто слушала все, что было в эту секунду вокруг нее. В этот момент она испытывала полное счастье без ощущений принадлежности к статусу дочери, сестры, внучки или энных, появившихся, таких как поиск избранника жизни. Она проваливалась в свой собственный выстроенный мир. Зачем в принципе нам думать о будущем? Мы полагаем, что думая о будущем или мечтая о нём мы приближаем его к себе, на самом же деле строим параллельную иллюзорную реальность, где нам бы хотелось…

Труди уже давно построила себе такую реальность. В этой реальности она одна: жила одна, гуляла одна и не имела надобности нуждаться в ком-то. Планета цветов, запахов и природных явлений. В этой реальности ничто не могло посягнуть на нее и ни на что не могла посягнуть она, все возникало само по себе и уходило переставая быть. Жизнь в гармонии. Сейчас она гуляла в этой реальности и чем глубже погружалась в неё, тем более ощущала небывалую свободу духа. Она чувствовала как её тело растворяется в пространстве, расщепляется на маленькие волокна и летит в общий водоворот событий. Сначала пропадало ощущение рук и ног, затем носа и лица, далее всего тела. Так глубоко Гертруда попала в него впервые, но ей казалось, что она же здесь бывала и не один раз. Ещё ребёнком она часто представляла, что та жизнь которой она живет сон, но когда ложится спать, то где-то обязательно просыпается, где идёт её настоящая жизнь, она всячески пыталась запоминать процесс засыпания, но ей этого не удавалось, вместо этого она видела смешные и светлые сны. И вот сейчас, в этот момент, Труди чувствовала, что она находится в том самом настоящем месте, настоящей жизни, куда так стремилась в детстве, что так давно искала. Она глубоко вздохнула и наслаждалась моментом.

Глава 8

День начался обычно, за исключением выглянувшего солнца. Последние два дня лил нескончаемый дождь. Гертруда дождя не боится, а даже любит. Она брала трость в холле пансионата, надевала резиновые сапоги, которые ей одолжил новоиспечённый друг садовник, что неудивительно для Труди, она всегда радовалась и находила дружбу с людьми дела больше, чем со знатным обществом, считая первых искреннее и поглощенных жизнью, чем притворных вторых. И шла гулять. Гуляла Труди не так долго, но ликование того, что на улице не было ни единой души, переполняло её через край, удовольствие ее выливалось из чаши сердца и текло рекой вокруг нее. В один из таких дождливых дней, она снова увидела странную фигуру. Идя по узкому лабиринту из кустов, некий в зелёном плаще проскользнул впереди неё ни с того ни с сего. Труди прибавила шаг, завернула за угол и снова никого. Неприятное ощущение, что за ней наблюдают поселилось не только внутри, но и вокруг нее. Она разозлилась не на шутку, тут же сложив все данно из уравнения, встала в воинствующую позу и громко сказала: «Эти игры не по мне!». Сама не зная, кому она так угрожает, развернулась и быстрым шагом удалилась в пансионату. Этот случай не выходил у неё из головы. И в первый солнечный день после дождей Труди так обрадовалась свету, но настороженно выглянув на улицу села в раздумьях на софу, подглядывая в мир через тюль.

«Что за странное чувство поселилось у меня в груди. Я…как будто бы боюсь выходить на улицу. И что за ощущение невидимого наблюдателя. Возможно, это от длительной изоляции. Я ни с кем тут не общаюсь. Сегодня же надо с кем-то познакомиться. Человек – социальное существо, от того мне видимо необходимо иногда с кем-либо да переброситься парой фраз». Заряженная внутренним наставлением смелая Гертруда вышла из своего номера и отправилась гулять, пообещав себе, что первый же кто ей понравится будет вынужден общаться с ней весь день и вечер. На беду или же на счастье ей совершенно никто не нравился и даже взглядом не зацепиться. Она бешено искала в густой серой массе хоть какой-то блеск и свет, хоть какой-то, но всё было тщетно. Уставшая от самой себя и своих идей Труди была и в цветочном лабиринте и у фонтана с розами, у пруда в тенистом лесу и в розовом саду – не было никого, абсолютно никого, кто привлёк бы её внимание, наоборот, они все лишь отталкивали её.

«Что ж…Может это все я? И своим настроем отталкиваю людей непроизвольно вижу всех в сером свете…Несчастные, несчастные или…несчастная, несчастная я, ой, что это я? Жалею себя? а как смешно. Неееет уж, Гертруда, надо с кем-то завести разговор. Бывает же такое, когда долго не разговариваешь с людьми, то можно и вовсе забыть, как звуки издавать». Размышления Труди перебил невыносимый блеск, слепящий глаза, она бросила на землю камушек, который крутила в руках подняла голову и замерла. Перед ней был юноша. Его волосы были настолько светлы, что казалось он седой. Костюм, надетый на нём отдавал серебром и было ощущение, что он звезда, упавшая с неба и приземлившаяся в саду пансионата. На лацканах его пиджака были вышиты цветы хенополиса, что не сразу бросилось ей в глаза. Она стояла и молча взирала на него, очень медленно к её понимаю доходил факт, что с юношей они знакомы: «Это же он был на моём балу...Это же он разговаривал с Гансом. Абсолютно точно он, только отныне он не бежит, а молча стоит и улыбается. Странный такой. Это же он был всё время рядом и наблюдал за мной. Но для чего? И почему я заметила его только сейчас»

- Отчего же Вы не убегаете?,- язвительно заметила Гертруда, ей показалось, что всяческая фамильярность в отношении молодого человека лишняя, она была абсолютно уверенна, что именно он наблюдал за ней все эти месяцы.

- Отчего же Вы не проходите мимо?,- ответил юноша. Гертруда ещё более встала в стопор, чем была прежде.

- Что Вы сказали?

- Я сказал,- отчетливо произносил он каждое слово,- ранее Вы имели предрасположенность убегать от наших встреч. Сейчас же вы стоите напротив меня и уверенно смотрите на меня, взираете, разглядываете и даже разговариваете,- голос его был слишком мягок. Он хотел показаться ей учтивым, однако, всего одна капля стали в голосе уже говорила о его надменном характере.

«Вот же наглец»,- пронеслось у Труди в голове. Как пронеслось, так и заинтриговало ее дальше.

- Вы знаете кто я?

- Отчего же не знать...я бывал приглашён на ваш красивый бал, правда, люди бывавшие на том балу не впечатлили меня, также, как и Вас…

- Верно! Скучные до потери сознания,- улыбнулась Труди, юноша качнул головой в знак согласия,- Так как моё имя?

- Гертруда.

- Отчего я не знаю Вас?

- Знаете и очень даже хорошо, Вы давно меня не видели, Гертруда. Моё имя Амберсон.

- Амберсон! Амберсон, ну конечно же, Вы брат Клары и Гэби. Я так и подумала на балу. Вы ещё с братцем моим общались. И…,- Труди немного замешкалась, неловко и неверно было ей спрашивать молодого человека что он тут делает, однако, в её маленькой головке проскочило «почему бы и нет» и моментально вылетело,- И что вы здесь делаете, Амберсон?

- Полагаю тоже, что и вы, Гертруда. Отдыхаю от суетности мира, которой и здесь прилично,- в конце фразы молодой Амберсон немного улыбнулся, задумчивой и тихой улыбкой и быстро вернулся к своему не менее задумчивому взгляду.

- Ах, вот оно что,- только смогла произнести Труди. Она почувствовала как сильно он ее заинтересовал. В ней проскочило чувство незнакомое ей ранее. Чувство, что кто-то, кроме нее, может быть интересным в этом мире.

Гертруда была приятно удивлена встрече с некогда знакомым ей человеком, но не знакомым так, как она узнавала его сейчас из простой беседы. Последний раз она видела Амберсона так давно, что кажется тогда они ещё играли в ишрушки. От того, она и представить не могла, что из маленького, худощавого, до неприличия белокурого мальчика вырастит такой взрослый юноша с захватывающей внешностью, отчасти дьявольской, да и игрушки приобрели иную форму. О чём с ним беседовать, также, никак не приходило ей в голову. Она смотрела на него озарёнными глазами, как на ангела, только что спустившегося с небес и сообщившего ей благую весть. Совсем позабыв, что она какая-то там Гертруда. Мысли её по поводу её существования ушли так далеко, что она не сразу поняла, как молодой Амберсон рассказывает ей как давно он в пансионате и когда он обнаружил её. Она всё смотрела на него, невинно улыбаясь и покачивая головой, что можно было бы запросто сказать, что сейчас она не Гертруда и не Труди, а никто иной, как кукла с шарнирами, без мыслей, без эмоций, только с глупенькой и миленькой улыбкой на лице, слушающая своего хозяина.

Амберсон прекрасно видел настрой Гертруды и это понимание являлось для него слаще меда, он чувствовал приятную дрожь от одной мысли, что Гертруда им заинтересовалась, она не могла бы скрыть это от него. От того он старался говорить, как можно больше, выкладывая в свой разговор абсолютно все последние новости, которые успел услышать накануне. Он никогда не обладал сильной болтливостью и, наоборот, считал это одним из грехов. В данной ситуации он не мог оторваться от другого греха под названием самолюбие. Ведь ему очень льстило, что ещё совсем юная Гертруда смотрит на него, как на пришедшее божество, хоть в нем присутствовала обратная этому сторона. Внутри него загорались все возможные огоньки величия мужчины перед женщиной. И он стоял, сиял на пьедестале у Гертруды.

Семья Амберсона соседи семьи Гертруды через лес. Отец его, также, как и отец Гертруды занимался промышленностью, немного благотворительностью и львиную долю своего драгоценного времени обмывал кости другим энным. Семья со своими богатствами, достоинствами и тайнами в шкафу, ведь как известно все семьи разные – все семьи одинаковы.

Амберсон был третьим мальчиком в семье после двух своих братьев близнецов. Следом за ним родились еще близняшки, девочки Клара и Гэби (Гэм). Амберсон был чем-то вроде золотой середины между близнецами или непонятным явлением для своих родителей. Он был самым умным ребенком в семье, а возможно даже самым умным членом этой семьи, однако, это не приносило ему чести в глазах близких. Братья близнецы были старше его на десять с небольшим лет и когда Амберсону исполнилось девять близнецы начали военную карьеру, что явилось основанием высочайшей гордости у отца и матери. Клара и Гэби, имевшие с Амберсоном разницу в три года, были любимицами отца и напыщенного восхищения матери. А вот заумные беседы Амберсона приводили всех в уныние и тоску. Можно было бы сказать, что маленький Амберсон с детства чувствовал себя одиноким, несчастным и потерянным ребёнком, но это было не так. Вся его сила была в одиночестве, с книгой в руках и мольбертом под боком. Мольберт стал для него признаком цвета, весь мир, окрашенный в черно-белый, но занятия с учителями по художству с малых лет показали ему цвет, не в прямом его виде. Амберсон научился подбирать цвета, дабы люди окружающие его не смели и подумать о дефектах, что он испытывал. Изучал природу, читал много книг о растениях и цветах, изучал историю, философию и с возрастом его интересы только росли, не имея шанса остановиться, поглощая все, как черная дыра, углубляясь в пучину недоброго. Предметом насмешок для себя находил свою семью, закрываясь в комнате после ужина пародировал каждого из членов семьи с трудом сдерживая смех. Честолюбив и аккуратен настолько, что с четырех лет не имел няни, так как те просто напросто не выдерживали его педантичность и уходили одна за другой. При всём при этом Амберсон обладал чувством филантропии и видя человеческие страдания, в любом их виде, не мог устоять и не помочь нуждающемуся. Считал, что каждый человек нуждается в наслаждениях, из них состоит суть человеческого существа и каждый имеет свои к ним пути.

Когда мальчику исполнилось шестнадцать лет родители, не скрывая своего желания избавиться от сына, решили отправить его в академию, из которой он не смог бы вернуться на каникулы, предположим в тридесятое королевство: за морями, за лугами, за озерами и реками. К счастью желание Амберсона и родителей совпадали в этом вопросе. В академии Амберсона ценил не только профессорский состав, но и его одногруппники, считающие его лидером во всех их начинаниях. Часто на летние каникулы к нему приезжал Ганс, который благоволил Амберсону, ступая по его следам. Ребята слушали каждое его слово и Амберсон это прекрасно понимал, используя в своих целях. Добившись успеха в академии, экстерном сдав предметы, самостоятельно принял решения вернуться домой и записался на военную службу, решив испытать себя и в военной отрасли, восхищаясь отнюдь не своими братьями, а перепиской с Капитаном, который бывал на балу у Гертруды и был вхож в ее семью.

Вернувшись домой, Амберсон часто гулял по лесу, особенно в сумерках после заката или перед рассветом, когда все замерало в блаженной тишине и где-то притаилось или губительное зло или нечеловеческое блаженство Ганс испытывал особенное наслаждение для себя, это он называл своей страстью к существу. Именно в таких сумеречных прогулках он впервые увидел свою необычную соседку с другой стороны. Доходя до дома своего друга Ганса он раз за разом наблюдал как Гертруда то ловит звезды, то гуляет по росистому лугу, то бежит в полуприсяд от Беллы. На балу в честь ее взросления Амберсон хотел лучше узнать Гертруда, но она постоянно исчезала из поля его внимания. И как заликовало его «страсть к жизни», когда он столкнулся с ней в пансионате, где был вынужден приглядывать за сестрыми сторожевым псом: «Хоть какая от тебя польза»,- прямо сказал ему отец.

И вот неоднозначный персонаж Амберсон встал перед Гертрудой, чтобы та его заметила.

Глава 9

Начало цветения всегда подразумевает радость. Не может виток, дающий новую жизнь являться грустью. То, что приносит печаль должно и называться началом конца. Но как найти тонкую грань между началом цветения и началом конца.

Амберсон ждал более четверти часа свою спутницу, ожидание чего-либо или кого-либо не входило в его планы. Накануне они договорился с Гертрудой пойти на вечернее мероприятие, что давалось на открытой сцене. Это было бы первое посещение общества Гертрудой с молодым человеком не из семьи. Амберсон нервно смотрел на часы, испытывая то смущение, то злость. Лицо его заливалось багровой краской и лиловый костюм становился уже настоящей кожей. Неловкость ситуации подпитывал и управляющий Бальмо, что ненароком бросал молодому человеку подмигивания из-под хитрой улыбки. Злость на Гертруду и себя возрастала с каждой секундой ожидания. В последний раз он взглянул на часы и собирался выйти на улицу как увидел порхающего мотылька из лифта. Она непринужденно разговаривала с посыльным и даже не думала торопиться к нему на встречу. Это еще сильнее задело его чувства, он пылал от ненависти в данную секунду, не зная, как совладать с этим - решил промолчать (наверное впервые для себя). Гертруда, столкнувшись с ним взглядом и, также как и он залилась краской, боясь, что кто-то это заметит. Посыльный, конечно, все понял и невольно позволил себе подтолкнуть молодую особу в сторону спутника и поддавшись толчку она плавно пустилась к молодому человеку.

Лишь поздоровавшись друг с другом молчание повисло между ними вплоть до окончания вечера. Если это было свидание, то весьма неудачное, отчасти по вине Амберсона, его штормило от смущение к злости. И тишина любимая Гертрудой стало ее давить: «Отчего он так суров или я просто навязываю себе эти мысли. Он молчит. Лицо его, как камень. И все же мальчишка. Суровый мальчишка. Что-то в нем так не хватает».

Чистейший сосуд - Гертруда, ее нежные и не окрепшие лепестки не могли знать, что творится в душе искушенного молодого человека, она не могла угадать предпосылок его поведения. До сих пор спутниками ее жизни были отец да брат (если можно их назвать спутниками), но конечно, истинным спутником ее души был Луч, приходящий к ней в солнечный день и в дождливый сон. Она могла увидеть его везде, а был он настоящим или выдуманных не нам решать, ибо что есть настоящее, а что выдуманное?! Но кое-что свое настоящее Гертруда успела узреть – это неспокойствие души, с ней сейчас она была не в ладах. Влюбленность в Амберсона захватила ее всю и казалось бы, но не было ощущения легкости жизни, на место чего пришли терзания о другом человеке, о его мыслях и желаниях. Если бы она только могла знать всю коварность влюбленности, то уделила бы больше внимания концерту скрипки, нежели переживаниям о выражении его лица, а может и сама скрипка с ее волнующими душу струнами стали причиной ее влюбленности. Как сложно разобрать тонкую грань наших чувств. Для Гертруды этот урок только наступил от летящий красоты до полного уродства.

Тем не менее и в сердце Амберсона что-то да происходило. Ситуация его ощущений, казавшаяся ему абсолютно нелепой не давала бросить невыносимый объект тревожности и уйти. Что будет дальше задавал он себе один вопрос. И впервые в жизни не находил ответ, он становился невольным садовником, распускающегося цветка. Цветение.

Гертруда распускалась от каждой их встречи, взгляда, улыбки. Нежным светом, дающим ей силы – была трепетность чувств к Амберсону отличного от остальных по ее мнению. А вот в заботливых руках садовника она мнимо ошибалась. Амберсон не собирался становиться таковым для нее, он и не подозревал, что для кого-то кем-то нужно становиться. А Гертруда фантазировала и задавалась вопросом о своей быстро вспыхнувшей любви: «а не старше ли жизни она?».

Голову ее атаковала саранча мыслей, было потеряно ощущения детства и беззаботности, но было чувство непревзойдённой легкости. Еще немного и она взлетит, будет парить над землей, летать в этом совершенном для себя событии. Курьезность ощущений по большей части, как завершающей каплей, привнес нелепый поцелуй Амберсона. Провожая Гертруду после очередного концерта он соблюдал все условия воспитания его статуса, однако сад роз, ставший причиной их общения повлиял на него не самым спокойным образом. Теплый вечер, заигрывающий ветер, звуки лета…и на него нахлынули те самые чувства, странные и непреодолимые, когда он впервые увидел здесь Гертруду в своем собственном мире. Не успев отдать себе отчет, он резко обнял Гертруду за талию, быстро притянул к себе мгновенно ощутив дыхание ее носа на своем подбородке и здесь он еще подумал: «а стоит ли», а после почувствовал ее губы. После этого молнееносного для себя события он смог лишь принести извинения, но руку ее не отпустил. Гертруда не знала как себя вести, но случившемуся не противилась. Оставшуюся часть пути до ее номера они пребывали в молчание.