Цветы

- Сокровище мое, ты единственная в этом доме кому позволено жить так, как хочешь. Это говорит твой отец, а он глава этого дома!

- Папа…,- Гертруда вновь расплакалась и легла на его плечо,- А как же мама? Она уже вовсю подыскивает мне жениха, она хочет видеть мое удачное замужество, но хочет ли она видеть меня счастливой?

- Любой родитель хочет видеть своего ребенка счастливым. Но я тебе кое-что скажу. Не каждый родитель сам счастлив на столько, чтобы разглядеть в чем счастье его ребенка. Для начала нужно быть счастливым самому прежде, чем советовать как быть счастливым другим,- Труди лежала на плече папы и думала только о том, что она будет жить, как хочет, папа ей разрешил. Она уже плохо слышала его слова…

- Папа, а как быть с молодыми людьми, мама будет знакомить меня?

- Милая, она все равно ничего не решит пока не получит нашего с тобой согласия. А мой тебе совет не спорь с мамой, а с молодыми юношами общайся, дай им возможность заинтересовать тебя, дай им шанс, обещаешь?,- папа развернулся к дочери и аккуратно щелкнул ее по носу, как делал это всегда, сколько помнит себя Труди.

- Я постараюсь…

- Теперь отдыхай, моя дорогая, сегодня был сложный день,- папа поцеловал дочь в лоб, еще раз провел рукой по ее волосам,- Я люблю тебя, Труди,- произнес он уже у двери.

- Я тебя люблю, папа,- с улыбкой ответила она ему.

Труди забралась под одеяло, свернулась клубочком и закрыла глаза. Свет от светильника так и освещал половину ее лица, которая отныне сияла в улыбке. Сон незамедлительно пришел.

Глава 4

«Мужчины. Мужчину, которого ты выберешь. Ты должна выйти замуж»,- летал голос матери в голове Гертруды, навязчивые бумеранги из обрывков фраз запускались ее разумом вновь и вновь.

«Кто такие эти мужчины? Двоих я знаю от рождения. Папа и брат. И только в контексте них могу рассуждать о тех, численность которых преобладает. Мой любимый отец и мой невыносимый брат - они настолько разные, хотя являются родственниками…А сколько ещё разных на свете родственников и не родственников. Отец любящий, он умный и сдержанный. Ганс же эгоцентричный павлин, самовлюбленный до стыдобы. Может быть так, что и мой папа в молодости был таким, просто потому, что Значит ли это, что мой папа когда-то был таким же, как и брат, просто потому, что молодые побеги слишком самовлюбленные и наивные. И кто тогда сделал папу умным?». Сидев на подоконнике она возвращалась к своему непониманию от чего никто не хочет дать ей жизнь без наставлений, как-будто она не в мире реальном, а мире выдуманном. Взгляд Гертруды прирос к серо-синему небу и каплям, стекающим по стеклу узором. Если бы ей удалось выскочить из дома, оказавшись под этими каплями, подставить свое лицо под холодные небесные бусины. Она чувствовала как мамины слова: запреты, желания относительно нее сдавливают ее, как она теряет нить со своим настоящим пониманием, в нее ввергалось чувство ответственности, которое утверждало как жить правильно, а как неправильно. Под этим голосом было сложно услышать голос свой собственный, утешая себя лишь тем, что где-то в иной реальности у Гертруды есть свой четко сформированный манифест ко всему, что сейчас она озвучить не может.

«Почему я должна хотеть замуж? Почему должна этого хотеть сейчас или выдумывать с детства истории в этом контексте. Как наличие мужа решит мое жизненное положение? Что мне нравится вообще? Читать. Гулять. Наблюдать. Общение с папой и бабушкой и даже со всеми родными, ведь наше мнение серьезно различается с той же мамой и Гансом. И как во все это вписать кого-то мне чужого, если с родным братом я не могу быть собой. Ганс старше меня и для него участь становиться семьянином раньше, но мама скажет, что у мужчин другое исчисление возраста, а у нас… Нет права на желание? Кто такие мужчины и какова их роль в жизни женщины. И должно ли быть какое-то чувство? Что такое любовь? Это чувство или состояние? У меня очень много вопросов, а ответы никто не сможет дать, кроме меня самой».

Труди вышла из комнаты и из своих серых размышлений, оставшихся на подоконнике. Некогда ее любимое пространство; личный, маленький мир – стал невыносимо скучным, теперь она не ощущала защищенность в нем: сразу после дня рождения Гертруды ее мать велела вынести все атрибуты ушедшего детства, оставив единственную фарфоровую куклу – подарок отца на первый год жизни. Хозяйка комнаты смотрела на происходящее осудительно, а на действия матери скандально, но расстраивало ее только одно – Луч, который она не наблюдала по-утрам на стене и связывала она его исчезновение с внутренними изменениями, не проявляющие себя в жизни, но уже ощутимые внутренним зрением. А мама сама не понимала, что творила, ей казалось, что она делает добро, вопреки чувствам и желаниям человека, в отношении которого она несла это самое добро.

Выйдя в коридор, она обнаружила, что не только её комната, но и весь дом покрылся бесцветной плесенью тоски. Было ли это вызвано отъездом папы или чем-то иным Труди не знала и даже не старалась ощутить. Она, также тихо передвигаясь по большим коридорам, стремясь отыскать хоть кого-то. Обойдя весь дом, наконец, отправилась на зимнюю веранду, где находилась мама. Как всегда в чудесном дневном туалете, ее гнедые волосы частично локонами спускались на плечи и ключицу, которую было видно под нежной вуалью платья. Прическа была нежно-растрепана, такое она могла позволить себе только в отсутствии показанной сдержанности или отца. Труди подошла к ней со спины и порывом нежных чувств обняла ее за шею.

- Здравствуй, мама!

- Гертруда?!,- чуть подскочила она от неожиданных нежностей и захлопнула свою книгу,-Отчего ты так поздно вышла сегодня?

- Мне нельзя выйти на улицу…я сидела в комнате, но тоска так заела меня. Я решила тебя проведать,- приврала дочь.

- Тебе не подобает сидеть в одиночестве без дела, возьми книгу в библиотеке и сядь рядом со мной и ты точно не будешь чувствовать тоску.

- Книга мне не поможет, мама,- Труди села в кресло напротив и свесила ноги с подлокотника, мать сурово посмотрела на эту выходку, но не стала делать замечание,-Удовольствие и радость мне приносят прогулки.

- Что ты найдёшь в своих прогулках?

- Их я нахожу занимательными, за ними я нахожу себя, открываю тайные помыслы своей натуры, слышу, что шепчут мне деревья на мои вопросы, а тут в доме…словно в тюрьме.

- В тюрьме? Бог мой, Гертруда! Какие слова, бросай свою мечтательность или что это за дерзость! Ты уже не ребенок, ты молодая девушка, которая должна готовиться к замужеству. Скажи ты такое мужу своему и он испугается твоих мыслей.

- Тогда зачем мне муж? Если он меня пугается?,- улыбаясь заметила Труди.

- Что значит зачем? Ты хочешь всю жизнь прожить отшельником? Гуляя и разговаривая с деревьями?

- Смотря, что ты под этим воспринимаешь, мама…

- Под отшельником, дорогая?,- мать немного приподнялась поправить платье,- Ты, моя дорогая – отшельник. Ты любишь слоняться в одиночестве, ты разговариваешь с цветами и со всякой живностью. Это общество тебе милее общества людей,- Труди явно улыбнулась, мать охарактеризовала ее верно и это не могло ей не нравиться.

- Да…,- растянуто заявила она,- Но разве ты сама, дорогая мама, не готова была пренебречь обществом людей ради книг,- взглядом Гертруда указала на закрытую книгу на коленях матери.

- Нет,- твердо ответила она,- Ни в коем случае. Книги – это опыт, это знания, это наставления, примеры в конце концов, а люди – это сама жизнь,- мать была довольна своим высказыванием и даже немного задумалась над тем, как великолепно она его произнесла.

- А для меня, мама, жизнь – это цветы, деревья и всякая живность, как ты говоришь. А люди – это отдельные субстанции, каждая со своим миром и мне не интересны их миры,- Труди лежала все в той же позе и начала качать ноги, что уже не на шутку разозлило мать, она стала себя вести слишком фривольно и манерно.

- Гертруда,- держа тон начала мать,- Сядь, пожалуйста ровно. В конце концов, перед тобой твоя мама, а ты ногами болтаешь, словно тебе пять лет…,- Труди неохотно поставила ноги и села ровно,- Спасибо! А насчёт твоего заявления, я тебе отвечу просто: Я согласна, что окружающая нас среда – это форма жизни и, что люди сами по себе отдельные ее единицы, но хочешь ты того или нет тебе придется с этими мирами общаться, не обязательно впускать их в свой, но обязательно быть учтивой к другим. Мужчина может полвека жить без жены, есть разные для этого причины и основания, но женщина - не может, о ней начнут сквернословить в каком бы новаторском обществе ты не жила, а это невыгодная партия,- мама встала и медленными шагами стала ходить, Труди ощутила непроглатываемый комок в горле, она чувствовала к чему пойдёт разговор,- Я и твой отец будем подыскивать тебе достойную кандидатуру, так как ты девушка необычная и рассчитывать на твой выбор нам придётся очень долго, но ты должна осознавать, что выдавать тебе замуж мы собираемся ни завтра, ни через месяц и даже ни через год. Тебе стоит поработать над своим поведением, а это длительный процесс и дай Бог, что к девятнадцати годам мы тебя выдадим и ты будешь готова к этому, но думать об этом ты должна уже сейчас. Со мной никто так не нянчился, как с тобой вся семья, тоном отменного психоаналитика говорила мать,- Ты должна сейчас свыкнуться с мыслью, что станешь женой. Надеюсь хорошего, многообещающего человека,- у Труди скрутило живот и она молча слушала дальше,- Вот как меня выдавали замуж за твоего отца: ни отец, ни мать не спрашивали моего мнения. В восемнадцать лет на одном из приемов мне представили его, а через год он стал моим мужем…

- Он был глупцом?,- пользуясь случаем спросила Труди, перебив столь содержательную речь.

- Что значит глупцом?,- недоумевая спросила мама и обернулась на дочь, от Гертруда можно было ожидать любого вопроса, любой фразы, но каждый раз она удивлялась, как в первый.

- Скажем, он был занудным, заурядным, скучным молодым человеком?

- Нет, не в сила скрыть улыбку ответила мама,- Нет, твой отец был элегантным молодым мужчиной. Ты знаешь, что папа немного старше меня и когда нас представили друг другу он показался мне приятным, хоть и,- она немного замялась,- хоть и со своими особенностями.

- То есть он не был таким глупцом, как Ганс?

- При чём здесь твой брат?,- красная тряпка в виде имени брата Гертруды заполыхала над матерью.

- Ганс старше меня на четыре года, а до сих пор не женат…и вы с отцом не думаете подыскивать ему жену!,- возмущенно заявила Гертруда.

- Для мужчины Ганс еще молод, Гертруда. Тем более он учится. Не мое решение было отправить его учиться, я бы предпочла службу, но так решил ваш отец и я с ним абсолютно согласна. Гертруда, брак – это понимание, это доверие и уважение в первую очередь. И мы с твоим отцом старались понимать друг друга на первых порах нашей совместной жизни, находить компромиссы. Быть едиными во всем, становиться семьей…

- А любовь, мама?

- Что любовь?,- с легкой надменностью спросила мать, ее правая бровь поднялась, а глаза потупились.

- Ты любишь папу?

- Моя любовь к нему проявляется в полном уважении и доверии, его ко мне тоже. Но что ты подразумеваешь под этим словом, пылкость чувств, которые ты можешь наблюдать, она махнула рукой в коридор явно имея в виду Беллу и садовника,- Что, Гертруда?

- Я не знаю, что такое любовь, но я думаю, что это не нужно понимать, а необходимо чувствовать,- Труди стало неловко, она сразу вспомнила о любви к деревьям и цветам, о любви к своему Лучику. Мать понимающе на нее посмотрела и в ее глазах на секунду можно было поймать искорку уважения к дочери,- Я могу тебя спросить?

- Конечно

- Кто такие мужчины?,- мама не ожидала этого вопроса и смотрела на дочь, она хотела ответить ей, что они защитники нас, мира, жизни, но от чего-то в ее рту поселился камень, выплюнуть который она была не в силах.

Труди встала, прошла к маме, чтобы обнять ее, она не понимала – делает она это из вежливости или от теплых чувств. Мама долго смотрела ей в след и этот разговор задел в ней что-то иное, что-то, что она и сама пока не могла понять, но оно растекалось по телу теплым чувством. Единственное понятое ею от ее же молчание – это отсутствия ответа на вопрос дочери, совершенно простой вопрос, на который всегда найдется шаблонный ответ, прозвучал от Гертруды так глубоко, не от праздного любопытства, но и от собственного поиска, как атрибута не защиты, а человека.

Глава 5

Бабушка Гертруды является представительницей той части женщин, за которыми все возможные кавалеры бегают, волоча ноги в свое время, а они ко всеобщему удивлению выбирают самую неочевидную партию; замужеством их обаяние не заканчивается, а лишь усиливается, зля представительниц другой части женщин и продолжая возбуждать умы мужского пола от мала до велика; они же ищут во взаимоотношениях с противоположным полом одного – душевного штиля, огорчаясь тем, что так и не довелось отыскать верную женскую дружбу, не подчиняясь никогда правилам и рассуждая исключительно из понимания своего мировоззрения сложно было бы найти дружбу с теми, кто обсуждает энных.

Указав в письме днем приезда день позже данного дня, бабушка Труди уже подъезжала к главному входу. Внучка ее не спала в надежде зацепить хоть видимость ее Луча и услышав шум гравия сразу поняла Айяй приехала. Взглянув на час (пять сорок утра), она быстро выбежала из комнаты встречать ту исключительную женщину, с которой ее ждало море рассказов, эмоций, душевных обсуждений, смеха и радость встречи за эти два года.

Шофер бабушки Ральф подскочил помогать Айяй выходить, Гертруда предвкушала, как она угодит в ее объятия и наблюдала за аккуратными движениями, прикосновениями и взглядами лягушонка Ральфа в сторону бабули.

- Кажется, только ты и ждала меня, дорогая!,- с насмешкой проговорила бабушка, невесомо поцеловав внучку в макушку. Гертруда вдохнула бабушкин запах муската и поняла в ту же секунду как ей не хватало ее, капля слезы скатилась по ее щеке, оставшись незамеченной.

- Айяй,- шепотом произнесла Труди,- Все еще спят и мама будет ворчать, что ты так рано приехала, но я честно скажу тебе, что я этого ждала,- она подняла голову на бабушку и увидела два солнечных диска ярко светивших на неё, янтарные глаза во многих порождающие гнев и слабость, а во многих исключительную любовь.

- Ждешь меня всегда, дорогая!

- Жду тебя любой, Айяй!

- То есть, ты хочешь сказать твоя матушка ещё наблюдает сны?,- с улыбкой на лице сказала бабушка.

Но мама уже спускалась к парадной двери, накинув на себя домашний капот поверх сорочки, наспех пытаясь сделать хоть какое-то подобие пучка на голове. Спустившись на половину лестницы, она остановилась поправить собранный пучок, больше походивший на гнездо и столкнувшись взглядом с Айяй, медленно сошла к ней.

- Моя дорогая,- с чуть заметным вызовом обратилась бабушка к своей дочери,- Ты никогда не готова к моему приезду,- с улыбкой добавила она.

- Здравствуй мама…Как рады мы твоему скорому приезду после письма, иногда проскакивает мысль, что ты отправляешь нам письма с ближайшей станции,- наигранный смех мамы разразился по всему первому этажу дому. Айяй скромно улыбнулась и, приобняв Труди еще сильнее, прошла дальше в дом.

Всего через несколько часов после приезда бабушки, завтрака в кругу семьи не без обоюдных подколок Айяй и матери, нервных вздохов папы, ерзанья Ганса по стулу: Гертруда и ее горячо любимая бабушка гуляли в пролеске недалеко от дома. Взяв ее под руку, тихо ступая по земляному покрову тропы, она слушала каждый вдох и выдох Айяй.

- Как прошел твой праздник, дорогая?

- Мой праздник…,- протянула Труди, бабушка внимательно смотрела на внучку, оценивая ее настроение по легко проступающей мимике,- Айяй, я не могу радоваться тому, что отнимает у меня себя…я не согласна со всем тем балом - маскарадом, в котором я участвовала и…

- Не согласна? С чем?

- С тем, что я становлюсь рабой случая, отныне жизнь моя и не моя вовсе. Родители ищут мне жениха. Они считают, что от этого зависит моя судьба и, возможно, их тоже,- бабушка улыбнулась, с самого рождения и взросления Гертруды она знала именно эта тема и станет предметом тяжелых размышлений для ее внучки.

- Они не будут искать так, как ты думаешь. Тем более те кандидатуры, что будут нравиться отцу или матери необязательно откликнутся твоему сердцу. Ты вправе выбирать сама

- Я никого не хочу выбирать, Айяй,- Гертруда резко остановилась и слезы хлынули у нее из глаз, впервые за долгое время после дня рождения она оказалась рядом с человеком, которому могла доверить себя и свою душу полностью. Бабушка обняла ее, как никто другой она понимала это молодое сознание, что не могло поверить в правила жизни, что не могло принять их и следовать им со всей мужественностью, что не понимало вообще никаких правил.

- Все мы здесь рабы, милая,- Труди хныкала ей в грудь, у обеих было ощущение неизбежности момента,- Но что такое рабство? Ты скажешь не свобода и будешь по-своему права, но разве истинная свободна не в принятии того, что должно?!,- бабушка продолжала обнимать ее,- Со временем познания нового - это придет к тебе тоже

- Но почему же мама так настаивает…

- Для нас, для мам, готовить свою дочь к замужеству одно из самых приятных в материнстве. Одно из самых печальных, с точки зрения времени, но и самое приятное, с точки зрения рода. Отчего же ты думаешь, что ты раба?,- бабушка взяла лицо внучки в руки и ласковый взгляд полился в глаза Труди. Взгляд полный надежды, что добро живет, что есть свет в человеке.

- Даже если так, Айяй, то я должна полюбить…

- И ты полюбишь,- они двинулись дальше по тропе,- Тебе нужно отдохнуть от праздников и гостей в доме. Я скажу твоей маме, чтобы она отправила тебя на воды

- На воды, бабушка? Но чем мне может помочь эта поездка?,- у Гертруда снова накатились слезы, все сказанное ей и бабушкой виделось настолько бессмысленным, глупым, каждое слово, вылетавшее из уст, обретало форму и моментально теряло в неизбежности чувств. Езжай она на воды это не изменить то, что в конечном итоге настигнет ее.

- Не трать попусту свои слезы, для них еще будет много значимых моментов в твоей жизни. Ты только ступаешь на путь становления себя в жизни и можешь знать, что будет важным для тебя через год. Не усложняй себе жизнь мыслями о неизвестности. Сейчас ты всего лишь Гертруда. Поезжай на воды, милая, там не будет твоих родителей. Твоей матери мы преподнесем это, как совместную поездку. Я побуду с тобой там некоторое время и отправлюсь по своим делам, ты будешь предоставлена себе, это ли не радость для тебя?,- от последней фразы бабушки у Труди мгновенно зажглись глаза, то чего она так жаждала сейчас лежит прямо перед ней.

- Да, бабушка. Да и тысяча раз да, я хочу быть предоставлена сама себе.

Глава 6

Бабушка сдержала свое слово и через три недели после ее приезда вместе с Труди и верным Ральфом они ехали на воды. Все негодование, испытываемое матерью в тот момент готово было лопнуть наполненным водяным шаром об острую иголку бабушкиного сарказма, но вместо этого она терялась от испытываемой злости и при возможности (когда никто не видел) сжимала пальцы в кулак так сильно, что на ладонях проступали красные полумесяцы. История бабушки и матери Гертруды должна была бы пролиться на нее, если только она не потупив свой взор на своем внутреннем мире умела бы еще наблюдать за людьми, которые в этом нуждались. Уезжая, Труди быстро чмокнула мать и папу, пока скользящая пелена везения ускользнуть от них - не ускользнула от нее.

С момента выезда автомобиля и до его прибытия в пункт назначения, Гертруда предвкушала. Предвкушение было любимым занятием, которое она оценивала по большому достоинству нежели само событие. Труди наблюдала в окно за сменяющимся пейзажем пока не столкнулась в зеркало со взглядом Ральфа, который наблюдал за ней всю дорогу. Взгляд его говорил ей: «Я знаю все твои желания, все о чем ты думаешь», и улыбался той самой улыбкой, наполняющей людские сердце не из чего светом. Такой был Ральф: он молчал, он слушал и он наблюдал; но и он же мог вовремя подобрать необходимые слова. Айяй ценила Ральфа, а тот боготворил ее в ответ, иногда Гертруда думала, что они составили бы хорошую пару в какой-нибудь иной вариации жизни. Она предавалась разным мечтам о других, воображая самое невообразимое будущее для них и становясь в этих мечтах творцом. Ее мечтательный взгляд улавливали все и кого-то он мог раздражать недоступностью, а кого-то манить. Бабушка тоже замечала этот взгляд, но не так глубоко и достоверно, как казалось самой Гертруде.

- Теперь, Гертруда, я пробуду с тобой несколько дней и уеду,- начала бабушка за обеденным столом,- Познакомлю тебя со всеми интересными людьми и ты будешь предоставлена тому самому моменту, о котором так мечтаешь. Уединению,- она улыбнулась и бросила на внучку быстрый взгляд.

- Бабушка, может ты останешься дольше?

- Нет, дорогая, мне неловко отнимать у тебя считанные мгновения раздумий, тем более нам с Ральфом нужно ехать дальше,- Труди перевела взгляд на Ральфа, который молча ел и смотрел за каждым словом бабушки, он всегда был с ними рядом и сидел с ней рядом, ходил за ней уступая на полшага и можно было только догадываться какие истинные отношения могли их связывать, тогда как Айяй общалась с ним жестами, лишь изредка взглядами, что уловить было невозможно даже наблюдательной Гертруде.

Через несколько дней и море бабушкиных знакомств, Гертруда была вверена управляющему пансионатом, который с радостью откликнулся на просьбу приглядывать за юной особой. Обнимая Айяй на прощание в голове Гертруды молнией проскочило: «как в последний раз я ощущаю ее аромат и тепло тела». Неведомой для себя причиной она знала, что не увидит бабушку, что встреча их не состоится более и все, что у нее останется от нее – это данный момент. Однако, желание скорее остаться одной в собственном обществе перевешивало детального изучения или банального разговора об испытанном чувстве. И вот предвкушение одиночества переросло в событие. О, эти сладкие мгновения танца победы: нет ни матери, ни отца, ни брата, ни любого ею управителя. Она сама. Ликует в собственном блаженстве, настолько внутренний мир дороже окружающего. И осуждать ее нельзя за это, она еще так юна, что любая воспринимаемая ею радость единолична.

Протанцевав предоставленные ей от бабушке апартаменты она плюхнулась на кровать и погрузилась в тишину. За стрелками часов услышала ненавязчивую мелодию рояля, где-то смех, шелест листьев за окном и пение птиц, чьи-то тихие разговоры, смех. За тишиной всегда крылся шум. Улыбка сама появилась на лице, снова возвращая ее к себе. Она погружалась глубже и глубже в собственный вакуум без звуков за его пределами.

Аккуратный уверенный стук господина Бальмо вывел ее к знакомым суетам жизни. Гертруда встала, не заставляя его ждать, открыла дверь.

- Я знала, это вы,- Гертруда улыбнулась своей самой доброжелательной улыбкой, Бальмо подумал в тот момент, что юная особа так походит повадками на свою бабушку.

- Моя дорогая, я лишь пришел уведомить вас о живой музыке в ресторане по вечерам, как вы успели заметить. О концертах, за расписанием которых лучше следить у стенда в фойе пансионата. И обо мне – если я буду вам нужен вы сможете найти меня, там же, в фойе или моем кабинете,- Бальмо улыбнулся и сквозь его маленькие усики Гертруда увидела ряд мелких зубов, как у мышки.

- Это так любезно с вашей стороны,- снова улыбнулась Гертруда.

- Не забывайте и про наш сад роз, в этом году растут особенные розы, они излучают свой аромат весь день ни боясь знойной жары и проливного дождя,- добавил он уже уходя, затем в его руках из воздуха возник конверт, он протянул его ей со словами,- для Вас!

- Благодарю,- Гертруда только успела взять в руки письмо как Бальмо быстрыми шагами удалился и скрылся в ближайшем повороте. На конверте любовался знакомый почерк Айяй. Медленно Гертруда закрыла дверь и все еще не отводя взгляда от своего имени, подписанным бабушкиной рукой вспомнила недавние ощущения при прощании с ней. Она легла на кровать и поставив две руки перед собой смотрела на письмо, от которого исходил едва уловимый запах муската. Взгляд ее сверлил имя на конверте, затем строки завернутые в бумагу и наконец потолок, перед ней открылась бабушкина душа: местами раненная, местами пораженная, местами обреченная, но детская, полная запала к жизни. Она сама не понимала почему испытывала именно такие чувства к Айяй, толком ничего не зная о ней и о ее жизни, бабушка спустя не меньше два поколения была приоткрыта ей, как большая книга с загадками и тайнами, что эта книга расскажет о себе, то и останется в Гертруде, а было ли это истинной правдой…да разве существует истинная правда.

Наконец, ее девичьи раздумья прервались и руки резко без стеснения раскрыли конверт и достали письмо. Послание, в котором могло быть написано что угодно, но главное пронизанно любовью к своей внучке, ведь милейшей души Айяй давно жила на этом свете и успела увидеть разных людей в разных обстоятельствах, но нигде и никогда прежде она не видела таких, каковой была ее собственная внучка. И ей, как старшей, хотелось несомненно передать хоть часть полученных знаний, правда, она и сама понимала что бы она ей не написала, что бы она не сказала все это Гертруде известно и с малых лет глаза ее смотрят внутрь Айяй переворачивая в ней все с ног на голову. Это и решила изложить ей бабушка, а еще как она сама когда-то любила все, что могла вместить ее душа. Сила, которой бабушка некогда могла и может влиять на свою дочь уже не властна над ее внучкой, как и любого в доме, кроме силы любви, лучащаяся, к примеру, от отца Гертруды к ней и от нее к отцу.