«Тень над Лесной Рекой»

— Держи, — она бросила книгу на стол. Кожаный переплет глухо ударился о дерево. — Читай. Только руками страницы не лапай. Бумага там тонкая, пропитана солью мертвого моря. Обожжет пальцы кислотой.

Дневник выглядел старым. Слишком старым для записей человека, исчезнувшего всего несколько десятилетий назад. Корешок потрескался, кожа пошла глубокими морщинами, а металлические уголки окислились до состояния зеленоватой патины. Алексей осторожно придвинул стул и открыл обложку.

Первое, что он почувствовал — холод. От страниц тянуло могильным сквозняком, температурой погреба. Пахло йодом, старой медью и почему-то жженым сахаром.

Текст начинался без предисловий, дат или заголовков. Тонкие, бисерные буквы были выведены чернилами цвета венозной крови. Почерк был нервным, наклоненным под углом в сорок пять градусов, строки то взлетали вверх, то падали вниз, ломая линейность листа.

«14 марта. День первый после инициации. Река приняла форму куба. Это хорошо. Куб легче держать в подвале, чем сферу. Объем пространства стабилен. Температура воды держится на отметке +4 градуса Цельсия вне зависимости от времени года. Это константа перехода. Если нагреть — схлопнется. Если заморозить — станет стеклом. Я пытался объяснить это участковому. Участковый теперь состоит из воды на девяносто процентов. Его форма плаща висит на заборе. Очень аккуратно висит».

Алексей поднял взгляд на Ладу. Та сидела на корточках у печи, протирая охотничий нож пучком сухой крапивы. Движения её были механическими, отрешенными.

— Что значит «состоит из воды»? — хрипло спросил Алексей.

— То и значит, — ответила она, не поднимая головы. — Страшнов искал способ остановить энтропию. Решил, что если найти первокирпичик реальности, из которого лепится человек, его можно переклеить. Нашел. Кирпичик оказался жидким. И очень голодным.

Он снова уткнулся в текст, перелистнув страницу пальцами, стараясь касаться только полей. Буквы на следующей странице изменились. Они стали крупнее, агрессивнее, некоторые слова были продавлены так сильно, что прорвали бумагу насквозь.

«2 июня. Формула тонкой границы. Время — это не прямая. Это спираль, намотанная на ось реки. Мы движемся вдоль витков. Чтобы продлить один виток (одну ночь), нужно создать узел. Узел требует якоря. Якорем служит память. Свежая, горячая, еще не остывшая память живого человека.

Рецепт:

1. Взять предмет, имеющий форму правильного многогранника (куб предпочтительнее). Наполнить его речной водой в час, когда тени длиннее тел.

2. Опустить в воду локон волос того, чье время нужно украсть. Волос должен быть вырван с криком. Боль фиксирует частоту.

3. Добавить три щепотки соли. Соль должна быть добыта из слез вдовы, потерявшей мужа менее сорока дней назад. Если слезы недостаточно соленые, ритуал заберет зрение вместо времени.

4. Читать формулу инверсии задом наперед, глядя на собственное отражение в воде. Внимательно следить за левым глазом отражения. Если моргнет раньше правого — бежать».

Алексей сглотнул. Сухость во рту стала невыносимой. Это было не просто безумие сумасшедшего ученого. Это была точная, выверенная инструкция по каннибализму реальности. Страшнов не изучал фольклор, он препарировал законы физики, используя человеческие страдания в качестве реагентов.

— Зачем ему это? — спросил Алексей. — Продлевать одну ночь? Ради бессмертия?

— Нет, — Лада наконец воткнула нож в столешницу. Дерево тихо застонало. — Ему нужна была одна конкретная ночь. Говорят, у него здесь осталась дочь. Девочка сгорела заживо в этом доме тридцать лет назад. Ошибка пьяного печника. Искра вылетела из трещины. Страшнов тогда работал в районе, замерял радиационный фон. Вернулся к уголькам. Он хотел вернуться в ту ночь. Всего на пару часов. Успеть закрыть заслонку. Или хотя бы посмотреть ей в глаза, пока они не лопнули от жара.

Лада говорила ровно, монотонно, но её пальцы, сжимающие рукоятку ножа, побелели от напряжения.

— Проблема в том, что река ничего не дает даром. Закон сохранения массы работает везде. Хочешь растянуть секунду своего счастья — возьми год жизни у кого-то другого. А лучше — десять. Собери побольше чужих имен, свяжи их узлом, сожги их лица в своей памяти, чтобы согреть свою одинокую ночь.

Она встала, обошла стол и нависла над плечом Алексея. От неё пахло дымом, потом и дикой мятой.

— Листай дальше, — велела она. — До главы «Сдача нормативов».

Алексей послушно перевернул страницу. Бумага здесь была другой — плотной, глянцевой, похожей на пластик. Чернила на ней высохли бурой коркой. Текст шел вкривь и вкось, заполняя даже поля.

«Они начали отвечать. Сегодня приходили трое. Стояли за окном. Форма расплывчатая, лиц нет, но погоны различимы. Капитан и два рядовых. Сорок третий год. Ждут приказа. Я сказал им, что приказа не будет. Война закончилась. Они спросили, какое сегодня число. Я соврал. Сказал, что первое января. Они поверили. Ушли строить ледяную переправу через крыльцо.

Я собрал достаточно материала. Три банки со временем. Семнадцать забытых детских имен. Один зуб мудрости старухи Игнатьевны (она все равно его выплюнула).

Завтра ночью я открою шлюз. Я вернусь в июль. В тот день, когда мы собирали землянику за баней. Яблоки-дички били нас по головам. Нужно успеть поймать момент до дождя. Если пойдет дождь, формула растворится.

Главное — не забыть выпить отвар забвения ДО того, как войдешь в круг. Если останешься в полном сознании, Тень архива примет тебя за бракованный файл. Вырежет нервную систему и оставит бродить по лесу, считая собственные шаги до бесконечности».

— Отвар забвения, — повторил Алексей, отрываясь от чтения. — Мухоморы?

— Белена, дурман и толченое стекло, — поправила Лада. — Чтобы мозг вскипел и осыпался пеплом. Страшнов понимал: если помнить себя целиком, переход разорвет душу. Нужно стать полым. Тогда река пропустит тебя сквозь мембрану времени, как вода пропускает пузырь воздуха.

Внезапно дневник дернулся под рукой Алексея. Сквозняк в избе поменял направление — теперь он дул не от окна к двери, а снизу вверх, от подпола к потолку. Буквы на открытой странице начали медленно оплывать, превращаясь в черные тягучие капли. Они стекали вниз, образуя на чистой следующей странице новый рисунок.

Это была карта. Схематичный набросок деревни Лесная Река, выполненный дрожащей рукой. В центре стоял дом бабы Зины. От него расходились концентрические круги. На самом дальнем круге, глубоко в лесу, стояла жирная точка, помеченная крестом. Рядом шли расчеты углов и азимутов.

— Лаборатория, — выдохнула Лада. — Старая земская управа. Там каменные подвалы. Идеальный куб для фиксации пузыря времени. Он построил машину из костей леса.

Карта на странице мигнула. Жирный крест начал пульсировать красным светом, совпадая с ритмом ударов сердца Алексея. Бух-бух. Бух-бух. Звук отдавался в столешницу, в ножки стула, в саму землю под фундаментом избы.

— Он оставил нам приглашение, — прошептала Лада. — Или наживку.

Алексей попытался захлопнуть книгу, но пальцы не слушались. Кожа обложки вдруг стала мягкой, податливой, как разогретый воск. Она начала затягивать ладонь внутрь, проникая между пальцами, обжигая не жаром, а абсолютным нулем.

— Морская! — прохрипел Алексей, пытаясь вырвать руку. — Помоги!

Лада не двинулась с места. Она смотрела на борьбу человека с книгой абсолютно спокойно, скрестив руки на груди.

— Борись сам, писатель, — сказала она. — Это проверка доступа. Книга чувствует твой страх. Страх для неё — это открытое окно. Влей туда злость. Скажи ей, что твои воспоминания воняют дешевым кофе и тебе не жалко ими делиться, потому что они фальшивые. Архив ненавидит подделки.

Алексей зажмурился. Паника парализовала волю. Он чувствовал, как бумажная масса ползет выше по запястью, как холодный типографский запах заполняет легкие.

И тут вспышкой пришла мысль о редакторе. О толстом, потном мужике в кабинете с окнами на Садовое кольцо, который требовал «эксклюзива с гнильцой», прихлебывая латте с кокосовым молоком. Вспышка чистого, незамутненного презрения.

— Да подавись, — вслух процедил Алексей.

Он перестал тянуть руку на себя. Вместо этого он резко расслабил кисть и всей массой тела ударил ребром ладони по переплёту, вбивая захваченную руку глубже, а затем совершая крутящее движение, словно выламывал рычаг.

Раздался влажный хруст. Не сломанной кости, а разрываемой плоти.

Книга взвизгнула. Высокий, ультразвуковой звук, от которого зазвенела люстра под потолком, а стекла в окнах пошли сеткой мелких трещин. Черная субстанция отпрянула от руки Алексея, втягиваясь обратно под обложку. На коже остался белый, идеально ровный отпечаток шестеренки — след ожога, где каждая линия была словом, которое он успел прочитать.

Алексей рухнул на пол вместе со стулом, тяжело дыша. Левая рука онемела и пульсировала тупой болью. На столе дневник лежал неподвижно. Обложка снова стала твердой, старой кожей. Никакой карты. Никаких подтеков. Только девственно-чистая страница.

Лада подошла ближе. Наклонилась, взяла его за подбородок двумя пальцами и бесцеремонно осмотрела лицо.

— Зрачки одинаковые, — констатировала она. — Рефлексы есть. Руку подними.

Он поднял правую руку. Левую пришлось помочь поднять второй рукой — плечо отказывалось работать.

— Нейропатия временная, — вынесла вердикт Лада. — Пройдет к вечеру. Или нет. Как повезет. Добро пожаловать в клуб читателей, Алексей. Теперь библиотека знает твой почерк.

Она отошла к печи, достала из-за кирпичей граненый стакан и мутную бутыль без этикетки. Налила прозрачную жидкость, остро пахнущую анисом и спиртом.

— Пей. Два глотка. Это не поможет руке, но склеит края твоей личности. Ты сейчас немного рассыпался, когда орал на книгу.

Алексей принял стакан. Стекло лязгнуло о зубы. Жидкость обожгла пищевод, прокатилась горячей волной до желудка и там взорвалась фейерверком. Мир вокруг мгновенно приобрел плотность. Цвета стали ярче, звуки — четче. Онемение в руке начало отступать, сменившись тысячей иголок.

— Спасибо, — просипел он, возвращая стакан.

— Не благодари, — Лада убрала бутыль. — Я спасаю не тебя. Я спасаю статью. Редактор расстроится, если главный герой превратится в набор цифр на первой странице.

Она села обратно на свой стул, положив ногу на ногу. Резиновый сапог оставлял грязный след на чистом полу.

— Суть проста, — продолжила она, глядя куда-то сквозь стену. — Страшнов нашел способ обмануть смерть. Не жить вечно, а именно обмануть. Поставить подножку секундомеру. Для этого нужен аккумулятор колоссальной емкости. Таким аккумулятором является место массового горя. Война — идеальный вариант. Кровь ушла в песок, песок стал магнитом. Он выстроил в старых подвалах управы контур. Медные шины, впаянные в известняк. Сердечник из черепов тех самых дезертиров.

— Зачем? — спросил Алексей. Голос вернулся, став низким и бархатным от алкоголя. — Зачем продлевать одну ночь?

— Потому что время нелинейно, — терпеливо объяснила Лада, словно учительнице тупому ученику. — Оно идет рывками. Между рывками есть щели. Микропаузы. Страшнов научился ставить распорку в эту щель. Когда мир делает следующий шаг вперед, его лаборатория остается в предыдущей секунде. Внутри пузыря — вечное лето. Вечный вечер того дня. Но чтобы поддерживать купол, нужны жертвы. Постоянный приток свежего времени. Каждые семь лет, когда звезды сходятся нужным образом, Река пересыхает настолько, что обнажается кабель заземления. Купол расширяется. Захватывает окраины. Те, кто попадает в зону расширения, теряют память — их время высасывается в батарею лаборатории. А те, чьи имена записаны в главном реестре... — она постучала ногтем по обложке дневника, — ...они приходят сами. Их зовут. Им обещают вернуть украденное. Отец получит сына, жена — мужа. На одну ночь. А утром обнаружат, что отдали ради этой встречи всё остальное свое прошлое.

Лада замолчала. В углу избы что-то зашуршало. Домовой, которого она выкуривала травой, видимо, прятался за сундуком и теперь решил напомнить о себе, уронив моток шерсти.

— Ритуал повторить нельзя, — внезапно жестко сказала Лада, поворачиваясь к Алексею. Глаза её потемнели до цвета старого гудрона. — Записи в книге — это ловушка для дураков. Формула написана с ошибкой. Намеренной. Любой городской идиот с дипломом химика, прочитав это, захочет славы. Он спустится в подвал, смешает соль со слезами, начнет читать задом наперед...

— И что случится? — подался вперед Алексей.

— Получит свою продленную ночь, — усмехнулась Лада, и улыбка сделала её лицо хищным, почти нечеловеческим. — Ровно двенадцать часов абсолютного кайфа. Он сможет разговаривать с мертвыми, менять прошлое, дышать под водой. А на тринадцатом ударе часов кислота, которой пропитан текст книги, вступит в реакцию с его слюной. Кожа сойдет лоскутами за минуту. Кости станут мягкими, как вареная рыба. Он не умрет. Он просто вытечет из собственной кожи на пол студенистой массой, сохранив при этом полное, кристально чистое сознание. И будет валяться в темноте годами, чувствуя, как крысы отгрызают ему уши. Потому что Тень архива не любит самозванцев. Вход в архив стоит дорого. Платить нужно не памятью. Платить нужно формой. Своей собственной геометрией.

Она поднялась. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном окончательно рассвело, но солнце казалось мутным пятном, затянутым молочной пленкой.

— Страшнов знал это, — тихо сказала она в стекло. — Поэтому он пил отвар. Он выжег себе память добровольно, превратившись в чистый лист. Пустая флешка. Река таких не ест сразу, пробует на вкус долго. Он купил себе лишние годы, гуляя по краю ямы. Но яма всегда шире шага.

Лада отвернулась от окна. Её лицо снова стало непроницаемой маской.

— Одевайся теплее, — приказала она. — Пойдем показывать тебе главную достопримечательность.

— Куда? — насторожился Алексей.

— В лабораторию, — просто ответила Лада. — К тому самому кресту на карте. Черепа дезертиров должны неплохо смотреться в кадре твоего фотоаппарата. Раз уж статья всё ещё пишется, нужно давать фактуру. Только учти: внутри круга время течет иначе. Каждая минута там — это примерно неделя голода здесь. У нас есть около часа реального времени, прежде чем твоя печень решит, что тело умерло. Иди собери аптечку. И выброси зажигалку. Огонь в замкнутом контуре ведет себя непредсказуемо. Может превратить тебя в плазму.

Она вышла в сени, громко хлопнув дверью. Щеколда опустилась сама собой, отрезая путь к отступлению.

Алексей остался сидеть на полу. Он посмотрел на свою левую руку. Белый отпечаток шестеренки на коже медленно наливался синевой, становясь похожим на сложную схему микросхемы. Он поднес руку к лицу. Металлический привкус во рту усилился. Где-то глубоко в мозгу, в секторе, отвечающем за базовую математику, щелкнул невидимый переключатель.

Четыре умножить на четыре. Шестнадцать.

Но рядом с этим ответом возник другой. Холодный, точный, написанный кровью на внутренней стороне век.

Семью восемь — цена входа.

Он поднялся, пошатываясь. Реальность больше не текла по швам. Она трещала, как сухое стекло под ногами.

Глава 4. Шорохи у дома.

Солнце село за лесом неестественно быстро, словно кто-то наверху просто задвинул тяжелую бархатную штору. Сумерки в Лесной Реке длились недолго — буквально десять минут вязкой, лиловой полутьмы, после которых наступала абсолютная, осязаемая чернота.

Алексей сидел за столом при свете керосиновой лампы, которую раздобыла Лада перед тем, как уйти к себе на другой конец деревни. Стекло лампы было старым, неровным, и пламя внутри него постоянно подрагивало, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. После визита в лабораторию Страшнова прошло около четырех часов реального времени, но Алексею казалось, что минули сутки. Отпечаток шестеренки на левой руке перестал быть просто ожогом; теперь это место пульсировало в такт ударам сердца холодным синим светом, едва заметным сквозь рукав рубашки.

Он пытался работать. На столе лежал блокнот, дешевая шариковая ручка и диктофон. Но писать о фольклорных мотивах или «нехороших местах» не получалось. Любое слово, касающееся бумаги, казалось фальшивым. Факты были слишком громоздкими для газетного очерка: спрессованное время, люди из мха, системный администратор архива с шестипалой рукой. Редактор сожжет такой текст вместе с автором.

Отложив ручку, Алексей встал и подошел к окну.

Стекло было ледяным, хотя печь протопили всего час назад. Он прижался лбом к холодной поверхности, пытаясь разглядеть тропинку. Снаружи висел туман. Не обычный утренний пар над рекой, а плотная, шевелящаяся белесая масса, которая облизывала стекла первого этажа, оставляя на них влажные, слизистые разводы. Видимость ограничивалась пятью метрами. Дальше всё тонуло в молочной пустоте.

Именно оттуда, из этой пустоты, пришел первый звук.

Тук.

Глухой, тяжелый удар по внешней стене дома.

Алексей замер. Сердце пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в желудок, забившись там пойманной птицей. Это не был треск дерева от перепада температур. Звук имел четкую геометрию. Кто-то целенаправленно ударил в бревно тяжелым тупым предметом. Примерно на уровне его головы.

— Крыса? — вслух спросил Алексей сам у себя. Голос прозвучал жалко, сорвавшись на высокой ноте. — Барсук?

Чтобы доказать себе собственную смелость, он заставил себя подойти к печи. Кочерга стояла в углу. Тяжелый кусок витого железа. Хороший аргумент против любого барсука. Алексей взял её, чувствуя, как ладони мгновенно вспотели. Металл показался странно мягким, почти пластилиновым под пальцами.

Он вернулся к окну.

В тумане ничего не двигалось. Стояла та самая звенящая тишина, которая бывает только в склепах. Алексей постоял еще минуту, убеждая себя, что дом старый, древесина сохнет, дает усадку, звуки естественны.

Шурх-шурх. Скрррип.

Звук шел уже не снаружи. Теперь он раздавался прямо над головой, на чердаке.

Кто-то медленно, очень аккуратно волок по доскам тяжелый мешок. Или тело. Песчинки сыпались через щели в потолке прямо на клеенку кухонного стола. Одна упала Алексею на щеку. Она была теплой и пахла озоном — точно так же, как воздух после удара молнии.

Страх сменился глухим, иррациональным раздражением. Этот лес играл с ним, как кот с мышью. Сначала пугает призраками, потом швыряет дневники, теперь изображает классический хоррор-аттракцион со скрипами в ночи. Хватит.

Алексей перехватил кочергу поудобнее, перехватив её ближе к концу, чтобы размах был шире, и решительно направился к входной двери. Если там стоит медведь или пьяный местный шутник — пусть пеняет на себя. Ему нужен был контакт. Настоящий, физический ужас, который можно потрогать, разбить лицо, сломать нос. Что-то материальное, что вернет миру плотность.

Щелкнула железная щеколда. Дверь открылась с натужным скрипом, выпуская наружу узкую полоску желтого света и глоток сырого, холодного воздуха.

На крыльце никого не было.

Плотный слой тумана скрывал ступени целиком. Казалось, если сделать шаг вперед, то нога провалится в никуда. Алексей стоял на верхней ступеньке, сжимая кочергу, и вслушивался.

Справа, из-за угла дома, где находилась пристройка-сени, донесся отчетливый звук шагов.

Хлюп. Хлюп.

Мокрые босые ноги ступали по грязи. Медленно. Размеренно. Словно идущий никуда не торопился. Он обходил дом по периметру.

Алексей занес ногу, чтобы спуститься, проверить, поставить точку в этом спектакле. И в этот момент лампочка в сенях лопнула с тихим хлопком «пф-ф». Комната погрузилась во тьму, освещаемая только тусклым багровым мерцанием из жерла печи.

И тут страх наконец догнал его. Не липкий, панический ужас болота, а холодный, профессиональный, расчетливый инстинкт выживания.

Он захлопнул дверь. Задвинул массивную щеколду. Железо лязгнуло громко, отрезая внешние звуки. Наступила тишина.

— Хорошо, — прошептал Алексей, прислоняясь спиной к двери. — Сидим дома. Играем в крепость.

Он прошел обратно в комнату. Печь давала достаточно света, чтобы видеть очертания мебели. Алексей поставил кочергу рядом с креслом, сел и попытался взять себя в руки. Нужно дышать. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Как учила Лада. Нос втягивает холодный металл...

Бум-м-м.

Вся избушка содрогнулась. Удар пришелся ровно в центр фасадной стены, прямо под подоконником. Будто великан со всей дури врезал огромным тараном. Со стола полетела на пол алюминиевая кружка. Керосинка качнулась, фитиль зачадил, выбросив струйку копоти.

Дом дышал.

Алексей понял это внезапно, глядя на стену напротив. Бревна. Они никогда не бывают идеально статичными, но сейчас они двигались. Огромные вековые сосны, сложенные в венец, медленно расширялись и сужались. Щели между ними то сходились на сантиметр, то расходились, обнажая черную подкладку утеплителя. Избушка бабы Зины работала гигантскими мехами. Она вдыхала туман снаружи и выдыхала внутрь запах гнили и сладковатый аромат тлена.

— Так не бывает, — сказал Алексей в пустоту. — Дерево не может сокращаться. Это мышцы.

Стена слева от него начала прогибаться внутрь. Медленно, плавно, словно сделанная из толстой резины. Обои с выцветшими розами пошли складками. Гвоздь, на котором висела старая фотография хозяев (мужчина в кепке и женщина с ребенком), выскочил из дерева с сухим треском. Рамка упала лицом вниз.

Алексей вскочил. Ноги стали ватными. Он схватил кочергу.

Стена продолжала движение. Теперь она напоминала спину огромного зверя, который пытается пролезть в тесную конуру. Между бревнами выступила густая, черная жидкость, похожая на деготь. Она капала на пол, прожигая в краске ровные круглые дырочки с шипением.

— Я уйду! — крикнул Алексей, выставляя кочергу перед собой, как распятие перед вампиром. — Слышишь?! Завтра же утром! Я сожгу твой дневник! Только прекрати!

Движение остановилось.

Спина зверя замерла. Черная жижа перестала течь. На секунду воцарилась идеальная геометрия — стена снова стала плоской, углы вернулись к девяноста градусам.

А затем бревна начали стонать. Низкий, утробный звук, переходящий в инфразвук. Зубы заныли, пломбы в дальних зубах отозвались острой болью. Дом вибрировал всем своим фундаментом.

Алексей понял: это не предупреждение. Это оценка. Лес проверял его предел прочности. Сколько страха можно выжать из одного городского жителя, прежде чем тот начнет размазывать слюни по полу? Судя по вибрации — много.

Кочерга вдруг стала невыносимо тяжелой. Алексей посмотрел на свои руки и похолодел. Железо начало деформироваться. Витой стержень оплывал, как восковая свеча, стекая густой серебристой лужицей на половицы. Тепла не было. Был процесс распада материи под давлением чужеродной воли. Через пять секунд в его руках осталась лишь короткая, острая игла длиной в палец, покрытая черной слизью. Всё остальное впиталось в доски пола.

— Понятно, — прохрипел Алексей. — Физическое воздействие отклонено.

Он бросил бесполезную иглу. Та воткнулась в дерево вертикально, войдя на три сантиметра, словно выстреленная из ружья.

Нужно менять тактику. Если физика здесь подчиняется правилам сна, значит, нужно действовать правилами сна. Не бежать. Не прятаться. Наблюдать.

Он отошел от дышащей стены подальше, к печи. Сел на табурет, положил руки на колени ладонями вверх. Демонстрация открытости.

— Я слушаю, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты хочешь, чтобы я остался. Я останусь. До утра. А завтра мы поговорим с твоей Морской. Договорились?

В ответ стена за его спиной издала звук, похожий на мокрый поцелуй.

Алексей резко обернулся.

Обои исчезли. Вместо них была сплошная гладкая поверхность цвета сырого мяса, покрытая сеткой синих вен. По ней пробегала судорога. Прямо по центру, на уровне глаз, начала формироваться впадина. Две темные ямы, окруженные складками плоти.